Биврёст: шаткая дорога над краем бездны

Гюнтер забрался с ногами на длинную скамью в главном доме и украшал резьбой столбик новой кровати Хельги. Миккель совсем тронулся умом, поселил рабыню рядом с собой и обращался с ней лучше, чем с женой. Похоже, даже спал. Гюнтер по-доброму усмехнулся. Он много чего замечал, но помалкивал. Болтать — себе дороже. Его уважали и боялись, за это, да ещё за то, что был умелым воином и искусным рукастым мастером: резчиком, столяром, плотником. Рядом плюхнулся Хакан, весь пропахший рыбой и морской солью. Протянул к очагу холодные красные руки, встряхнулся, как лось, вброд переплывший реку. Прокашлялся, посопел. Явно хотел почесать языком, но опасался гнева Гюнтера. — Ну чего случилось? Говори, раз пришёл, — он отложил нож, провёл ладонью по своим коротким волосам. Гюнтера не волновало, что такие причёски носят только рабы. Он стригся так, как ему было удобно, и все насмешки отлетали от него, как камни от щита. — Я слышал сейчас на рыбалке, совершенно случайно, — торопливо уточнил Хакан, и Гюнтер хмыкнул, — как Миккель говорил Себьёрну, что ранней весной отправится в Гардарику. То есть, мы все туда отправимся. Это… Это ведь была шутка? Гюнтер покачал головой, отбивая ногой ритм. Молодой Хакан присоединился к их хирду несколько зим назад и до сих пор не выучил характер Миккеля, хотя тот и был прям, как древко копья. А Гюнтер знал его с детства. Миккель раньше всех из округи ушёл от отца, несколько лет ходил наёмником на запад, стал известным конунгом и набрал себе дружинников из числа верных друзей. — Миккель никогда не шутит такими вещами. Если он сказал, что мы двинем в Гардарику, значит, так и будет. — Но ведь… Говорят, там сейчас ничего нет? Сожжённые разрушенные села, войны между племенами. Даже торговые пути на юг теперь идут по-другому, через Кёнугард. Зачем ему это надо? — Я не знаю. Но пойду за конунгом, куда он скажет. Я люблю своё дело. А ты, Хакан, помалкивай про то, что слышал. Даже у деревьев есть уши. Хакан вдруг посмурнел, пятнами заливаясь розовой краской. — А что, нельзя было, да? Я уже… Много кому… Гюнтер шёпотом грязно выругался, но злиться не стал. Не получалось. Нравился ему Хакан: нескладный, очень умный и хитро-наивный. — Больше не болтай. Через пару дней явились люди ярла, погрузились на драккары и перегнали их к другой пристани. Разъярённому Миккелю был озвучен устный приказ: аренда кончилась, собственность ярла Гарольда возвращается хозяину. С неба падали густые снежинки, растворялись в сером студне моря. Миккель весь день просидел на краю утёса, а под вечер пришёл к Гюнтеру. — Сможем построить свою лодку? Большую, чтобы все поместились. — Такую, на которой можно дойти до Гардарики? — Гюнтер развёл руки в стороны под удивлённым взглядом конунга. — Если секрет знают двое, он быстро становится известен всем. Миккель оскалился и рассмеялся, хлопнул Гюнтера по плечу. — Так ты со мной? Гюнтер кивнул и пошёл в лес выбирать подходящие сосны. На присоединившегося Хакана посмотрел выразительно и молча сунул ему в руки топор. Работа кипела всю зиму, и к весне на сходнях гордо светлел оструганными бортами новый драккар. На берегу выставили караулы, боясь подлянок ярла Гарольда, и, после череды яростных споров, начали готовиться к долгому походу. Вернее, переезду. Никто не знал, вернутся ли они назад.

