На грани забвения

Дни сменялись неделями, а недели месяцами. Погода постепенно выравнивалась, и солнце все чаще выглядывало из-за туч. Жизнь горожан налаживалась, и на улице все чаще было слышно смех и веселые крики счастливых людей, которые наконец-то смогли вдохнуть полной грудью впервые с того злосчастного дня. Они славили имя Нёвиллета, спасшего их от вод Первозданного Моря и впоследствии восстановившего Фонтейн, славили имя Фокалорс, их горячо любимой мертвой богини, которая ценой своей жизни смогла предотвратить их исчезновение с лица земли. Имя Фурины тоже иногда проскакивало в этих речах, но о ней люди высказывались двояко: кто-то считал, что раз она неукоснительно следовала Великому Плану Фокалорс, то заслуживает всяких почестей, а кто-то откровенно не понимал, в чем же, собственно, состояли ее задача и ее жертва. – Пф, действительно, играть роль избалованной дурочки, есть вкуснейшие пирожные и вмешиваться в судебные процессы, в которых ничего не смыслишь – по-настоящему тяжелая работа, – говорили люди, закатывая глаза. В ответ на эти высказывания другие шикали на них, заявляли, что те ничего не смыслят в божественном предназначении и вообще они дураки. На эти темы разгоралось немало споров, и Нёвиллету оставалось лишь надеяться, что Фурина не принимает эти кривотолки близко к сердцу. Он сам выступил с заявлением, в котором честно рассказал людям, что Фурина – героиня, которая несла непомерно тяжелый груз все эти сотни лет ради своего народа. Он знал от своих информаторов, что кто-то отмахивался от его высказываний, приговаривая, что мол господин Нёвиллет настолько великодушный и благородный, что хочет выставить лже-богиню в более выгодном свете ради ее дальнейшего благополучия. К счастью, таких смутьянов было не очень много, и большинство людей все-таки придерживалось общего мнения, которое вполне устраивало Верховного правителя Фонтейна: что Фурина все равно в итоге заботилась о своем народе как могла, хоть и обманывала его все эти годы. Нёвиллет не видел Фурину лично вот уже как три месяца, с того самого дня, как нашел ее на берегу озера и вернул во дворец. Он знал, что после этого она сильно заболела, терзаясь в лихорадке и редко приходя в сознание. Он переживал, что она может и не выкарабкаться из этого состояния, и ему оставалось лишь только надеяться на то, что лучшие лекари города поставят ее на ноги. В итоге выздоровев, она решила тихо и незаметно уйти из дворца, составив через персонал местной канцелярии запрос самому Нёвиллету. Он подписал бумаги на приобретение жилого дома, хозяева которого решили навсегда покинуть Фонтейн после всех бед, обрушившихся на их голову. Вскоре после этого она уехала, с помощью своей охранницы-мелюзины перевезя свой небольшой скарб личных вещей в новый дом. Большую часть принадлежавшего ей имущества она решила оставить во дворце, видимо, не желая больше никогда прикасаться ко всему, что напоминало ей о годах, проведенных в заключении. Когда она выходила из дворца и шла мелкими шажками, таща за собой чемодан с вещами, Нёвиллет наблюдал за ней из окна своего кабинета. Он помнил о своем обещании встретиться лично и поговорить обо всех тех вещах, которые остались между ними невысказанными. Неделями после эта мысль снова приходила ему в голову, но он отмахивался от нее, находя более важные дела на данный момент. Со временем кризис минул, восстановление города и других населенных пунктов шло своим чередом, но дел словно не становилось меньше, и они непрерывным потоком уведомлений текли в его кабинет. Вскрывая очередной конверт, он бегло пробежал глазами по первым строчкам и раздраженно вздохнул. "Его Святейшество приглашают почтить своим присутствием встречу аристократов и дипломатов из других стран, на которой будут организованы бал и фуршет, и его присутствие необходимо для оказания всевозможных почестей со стороны его верноподданных слуг". Отложив письмо в сторону, он встал и начал нервно ходить по кабинету из угла в угол, словно запертый зверь в клетке. В голове роились