Осколки

За какие-то несколько суток Полис сошел с ума. За какие-то несколько суток Брут к этому привык. – Теперь только вам решать! – Только вам решать, жить в ошейнике или порвать его! – Вам выбирать, остаться послушными шавками или отрастить клыки! За несколько суток лозунги не то чтобы потускнели – пожалуй, превратились в обычный рекламный гул. Не было бы беспорядков и сопутствующего запаха гари, пропитавшего каждую клеточку Полиса, кроме наглухо закрытых квартир, казалось бы, что это очередная развлекаловка. Общественная театральная акция. Новое шоу Деметры «Бешеные». Да что угодно. Но под ногами хрустит стеклянная крошка, улицы воняют жженой одеждой, а сама Деметра старается держаться на возвышениях, чтобы толпа дикарей не впечатала ее в асфальт. Упрямая воинственная бледность показывает, что она по-прежнему в своей стихии, но Брут на всякий случай уточняет: – Деметра, все хорошо? Деметра устроилась на потоптанной клумбе, окруженная молодняком пустошей. Детишкам не больше шестнадцати, и они-то, кажется, всем довольны. Выхватывают друг у друга золоченый микрофон и вдохновенно гыгыкают, мало чем отличаясь от молодежи Полиса; по крайней мере, той молодежи, которую Брут помнит по приюту. – О, да, да, – Деметра бодро кивает, – у нас интервью. – Буэ, – изрекает коротко стриженный малец в микрофон и заливается гоготом, когда микрофон усиливает его голос. – Содержательно. Деметра незаметно закатывает глаза. – Брут, дорогуша, если бы мы не перезаписывали частенько то, что выдают выступающие у меня в студии, в эфире оказывалось бы что-то поинтереснее… Буэ. Слабо улыбнувшись, Брут отворачивается. В том, чтобы ходить каждое утро в лабораторию, нет теперь никакого смысла. Работа встала, Икар мотается по улицам в компании своей дикарки и ее бешеного братца, да и Тесей не задает никаких вопросов про сроки реализации продуктов, но Брут начинает каждое утро одинаково: приходит к своему столу, разворачивает экран и наливает чашку кофе. С каждым новым днем пальцы обхватывают чашку все плотнее. К улицам он привык. К одиночеству – нет. – Простите, – Брута аккуратно трогает за рукав случайный прохожий. Нервно переминается с ноги на ногу, затравленно оглядываясь. – Простите, я вас просто узнал… Вы Брут… Простите, вы не знаете, когда этому, наконец, положат конец? – Скоро. Правитель должен сначала подготовить все необходимые ресурсы для… Правильной реакции. Вам лучше оставаться дома. – Я не могу, – несчастно выдыхает прохожий, – моя жена – там, с ними… С волками из пустошей. Сказала, я ничего не понимаю. Сказала, что уходит. Что мне делать? – Идите домой, – повторяет Брут, аккуратно, но решительно отцепляя от себя чужую руку, взмокшую и липкую. – Купол снят. Браслеты не работают. Когда системы придут в норму, ваша жена придет в себя. Или нет, думает Брут, вспоминая Икара. Еще несколько улиц, и Брут сворачивает к зданию с большими буквами «ИКАР». Недавно входную группу украсили макетом крыльев. Теперь это выглядит неуместно, но заниматься деконструкцией в таком хаосе никто не будет. У входа толпа. Забравшись на крылья и уперевшись ногами в туго зашнурованных ботинках в два верхних пера, один из волков гавкает все те же лозунги. Свобода, ошейник, выбор. Рабство, равенство. Толпа пестрая. Оборванцев разбавляют опьяненные банальщиной горожане. Вот где стоило бы быть Деметре. Теряет хватку. Брут неторопливо приближается, игнорируя, как учащается с каждым шагом сердцебиение. Физиологические реакции с выключенным браслетом сильнее, это простой факт, ничего необычного. Попытаться пройти мимо сумасшедших? Нет уж. Не стоит. Брут сворачивает в сторону. У пожарных выходов вряд ли такое же столпотворение. И верно – за углом здания пусто. Почти. – Ба. Это кого у нас напугали мои ребятки? Брут сразу узнает лицо. Трансляция на суде была хорошая, с высоким разрешением. Персей. Сидит прямо на асфальте, прислонившись к стене затылком, выдыхает сероватый вонючий дым. Разговаривать с ним Брут не собирается, но Персей справляется за двоих, не нуждаясь в собеседнике. – О, вижу. Золото. Не удивлен. По скромной статистике прошедших дней ваши золото и платина самые трусливые. Вся медь давно на площадях. С нами. На суде он шипел и плевался словами, а потом визжал, как полоумный. Сейчас – равнодушно спокоен. Но Брут привык не доверять внешнему. Его анамнез включает не только годы в приюте, но и годы рядом с Тесеем, склонным переходить от ребячества к металлу за долю секунды. Равнодушие Персея может быть обманчивым, но – взгляда вскользь и анализа собственных ощущений хватает – Брут чувствует, что оно настоящее. Результат усталости. – Надменная ты физиономия, – досадует Персей, – невежливо не отвечать, а? Дым воняет железом и травой, смешивается с воздухом раздетого, продуваемого всеми ветрами Полиса. – А я услышу что-то новое? Репертуар ваших лозунгов разнообразием не отличается. – Смотрите-ка. Песик умеет показывать зубки. И чем тебя не устраивают наши лозунги? Свобода – слишком сложная идея для тебя, любимца Полиса? Брут замедляет шаг и смотрит Персею в лицо. Всего секунду. – Свободы я здесь не вижу. Вижу толпу, которая разносит город. – Не толпа, – Персей щурится и нервно облизывает губы, скалится. – Стая. Знаешь, в чем отличие? Брут дергает уголком рта. Да, он знает. Стая не может быть больше определенного количества особей. Если это случается, начинается грызня. Персея он оставляет без ответа, и тот долго – Брут чувствует – прожигает взглядом его спину все с тем же ленивым равнодушием. До того, как на улицы польется кровь, остается два дня.