***

Сольвейг сидела на краю кровати, костяным гребнем расчёсывала свои длинные чёрные волосы. Миккель был здесь же, развалился на мягкой перине и из-под длинных ресниц наблюдал за Хельгой, что разминала ему ноги. Много чего случилось за длинную холодную зиму. Когда Миккель привёл в дом новую рабыню, Сольвейг сдержанно обрадовалась: ещё одна помощница в огромном хозяйстве усадьбы никогда не помешает. Когда Миккель стал таскать её к себе в большой дом, в занавешанный угол, который должен был быть хозяйской спальней, Сольвейг закрыла на это глаза. Она помнила про договор. Когда Хельга, вся в слезах, прибежала в женский дом, и долго не могла успокоиться, Сольвейг разозлилась. — Он… Он будто ищет во мне кого-то другого, — всхлипывала девушка, путаясь в словах чужого языка. — Так странно смотрит… Я боюсь его. А как узнал, что я из Гардарики, и что у меня был старший брат, то совсем… Ушёл куда-то, и теперь боится прикоснуться. И опять смотрит. Сольвейг, как могла, успокоила ни в чём неповинную девушку, которой угораздило попасть в загребущие лапы её сдвинутого муженька. — Оставайся здесь. Я не дам тебя в обиду, — Сольвейг гладила её по белокурым волосам. — Миккель хороший человек, добрый и справедливый. Просто очень увлекающийся, непостоянный. Видишь, как мы с ним живём? Не бойся, я с тобой. Сольвейг странно тянуло к молоденькой наивной Хельге, совсем не такой, как суровые северные жёны хирдманов, её подруги. Миккеля можно было понять. Сольвейг спустила ладонь с волос на мягкую девичью спину, склонилась к уху, ласково нашёптывая. Раз уж Миккелю позволено делать всё, то и она будет делить своё ложе с тем, с кем захочет. Вскоре Сольвейг впала в совершеннейший ступор: Миккель объявил, что отправляется в Гардарику и всех берёт с собой. Она была против. Вовсе не хотелось оставлять землю, скотину, хозяйство, родичей и отправляться в чужой край просто потому, что Миккелю взбрело это в голову. — Ты был там хоть раз, в Гардарике? — как могла, отговаривала она его. — Там дикие племена, беднее нас. — Был, — неожиданно ответил Миккель. — Я должен туда вернуться. — Зачем? Вопрос повис в морозном воздухе. — Я могу остаться? — Сольвейг, родная, — смягчился он, прижал её к своей широкой груди, — здесь будет небезопасно. И я… Я в ответе за тебя, ты моя жена. Твоё место рядом со мной. — Но не в твоей постели, — горько прошептала Сольвейг. Миккель виновато склонил голову, а вечером пришёл к ней в дом. Хельга, которая жила теперь здесь, ойкнула и отступила в темноту угла. Миккель тяжело посмотрел на обеих девушек, обнажённо-прекрасных, сглотнул и крепко стиснул с боков большими длинными руками. С тех пор они часто грелись втроём чёрными ледяными ночами. — Поцелуйтесь, — хрипло приказал Миккель, поджимая ноги. — Люблю наблюдать за вами. Ну же, давайте! Он неотрывно смотрел на Хельгу, часто облизываясь. Сольвейг боялась даже подумать, что именно он представляет, глядя на неё. У Хельги были мягкие припухлые губы, нежная кожа и ровные одинаковые зубы. Она пахла соломой, хлевом и молоком. У Сольвейг дрожали руки, когда они целовались, когда задевали друг друга набухшими сосками, когда сцеплялись в один клубок. Миккель шумно дышал, толкаясь в свой большой кулак. Под потолком клубилась животная страсть и стекала вниз по тканной занавеске.

