Биврёст: шаткая дорога над краем бездны

Лоскутные паруса на горизонте появились ещё на рассвете. Себьёрн вышел к берегу степенно и с достоинством, как подобает уверенному человеку. Прищурил один глаз, всматриваясь, что на форштевне. Дракон был снят, и Себьёрн выдохнул: родные корабли возвращались к родным берегам. К полудню два драккара, истрёпанные северными ветрами и океанскими штормами, но не сломленные, ошвартовались у пристани, тут же наполнившейся шумом и радостными вскриками. Их ждали, их боготворили. — Себьёрн! Крепкое рукопожатие и открытая улыбка — вот чем одарил его вернувшийся конунг, Миккель Острозубый, гроза морей и названный брат. — Ну, как тут? — Всё в порядке. Как ты? — Себьёрн покосился на его руку, почти безжизненно висящую на кожаной перевязи. — Был шторм, и не один, но всё прошло, — коротко ответил Миккель, раздвигая своих дружинников, хвастающихся добычей, и начал командовать разгрузкой. Себьёрн поспешил за ним. — В следующий поход иду с вами. Сколько можно сидеть на берегу, будто я безрукий-безногий калека? Моя голова давно зажила, — он коснулся шрама, оставленного вражеской секирой, даже не поморщившись. — А кто будет следить за порядком здесь? — голос Миккеля звучал сурово, но в глазах мелькнула видимая лишь Себьёрну растерянность: конунг справедливо доверял ему больше остальных. — Себьёрн, смотри! — хлопнул его по плечу Якоб. — Китовый ус! Оставили себе на память. — А это? — Рог единорога, — подхватил Хакан. Себьёрн недоверчиво хмыкнул. Други его любили подшутить, да и сам он был не дурак развести глупцов. — Рассказывай эти бредни купцам. — Это бивни громадных рыб, которые умеют дышать. Мы научились ловить их возле Зелёного острова, — небрежно пояснил Миккель, оглядывая родную северную землю. — Франки отвалили за них много золота, — Хакан рассмеялся, повертел рог в руках, ткнул им Якоба, — поверили, глупенькие, что эти штуки и в самом деле единорожьи. — Эй, хирдманы, давайте живее! Пленных к скотине, награбленное поближе, под охрану. Помойтесь, приведите себя в порядок, как подобает воинам. Завтра отправимся к ярлу. Себьёрн! — Миккель, раздав указания, поманил его к себе, отвёл в сторону. —Присмотри за рабами, там есть слишком дерзкие. Себьёрн кивнул. Миккель поддёрнул накидку из волчьей шкуры и едва заметно захромал к своему дому. Дружина была довольна, но Себьёрн видел — их конунг опять не нашёл то, что искал. Всё у него было: и богатство, которое он не ценил, и кусок плодородной земли, и верный хирд, и женщины. Чего не хватало? Себьёрн пожал плечами и продолжил следить за разгрузкой.