мысли о том, что эти пустозвоны-аристократы со своими мелкими интригами, борющимися за крохи власти, отдаляют его от действительно важных дел. Даже обладая мощью богов, он все равно чувствовал себя бессильным перед всей этой человеческой возней прямо у него под носом. Веками он, будучи верховным судьей страны, наблюдал со стороны за придворными интригами и политическими веяниями, и благодаря своему опыту сейчас понимал, что стоило бы повести себя благоразумно и принять приглашение. Он взглянул по старой привычке на каминную полку, где стояли часы. Вот он, самый страшный его враг – Время. Ему катастрофически не хватало времени на все, что он должен был сделать согласно своему долгу правителя, и на все, что он хотел сделать по своим личным причинам. Да, личных дел было немного, но все они были очень важны. Одно из них откладывалось до бесконечности, и тяжесть данного им обещания становилась тем тяжелее, чем дольше он откладывал визит к Фурине. А сейчас вот наступил тот момент, когда он оказался перед абсолютно дурацким выбором – или отправиться на очередной бал ради толпы ждущих его там лизоблюдов, или наконец-то найти в себе силы и предстать перед ней с повинной. *** Тихий стук в дверь вывел ее из состояния полудремы. Книга, лежавшая на ее коленях, сползла с них и грозилась упасть на пол. Фурина успела подхватить ее и отложить в сторону, после чего недоуменно уставилась на дверь. Кто решил в такое позднее время нанести ей визит? Потянувшись и сдерживая зевок, она направилась к двери, параллельно путаясь в завязках своего шелкового халата. Внезапно руки ее ослабели, когда в голове кольнула мысль: "А вдруг это...?" Сонливость сняло как рукой, горло пересохло, и в животе неприятно потянуло где-то снизу. Месяцы ожиданий наконец-то подошли к концу, а она стоит совершенно не готовая ко встрече. Избегая попадаться ему на глаза в городе, она и сама уже не знала, хочет ли вообще слышать что-то от него. Лучше бы и не приходил вовсе. Слегка несмело она спросила через дверь: – Кто там? – Нёвиллет, госпожа Фурина. Будьте любезны, откройте дверь, – раздался до боли знакомый голос. Подавив волну паники, она слегка приотворила дверь. В образовавшейся щели она увидела его, одетого не в свое обычное облачение Верховного судьи, а в простое пальто темно-синего цвета. На его лице, освещенном уличными фонарями, было написано волнение, которое быстро исчезло в тот момент, когда она взглянула на него. – Вы позволите войти, госпожа Фурина? – своим безукоризненно любезным голосом осведомился он. – Да-да, конечно, – пробормотала она, открывая дверь шире и выпуская теплый воздух на улицу. Он зашел, быстро осмотрелся и подметил следы запустения на тех местах, где раньше стояла мебель предыдущих хозяев. Пыль тонким слоем лежала на всех поверхностях, кроме дивана и журнального столика. Освещение давали несколько канделябров со свечами и наполовину затухший камин. На стенах не хватало картин, и темные пятна, оставшиеся после них, создавали ощущение запущенности и уныния. – Прошу прощения за дерзость, но могу я помочь вам разжечь камин? У вас тут довольно прохладно, учитывая, как вы дрожите. Фурина молча кивнула и отметила про себя, что дрожит она совершенно по другой причине. Сняв пальто, Нёвиллет занялся камином, и вскоре в комнате стало достаточно светло. Фурина решила вернуться на диван, и, поджав под себя ноги, стыдливо укрылась пледом, стараясь мысленно подготовится к грядущему разговору. В нескольких метрах от нее Нёвиллет сел в кресло, держа свою спину идеально ровно и положив руки на подлокотники с таким видом, словно он опять сидел в здании суда. Молчание затягивалось. Первым решил нарушить тишину сам гость: – Как вы поживаете, госпожа? Я рад найти вас в добром здравии и в... – взгляд опять метнулся на пустые стены, слово "уютной" он не смог бы выговорить даже при большом желании, – ...