Биврёст: шаткая дорога над краем бездны

Хельге было очень страшно. Ледяной ужас душил не хуже воды, щипал нос и раздирал горло солью. Когда рядом оказалось что-то большое, твёрдое, надёжное, девушка вцепилась в него изо всех сил, молотя руками и ногами. — Отпусти, если не хочешь на дно! Суровый окрик достучался до сознания далеко не с первого раза. Хельга брыкалась, не ослабляя хватки, высокие волны швыряли её и Миккеля вниз, с размаху били о дубовый киль драккара. После очередного сильного удара Хельга потеряла сознание и очнулась уже наверху. Глотку саднило, внутренности горели жгучим огнём, кожа вся покрылась крупными гадостными мурашками. По ткани двигался нож: Сольвейг, не раздумывая, срывала с неё мокрые одежды. — А где… — Хельга булькнула кашлем, сплёвывая воду, и еле выговорила, силясь оглядеться, — где Миккель? Сольвейг указала подбородком в сторону, старательно укутывая Хельгу в сухую шкуру, на славу пропитанную жиром и потому непромокаемую. — Что с ним? — Хельга разглядела, как Миккель морщится, прижимается кровавой рукой к мачте, отталкивая от себя Себьёрна, и разволновалась. Несмотря на странности конунга, она была благодарна ему за всё то, что он сделал для неё. — Разодрал до кости, — бесстрастно сказала Сольвейг, но ресницы и губы её дрогнули. — Да помогут ему боги… — прошептала Хельга и закрыла глаза. У неё совсем не осталось сил. Голова разваливалась на части. Буря преследовала их весь путь. Викинги валились с ног от усталости, бледный Миккель держался, кажется, из последних сил. Хельга поражалась стойкости северных воинов и невольно чувствовала себя виноватой. Она поделилась этим с Сольвейг, но та лишь прицокнула и дала ей напиться из фляжки. К концу недели драккар выбрался в спокойные речные воды. Миккель не смог больше храбриться и буквально рухнул. Якоб и Себьёрн осмотрели его руку и помрачнели. Хельга, чувствовавшая себя гораздо лучше, подсела к конунгу, коснулась лба и поняла причину беспокойства: Миккеля лихорадило, рана воспалилась, несмотря на то, что её сразу же промыли пресной водой. — Надо на берег, — обратилась она к Себьёрну. — Я насобираю в лесу целебных трав. Матушка учила меня этому в детстве. Себьёрн советовался с Хаканом и медлил, выбирая место для стоянки. Но Миккелю становилось всё хуже, он чаще и чаще проваливался в беспамятство, и они вынуждены были бросить якорь на отмели рядом с травянистым берегом. Из шкур и парусины соорудили шатры, разбили лагерь, выставили дозор. Гюнтер с Якобом вызвались сопровождать Хельгу в лесу и высматривали добычу, пока она собирала листья весенних первоцветов и, не стесняясь нахлынувших чувств, целовала тёплую землю. Где-то здесь, в этом озёрном краю, была её родная деревня. — Смотри, какие, — Гюнтер тащил за уши нескольких зайцев, с догнавшего их копья капала кровь. Хельга с головы до пят облилась холодным потом, жуткие воспоминания всплыли перед глазами, оглушили, будто кто-то разом вылил чан с помоями. Вот отец приносит с охоты живого зайца, попавшего в силки, и смеётся, отпуская его, вот они всей семьёй сидят за столом и что-то празднуют, но тут картинка резко меняется. Отец лежит с пробитой головой, а над ним стоят гигантские люди с севера, которых называют варягами, и их топоры буры от крови. Хельгу замутило. Она села под деревом, дыша часто и сбивчиво. Что делать? Быть может, сбежать подальше от этих грозных варваров, для которых вся жизнь — война? Разве не об этом она мечтала? Но… как же теперь оставить Сольвейг, её дорогую, любимую Сольвейг, такую суровую снаружи, и нежную внутри, словно вмёрзший в лёд цветок… — Тебе плохо? — к ней участливо склонился Якоб. Хельга отпрянула, проглотила комок из слёз и вернулась к берегу готовить на костре снадобье. Миккель бредил, метался из стороны в сторону, чёрные длинные волосы его взмокли и прилипли ко лбу и шее. Рваная рана на руке гноилась и пульсировала. — Андрей… — шептал он, с трудом разлепляя пересохшие губы. — Андрей… Река… Я приду… Найду… Нет, я не трус. Нет, нет! Иди… Иди сюда… Боги сказали, ты жив… Вальхалла… Сольвейг, обтирая ему лоб, тихо шепнула: — В бреду он не первый раз зовёт его. Ни богов, ни родных, а только его. — Кого? — спросила Хельга, боясь, что вместо слов слышно лишь стук её сердца. — Мы не знаем. Хельга закусила губу, чтобы не закричать. Она вспомнила. Именно Андреем звали её пропавшего бесследно брата, весёлого удалого парнишку. Они часто играли вместе, он называл её Олюшкой и лепил из глины игрушки и свистелки. До тех пор, пока его не сбросил в реку, ударив топором по голове, парень-северянин. Хельга села