***

— Разреши? Миккель толкнул дверь отдельного дома, где возжелала жить его жена Сольвейг. Они поженились, когда ей едва исполнилось восемнадцать, а ему было уже двадцать три, тот самый возраст, когда норманну полагалось жениться, чтобы не прослыть «мужчиной, что бежит от женских прелестей». Миккелю было всё равно, и он выбрал первую девушку, взгляд которой поймал на пиру. На ту пору у него не было ни дома, ни земли, ни наследства. Лишь мешок награбленной монастырской утвари, который он и отдал в качестве выкупа. Сольвейг, весёлая, смелая, сумасбродная, влюбилась и пошла за Миккелем, сражаясь и ободряя. Он восхищался ей и, может, тоже был когда-то влюблён, но опасался чрезмерного свободолюбия и старался держать на вытянутой руке. Страсть быстро утихла, а любовь так и не зародилась. — Здравствуй, муж мой, — Сольвейг, красивая, черноволосая, густобровая, шурша юбками, выплыла ему навстречу. — Что нового в западных землях? — Да… Всё как обычно, — Миккель неспеша стянул верхнюю одежду. Сольвейг села рядом, призывно оголила плечо. — Не надо это… Прекращай. Я просто зашёл узнать, как твоё здоровье. — Опять пойдёшь к рабам? Привёз себе новые игрушки для развлечений? — Молчать! Моё дело. Ты же помнишь наш уговор? Каждому своё. Земля и скот приносят прибыль? — Приносят, — Сольвейг потупилась. Миккель в самом деле передал ей всё, что смог накопить, и добился, чтобы на тингах её представлял Себьёрн, на равных условиях с другими бонгами. — Дай поесть, и я уйду. Много месяцев питался одной солониной да рыбой. Она пошла к очагу, загремела посудой. Миккель с удовольствием откинулся на спинку скамьи, откашлялся, отбросил назад длинные тёмные волосы. — Ешь, — Сольвейг поставила перед ним миску дымящейся наваристой похлёбки. — Говорят, ярл недоволен твоим походом. Тебя не было слишком долго. — Он успокоится, когда увидит, сколько всего мы привезли, — Миккель впился острыми осколками зубов в краюшку свежего хлеба. Поел, мягко обнял Сольвейг и вышел на улицу. Там рассыпалась звёздами осенняя холодная ночь. Пахло дымом и морем. Совсем скоро начнётся зима, долгая и суровая, и ему придётся сидеть на месте. Миккель вздохнул. Он любил походы, любил драки и приключения и потому ненавидел спокойную зиму, когда светало всего на пару часов в сутки. Последив мечтательно за падающими звездами, Миккель пошёл посмотреть, хорошо ли разместили пленников. При виде его те сгрудились в кучу и замерли. Миккель с тоской осмотрел их и нахмурился. Ему никогда не нравилось обращаться с людьми так же, как со скотиной, но другого выбора не было: рабы очень хорошо продавались, и ярл требовал привозить их из каждого похода. «Это враги, чужеземцы, иноверцы», — напомнил он сам себе и поманил пальцем сидевшего в углу на корточках молодого красивого парня. — Идём со мной. Тот встал, покорно дрожа, и Миккель понял, что проблем не будет. Увёл в подобие парной, спрятанной подальше от глаз и на славу протопленной Себьёрном, приказал раздеться. Парень был очень хорош: строен, упруг, податлив. — Ты будешь сегодня моей женщиной, — твёрдо сказал Миккель, не заботясь о том, что парень не знает их языка, притянул его к себе за шею, поставил на колени и плеснул кипятком на камни. — Постарайся, если твоя жизнь тебе дорога. Он всегда брал то, что хотел, и никто не смел перечить ему. Утром вместе с верными хирдманами, отоспавшимися в объятиях жён и наложниц, Миккель отправился на тинг. Навьюченные лошади медленно шли вглубь края. Миккель расслабленно покачивался в седле и жмурился в лучах утреннего солнца. Молодой пленник, разделивший с ним ночью постель, плёлся позади всех. Миккель пожалел бы его, да давно растерял все человеческие чувства, похоронив их в далёкой юности. — Твоих рук дело? — спросил Себьёрн. Миккель покосился на него и засмеялся. Такие вольности прощались только ему да Гюнтеру, но тот