спокойной обстановке. Мои агенты говорили, что вас редко бывает видно в городе. Как давно вы выходили из дома? Фурина задумалась, как бы ответить на этот простой вопрос – соврать или сказать правду? Отведя глаза в сторону, она молвила с обреченностью преступника: – В прошлый понедельник. – Это было десять дней назад. Что вы ели все это время? – обеспокоенно спросил Нёвиллет. – Макароны не портятся, как и консервированный соус. Правда, я немного соскучилась по свежему хлебу, – призналась Фурина. Эти слова ошеломили Нёвиллета. Фурина, которая и дня не могла прожить без своих любимых пирожных, говорит о том, что скучает по хлебу? Абсурд какой. – У вас есть денежные средства? Я распорядился о поступлении денег на ваш счет, и насколько я знаю, там достаточно средств для покупки любых нужных вам продуктов. Я точно не ручаюсь... – Простите, что перебью, но да, деньги у меня есть. Спасибо за беспокойство. Мне просто не хочется выходить на улицу. Нёвиллет с тоской смотрел на ее худые плечи, вырисовывавшиеся под складками тонкого пледа, на ее выступающие скулы вместо тех очаровательных румяных щечек, что были у нее до этого. Бледная девушка была больше похожа на мираж, на призрак, чем на живого и здорового человека. Нёвиллет корил себя за то, что не смог выкроить время, чтобы навестить ее раньше. Или он мог? Прикинув в уме события всех прошлых недель, он с неудовольствием признался себе, что некоторые дела могли бы подождать и подольше. Он старался аккуратно вести беседу, но волнение постепенно начало заполнять его изнутри: – Почему же вам не хотелось выходить на улицу? Люди говорят о вас столько хорошего, вас чествуют как героиню, спасшую страну. Я вас уверяю, я приложил все силы, чтобы ваше имя было очищено от той клеветы, что могла запятнать ваш образ. Девушка изменилась в лице. – Да? А я слышала другие мнения, – равнодушно произнесла Фурина, глядя в огонь камина. Ее брови ожесточились, взгляд застыл, словно она видела что-то, невидимое для всех. Языки пламени играли в ее разных глазах, и Нёвиллет был против своей воли заворожен этим зрелищем. Сейчас она напоминала ему Фокалорс, которая иногда приходила к нему в его редких коротких снах. Нёвиллет еще никогда не видел Фурину такой – говорящей без обиняков, не играющей на публику, а проживающей свои собственные горькие эмоции, которые были похоронены внутри нее все эти долгие годы под слоем пепла сгоревших надежд. Пока он смотрел на нее, она продолжала: – Я слышала, досточтимый государь, как люди на самом деле говорят обо мне. Конечно, в лицо мне это никто не высказывал – возможно, боятся вашего гнева. Но я слышу эти шепотки за спиной, а стоит мне обернуться – все заняты своим делом и не смотрят на меня, словно мне все это послышалось. Они говорят, что я лгунья, мерзкое отродье, не бог и не человек, доппельгангер настоящей богини. Что я смела врать и обманывать свой народ настолько долго, что заслуживаю только забвения, ибо даже настоящее наказание лишь привлечет ко мне внимание, чего я якобы и желаю всей душой, – на этих словах Фурина невесело засмеялась, продолжая незримо смотреть в огонь. Нёвиллет боялся шевельнуться, боялся прервать поток этих слов, не желая спугнуть ее откровенность, и в то же время боялся слушать продолжение – он догадывался, что она скажет дальше. – Внимание... Мне тошно при одной мысли о том, чтобы опять попробовать привлечь чье-то внимание каким угодно образом. Я сыта этим по горло. Все эти годы я жила слабой надеждой на спасение и искупление, и что в итоге получила взамен? Ничего. Я играла роль, которую ненавидела всей душой, задыхалась по ночам от своего собственного бессилия, а на следующий день вставала и шла дальше с улыбкой. И что же я получила в итоге, когда этот спектакль окончился? Ни-че-го. Я словно тонула в вязком болоте, пытаясь выбраться всеми силами и вдохнуть чистый воздух, и как только всплыла, обнаружила, что на этом болоте невозможно дышать. Для меня не осталось ничего интересного в этой жизни. Моя личность оказалась разрушена века назад. Настоящую меня поглотила Фурина-богиня, самовлюбленная дура, которая забавляла граждан этой страны и которая так раздражала вас, месье