***

Себьёрн, скрепя сердце и сжав зубы, заколол последнего коня. Повсюду было мясо и кровь. Сегодня, за несколько дней до отплытия, они должны были принести богам хорошую жертву. Миккель продал усадьбу своему младшему брату Альрику и теперь ходил от дома к дому, проверяя, все ли готовы к отплытию. Неженатые Хакан и Якоб давно собрали свои пожитки и уложили в трюм, а вот женщины возились до сих пор. — Себьёрн, помоги, пожалуйста! — его жена, тонкая и звонкая Мар, тащила огромную плетёную корзину. — Ого, какая тяжесть, а ну, брось! — Себьёрн, оттирая руки от крови, перехватил корзину, засмеялся. — Куда это? — В лодку. Он поставил вещи на корме, с прищуром посмотрел на драккар. Выдержит ли он такое путешествие? Это ведь не торговый кнорр, который можно загрузить по уши. Будто отвечая его мыслям, донёсся голос Миккеля: — Будете брать с собой всякую ерунду, всё выброшу в море. Только самое необходимое, понимаешь, да? — Но это и есть самое необходимое! — Посмотри-ка, как расцвела Хельга, — зашептала Мар, беря Себьёрна под руку, и указывая на разрумянившуюся девушку, спорящую с Миком. — Того и гляди, будет командовать нами вместо конунга! — Конечно, она рада, ведь мы отвезем её на родину, — пожал плечами Себьёрн и подошёл к Миккелю. — Всё готово, Мик. В полдень мужчины усадьбы собрались возле жертвенного камня. Помолились богам, попросили помощи у Одина и Тора. Потом Миккель созвал всех на пир. Норманны подъедали все остатки пищи, упивались крепким травяным мёдом, спали вповалку до утра. Ранним весенним утром драккар отправился в путь. Лёгкий ветер трепал паруса, шевелил волосы, нашёптывал в ухо странные пьянящие речи. Миккель сидел на корме, вместе с Хаканом прикидывал курс по самодельному компасу. Женщины сели в середине, дружинники — каждый на своё место. К Себьёрну, превозмогая качку, пробралась Сольвейг, устроилась у его ног, спросила так, чтобы голос сливался с шумом волн: — Ты знал, что Миккель был в Гардарике? — Да, давно, с отцом. — Что случилось в том походе? — Он никогда не говорил. Но он сильно изменился, когда вернулся. Сразу же. — Когда мне было лет пять, — Хельга неслышно села рядом, сморщилась от брызнувшей солёной воды, — на нашу деревню напали люди с севера. Такие, как вы, наверное, я подсматривала издалека. Они убили моего отца и брата, пожгли все дома. Мы ушли в лес, вырыли там землянки, но осенью нас отыскали. Я плохо помню, как именно оказалась на рынке рабов. Мне повезло, богатый и добрый конунг взял меня помощницей в свою семью. Я смирилась со своей участью, научилась ткать и долго жила спокойно, но вот появился ярл Гарольд, отдал за меня много серебра и… Хельга всхлипнула, Сольвейг, много раз слышавшая эту историю, поцеловала её в макушку. Себьёрн не подал вида, но внутренне поморщился: ему, как и Миккелю, претило скотское отношение к рабам. — Сколько было бы твоему брату сейчас? — Он мёртв, к чему эти вопросы? Примерно столько же, сколько конунгу Миккелю, — зашевелила пальцами Хельга. Себьёрн кивнул и глянул на Миккеля, который, бросив оживлённый спор с Хаканом, смотрел за борт, сведя густые брови к переносице, и незаметно вертел в пальцах нездешний амулет, о происхождении которого никто не знал. Балтику опять штормило. В морских волнах опасно плавали и кренились, бились об днище остатки зимних льдин. Небольшая команда викингов еле-еле управлялась с парусом, женщины вычерпывали заливавшую воду. Себьёрн, весь мокрый до нитки, спиной почувствовал опасность. Обернулся, увидел, как в голову Хельги летит тяжёлый обледеневший на ветру канат. Время будто замерло и остановилось, пока она навзничь падала в воду. Себьёрн бросился к борту, но его опередил Миккель, до этого застывший с широко открытыми глазами, в которых, казалось, промелькнула разом вся его жизнь. Себьёрн успел перехватить рванувшуюся на помощь Сольвейг, но не Миккеля. На ходу скидывая верхнюю тяжёлую одежду, вслед за девушкой он погрузился в тёмную бездну.