дорожил своей жизнью и чаще молчал. — Не рук. Если ты понимаешь, о чём я. — С огнём играешь, Мик, — Себьёрн перешёл на шёпот, и у Миккеля неприятно засосало под ложечкой. — Ярл Гарольд давно копает под тебя. --- Он ничего не сделает мне. Кто будет ходить на его драккарах? Лучшей команды, чем наша, не найти, — Миккель отмахнулся, но задумался. Давно пора что-то менять. Сколько можно служить ярлу, который ценит тебя меньше, чем следовало бы? К вечеру добрались до места. Глаза ярла Гарольда светились жаждой богатства. С большой неохотой он оставил Миккелю и его хирду причитающуюся им долю и пригласил на пир. Столы ломились от яств: зажаренный на вертеле поросёнок, покрытая румяной корочкой птица, традиционные рыбные блюда, тушёные овощи, чаны пива и медовухи. Миккель, не церемонясь, сел по правую руку от Гарольда, и завёл разговор о будущих походах. Тот отвечал неохотно, сквозь зубы, и почёсывал редеющие на макушке волосы. Миккель опрокинул в себя кружку пива, обернулся и вперился взглядом в девушку, что прислуживала Гарольду. Не может быть… Те самые голубые глаза, широкие скулы, ямочки на щеках. Давние-давние воспоминания болезненно всколыхнулись в груди. Если б Андрей вырос, он мог бы… Миккель уронил локтём кружку и даже не заметил. Он долго смотрел на неё и видел совсем другого человека. Это было… Плохо? Чудовищно? Может, это бог Локи смеётся над ним? Впрочем, плевать. — Пленники не порченные? — спросил его Гарольд. — Самые лучшие, — рассеянно ответил Миккель, не выпуская девушку из поля зрения. — Сильные, как быки, и послушные, как пастушьи псы. — Не хочешь кого-то оставить себе? — Гарольд и его приближённые гаденько захихикали. — А то живёшь один при живой жене. А зима длинная… — Нет. Я хочу себе вот эту девушку. Твоя рабыня? Я покупаю. — Девушку? Хельга не продаётся, — категорично заявил удивлённый Гарольд. — Я сам ещё не наигрался ей. А тебе ни к чему. Или я не прав? Миккель прищурился и вгрызся в баранью ногу. Он всё решил для себя. Невозможно было отпустить эту Хельгу, так похожую на Андрея, которого он не смог забыть, даже став жёстким и бескомпромиссным конунгом. — Предлагаю поединок. — Хольмганг? Из-за рабыни? — расхохотался Гарольд. — Ты совсем тронулся умом, Миккель. Тем более, твоя рука… — Моя рука — моя проблема. Ты же не откажешься? Не захочешь, чтобы тебя называли нидингом? Гарольд побледнел, к Миккелю пробрались обеспокоенные Себьёрн и Гюнтер, схватили за здоровое плечо, яростно отговаривая. — Хольмганг, — упрямо повторил Миккель, поднимаясь и сжимая эфес парадного меча. — Вызываю тебя, ярл Гарольд, сын Бьорна. — Принимаю вызов, Миккель, сын Георга. До первой раны, — еле разлепил пересохшие губы Гарольд и часто-часто закачал головой. Хельга растерянно переводила взгляд с одного викинга на другого, явно ничего не понимая. В зале воцарилась полная тишина. Через час противники встретились снаружи, окружённые викингами. Никто раньше не смел вызывать на бой Гарольда, уважаемого и могущественного, и лишь Миккель осмелился сделать это, да ещё из-за такой мелочи. Недаром его всегда считали странным и непонятным. Миккель поправил шлем, встал в боевую стойку. Бой был медленным и осторожным. Гарольд хитрил и извивался, ждал ошибки Миккеля, морщившегося от боли в повреждённый руке. Но Миккель, закалённый боями, ткнул его первым. Чиркнул легонько по незащищённому боку, разрывая меховую ткань. — Рана! — воскликнули те немногие, что поддержали Миккеля. — Царапина, — согласился Гарольд и засмеялся противным дробным смехом. — Ты победил. А вот и твоя награда. Он толкнул в его объятия дрожащую Хельгу и сказал тихо, у уха. — Я запомню эту выходку, Миккель. — Я мог бы убить тебя, — резко ответил Миккель. — Помни об этом, когда захочешь пойти против меня. Он вернулся в хутор вместе с Хельгой, сидевшей на коне впереди него. Он всегда брал то, что хотел.