ближе, вгляделась в обветренное лицо Миккеля, тщетно вспоминая, видела ли его тогда, в детстве. Но в памяти мелькали лишь пятна, сливающиеся в аляповатое полотнище. Она вздохнула, смочила в отваре ткань, освободила больную руку. Вдруг взгляд её пал на потайной кармашек нижней рубахи Миккеля. Из него торчал висевший на тесёмке амулет. Хельга потянула находку к свету и совсем задохнулась от чувств. Это был, без сомнений, родовой оберег Андрея. — Это вы… — пальцы затряслись, плошка с отваром опрокинулась. — Вы убили Андрея и нашего отца, разрушили мою жизнь… Ты, твой отец и его люди… А теперь ты спишь со мной, представляя вместо меня моего брата!.. Какая мерзость! Хельгу бросило в жар, кровь прилила к щекам. Ведомая вмиг разгоревшейся жаждой мести, она схватила короткий нож, что лежал у очага, и, раздираемая на части противоречиями, занесла его над грудью провалившегося в глубокий сон Миккеля. — Хельга, — раздался сзади ласковый голос Сольвейг, и нож выпал из разжавшихся от неожиданности пальцев на мягкий ворс шкуры, — ложись, отдыхай. Ты сама ещё так слаба. Я посижу с Миккелем. — Я лягу здесь, рядом. Сольвейг, ты не знаешь, что это за амулет? — как можно небрежнее спросила Хельга, подставляя лицо для поцелуя. — Нет, но я видела его раньше. Миккель очень дорожит им, даже носил провидцу, чтобы узнать судьбу предыдущего владельца, — ответила Сольвейг. Хельга задумалась и решила до поры до времени отступить. Теперь она на родной земле, а дома и стены помогают.

***

Миккель открыл глаза и долго соображал, где именно находится. Качки нет, бок болит от долгого лежания в одной позе, над головой парусина, слева сопит Сольвейг, закинув бедро на его ногу, справа прикорнула Хельга. Миккель попробовал пошевелить правой рукой. Боль тут же вгрызлась в неё зубастым волком. Это было очень плохо. Они одни на чужбине, где надо постоянно держать ухо востро, а из него теперь никудышный воин. Мало того, что левая рука так и не восстановилась до конца после прошлогоднего похода, он ещё и правую почти уничтожил. Чем теперь удерживать топор или меч? Миккель зашипел, повернулся, посмотрел на спящую Хельгу. Нет, он не жалел. Ради этой девушки и её спасения он бы пожертвовал не только рукой. О великий Один, когда её смыло волной, перед глазами Миккеля очень ярко вспыхнул образ Андрея. Он также навзничь падал в реку и смотрел с растерянным укором. Столько лет прошло, а Миккель до сих пор чувствовал себя виноватым. Каждой частичкой истерзанного сердца он верил в предсказание старого жреца и надеялся, что Андрей жив, что его можно найти, поговорить, высказать всё, что так долго бурлит в душе. Сейчас, когда у Миккеля есть козырь в виде Хельги, повод для разговора станет ещё весомее, и Андрей всенепременно простит и поймёт его. Конунг поднялся, жестом остановил встрепенувшихся девушек, вышел из шатра, омыл в реке лицо и руки и подошёл к сигнальному костру, возле которого сидел Гюнтер. — Себьёрн и Хакан вызвались в дозор, остальные спят, — доложил он, остругивая древко копья. — Тебе полегчало? Будешь есть? Оставили для тебя. Он налил Миккелю рыбной похлёбки и спросил прямо: — Не боишься, что Хельга сбежит? Якоб сказал, что сегодня в лесу она вела себя… странно. — Она не оставит и не предаст Сольвейг. У них это… — Миккель из последних сил плутовато улыбнулся, — сильная связь. В тёмных глазах Гюнтера заплясали огненные отблески недоверия. Миккель уронил отяжелевшую голову на грудь, передёрнул плечами. — Что будем делать дальше, Мик? Поставленный ребром вопрос не мог остаться без ответа. — Мы не можем долго оставаться здесь. Надо найти надёжное укрытие, оставить там женщин. Я в ответе за ваших жён. — Думал ли ты об этом, когда бросался за Хельгой в море? — усмехнулся Гюнтер. — Было ли тебе дело до нас, твоих верных хирдманов? Миккель недобро взглянул на него, внутренне признавая, что друг прав. Вот уже больше полугода он рискует понапрасну. Миккель никогда не мог похвастаться холодным умом, но теперь он втянул в свои приключения дружинников и их семьи, а значит, отвечал не только за себя, но и за их жизни и благополучие. Как не мог он оставить их дома, где свирепствовал ярл Гарольд, так и сейчас не мог таскать с собой по всей Гардарике, ища Андрея или хотя бы его следы. Нужно было что-то решать. В кустах затрещало, на берег вышел, волоча за шкирки двух парнишек, Хакан. — Поглядите, кого я нашёл в кустах. — Отпусти, — Миккель заинтересованно посмотрел на ребят и позвал Хельгу. — Ты понимаешь их язык? Дрожащих перепуганных ребятишек накормили и долго расспрашивали, где и с кем они живут. Оказалось, совсем