Осколки

Через месяц Купол стал показывать звезды. Бледненькие, насмешливо-ненастоящие, повторяющие рисунок настоящего неба так же, как синтетическая пища повторяет настоящую. Это был подарок Архонта притихшему городу. Издевка. Бродяга болтался по улицам, когда это случилось. Без предупреждения, без рекламных напевов, просто случилось — легкая голубоватая рябь, потом — звезды. Запрокинув голову, Бродяга почувствовал, как в прохладной пустоте, плещущейся на месте сердца, вспыхнула и погасла колючая неприятная искра. И засмеялся. Смех был такой же неживой, как все в этом проклятом городе. — Смотри, сестренка, — прохрипел, — смотри, они даже небо сделали своей игрушкой. Даже небо. Сердце отозвалось на знакомое обращение второй болезненной искрой. Он делал это с первого дня. То позволял анестезии милосердной меди сковать сознание, то хлестал по онемевшему сердцу. Рядом кто-то хмыкнул. Равнодушно и негромко. Бродяга, спрятав руки в карманы, оглянулся. Редкие горожане останавливались, шептались, ахали на новое развлечение, наставив на искусственное небо камеры, но этот просто смотрел. Узнавание не принесло ни радости, ни злости, ничего, только муторную тяжесть в горле. — Не нравится? — Нравится, — соврал Брут. — Месяц на это угробил, в конце концов. — На херню ты месяц угробил. — Да как скажешь. — Медведица кривая. — Неа. Нормальная. — Кривая, говорю. Брут наконец посмотрел на него и закатил глаза. Лениво, будто нехотя. Будто ему тоже каждое движение давалось с огромными усилием. Будто он тоже изображал это все по привычке. Движения руками, движения ногами, донести ложку до рта, молнию застегнуть. Полис вернулся к своему веселенькому равнодушию легко. Забил впечатления новыми песенками, новыми вкусами мороженого, новой подсветкой жилых зданий. Это было почти смешно. Смешно. И этот город они захотели изменить, этому городу — подарить свободу? Бесполезно. — Ваш город ничто не проймет, да? Им не о чем, в сущности, говорить. Не будь этого клятого неба, этой пародии на настоящий небосвод, темный, угрожающе-тяжелый, бесконечный, видевший миллиарды человеческих жизней, — не будь этой насмешки, раздирающий исходящее от меди тошнотворное спокойствие, Бродяга посчитал бы Брута незначительной деталью этого города, не больше; вот тротуар, вот фонарный столб, вот какой-то хрен, один из многих. Но теперь он думал о Музе, а вместе с ней — о Барде. Ему вдруг захотелось пошутить, что это удивительная ирония: сестренка стала пеплом, а должна была стать звездной пылью, и Бард тоже стал пеплом, а должен был стать песком; ну, потому что он старик, кости на дождь ноют, вот это все. — Город, — скупо улыбнулся Брут. Помолчал, будто потеряв мысль. Мимо прошли, завороженно уставившись вверх, две девчонки, спотыкаясь на ровном месте. — Наверное, так и есть. Ничто. Ничто его не проймет.