недалеко есть несколько бедных поселений, кое-как сводящих концы с концами. Когда совсем рассвело, Миккель прихватил невозмутимого Гюнтера и отправился вместе с Хельгой следом за мальцами вниз по течению. Шли по лесу медленно, оглядываясь на каждый шорох, и к полудню добрались до деревушки. Здесь не было бревенчатых изб, так запомнившихся Миккелю, лишь ютились друг на друге полуврытые землянки. — Я пришёл к вам с миром, — сказал Миккель и в подтверждение своих слов бросил топор и меч на землю. Гюнтер сделал тоже самое. — Кто ваш вождь? Я хочу говорить с ним. Из одной из землянок показался седой бородатый старик со странными, будто белыми, глазами. Он поправил тесьму, что перехватывала его волосы, и в пояс поклонился Миккелю. — Человек с севера, не губи… У нас совсем ничего не осталось… Миккель уточнил у Хельги, что именно сказал старик, и приветливо улыбнулся. — Клянусь Тором, я не трону вас. Я, конунг Миккель Острозубый, сын Георга, предлагаю заключить выгодный союз. Моим людям нужен кров и убежище, а вам… — О, Миккель, сами боги послали тебя к нам! — воскликнул старик, падая на колени, а из землянок стали высовываться бабы и ребятишки. — Защити нас! Они скоро вернутся… — Кто? — Люди князя ильменского. Он обложил наши племена неподъёмной данью. У нас не осталось больше ни зерна, ни пушнины, ни молодых воинов. Нынешний князь хуже варягов, что приплывали сюда раньше! Миккель, позволь мне созвать старейшин других посёлков на вече, чтобы скрепить наш союз. Договор был заключён и скреплён кровной клятвой. Викинги перегнали свой драккар к посёлку на берегу, разгрузили вещи, занялись обустройством. Дружинники строили оборонительные укрепления, женщины знакомились с новым хозяйством. Совсем скоро началась посевная, часть сил пришлось перебросить туда. Гюнтер и Хакан, построившие ещё одну крепкую лодку, на пару твердили Миккелю, что нужно действовать на опережение, выслать вперёд дозорных и разузнать, с кем предстоит сражаться. Миккель согласился с доводами и разрешил им отправиться с небольшим отрядом вниз по реке. — Мик, — сказала тем вечером Хельга, покрывая поцелуями его грудь, — отпусти меня с ними. Где-то там, ниже по течению, была раньше моя деревня. Я хочу найти могилы отца и брата. — Нет, — первой вскинулась Сольвейг, разом обрывая свои ласки. — Это невозможно. — Жена права, — подтвердил Миккель, лениво жмурясь, и надавил на плечи Хельги, заставляя опуститься ниже. — Твоё место здесь, с нами. Не забывай, что мы твои хозяева. Делай то, что умеешь. Открой рот пошире. Возьми, возьми глубже. Хельга вспыхнула и, скорее всего, обиделась, но Миккель ничего не замечал. Он смотрел на её губы, на распахнутые слезящиеся глаза, потемневшие и наполненные сладкой похотью, и думал лишь об Андрее. Он всегда думал о нём. Каждую минуту во время того памятного похода с отцом и обратно; каждый час, когда вернулся домой; каждый день, когда бросил всё и ушёл на драккарах на запад, чтобы доказать отцу, что он не трус. Миккель рвался вперёд в каждом бою, убивал людей, а потом блевал в кустах, пока никто не видит; насиловал западных девок, а потом беззвучно плакал на узких улицах их городков; издевался над монахами и пускал их по кругу; крушил, ломал и зверствовал, не щадя никого. Все боялись и уважали его, а он сидел один, отрешённый, вспоминал Андрея и хотел лишь одного: перестать убивать. Лодка к сроку не вернулась. Миккель, как мог, укреплял оборону и ждал вторжения или известий. — Миккель, — он сидел на берегу и в совершенной задумчивости смотрел на воду, когда к нему подошла Хельга, поглаживая живот, — боги подарили тебе ребёнка. Миккель вздрогнул, открыл рот, не находя слов, порывисто обнял девушку. Радость разлилась по грудине и выплеснулась наружу сладким нежным поцелуем. Миккель всегда понимал, что ему нужен наследник, чтобы было кому передать опыт, богатство и власть. Сольвейг одно время рассчитывала дни, молилась Тору, но ничего не получилось, и они отступились. — Я признаю его, обещаю. Мой сын будет свободным человеком! — воскликнул Миккель, и тут же внизу раздался крик Себьёрна: — Лодка! К бою! На горизонте появилась незнакомая ладья, бросила якорь на середине реки. В воду попрыгали славянские воины, спустили небольшую лодку. К носу её, как живой щит, были привязаны Гюнтер и Хакан, а позади них сидел, спокойно и уверенно глядя на берег светлыми глазами, крепко сложенный молодой мужчина. Скуластый, русоволосый и совсем не похожий на жестокого завоевателя. — Андрей, — разом выдохнули Миккель и Хельга, а селяне, в ужасе разбегаясь, зашептались: — Князь ильменский…