Нёвиллет. Словно опомнившись от транса, она обернулась к нему. Глаза ее были затуманены, но она совершенно будничным тоном неожиданно решила сменить тему: – Месье государь, а вы хотите чаю? Я такая глупая, совсем забыла проявить гостеприимство по отношению к вашей августейшей персоне. Надеюсь, за такое оскорбление меня не покарает гром среди ясного неба, когда я в следующий раз выйду на улицу. Насчет чая – у меня остались запасы герцога Ризли, я решила забрать их с собой из дворца. У этого джентльмена очень хороший вкус, надо признать, и это спасает меня от однообразных приемов пищи. Еще у меня есть крекеры, но, боюсь, даже ваши драконьи зубы могут сломаться об их твердь, поэтому сначала советую размочить их. Не дожидаясь его ответа, она легко поднялась с дивана и направилась на кухню, напевая себе под нос какую-то знакомую мелодию и топая босыми ногами по холодному полу. – Нет, спасибо, я не хочу чай, – быстро ответил ей вдогонку Нёвиллет, пропустив мимо ушей все ее шпильки по поводу его статуса. У него в голове творился настоящий бардак из нахлынувших на него мыслей. Значит, за ее спиной так говорят в простом народе? Они презирают ее и не стесняются высказываться в ее обществе? Подавляемый им гнев медленно кипел в нем, пока девушка шумела на кухне какой-то утварью. Он обязательно разберется с этим, но сейчас важнее было обеспечить безопасность самой Фурины. Обдумывая возможные меры, он начал блуждать глазами по комнате, уже успевшей ему надоесть за такой недолгий срок пребывания в ней. Ее фразы про то, как она жила эти пятьсот лет, резали глубоко, заставляя его сердце кровоточить от тоски по ее сломанной жизни. Не зная, за что зацепиться глазами, он обратил внимание на книгу, лежащую на журнальном столике, и, слегка повернув голову, прочитал название. "Сценарное мастерство драматургии. Том III". Вскоре Фурина вернулась в комнату, неся в руках одновременно две чашки с чаем, тарелочку с крекерами и сахарницу. Неуклюже водрузив это все на журнальный столик, она вернулась на свое любимое место на диване, снова укрылась пледом и потянулась за чашкой. Держа ее в руках и греясь об нее, Фурина наслаждалась ароматом, прикрыв глаза. Нёвиллет не сводил с нее глаз, думая о том, как же он был глуп все это время и о том, до чего же она красива в своей тихой грусти. – Вы читаете книгу, – начал он неуверенно, не совсем понимая, как завязать разговор и привести его в нужное ему русло. Он хотел принести официальные извинения, но Фурина со своим неуместным монологом про чай совершенно сбила его с мысли. – Книга по сценарному искусству? Значит, у вас есть ваши личные интересы, не принадлежащие вашему альтер эго. Хоть и будучи в образе Архонта, вы участвовали в постановках в роли актрисы, но на месте режиссера-сценариста вам так и не довелось оказаться. Думаю, это поправимо. Я уверен, что вместе мы можем найти для вас занятие вам по душе, которое вернет вам вкус к жизни и поможет в реабилитации после всего, что с вами произошло. Я организую меры по обустройству вашего досуга, обсудив с вами заранее, с чего мы могли бы начать. В таком случае... – Истинный преемник Гидро Архонта, воду льет почем зря. Как бы мне не захлебнуться от этих речей, – не дослушав его, сказала Фурина, пряча усмешку за чашкой чая. Поняв, что даже после ее откровенной исповеди он все еще сидит как деревянный истукан и разговаривает так напыщенно, она потеряла веру в благополучное завершение их диалога и решила не церемониться. Все равно до него не достучаться. Нёвиллет осёкся, не понимая, что он сказал не так. – Прошу прощения? Я лишь хотел привести... – А вот прощения попросить он бы мог и раньше, как считаешь, дорогуша? – снова перебила его девушка, театрально обращаясь к чашке в своих руках и не смотря на собеседника. Слегка смутившись, Нёвиллет прочистил горло и скованно произнес: - Да, вы правы. Я приношу глубочайшие извинения вам, госпожа Фурина, за все те обиды, что были вам нанесены мною в течение пятисот лет нашего сотрудничества. Также я приношу извинения за свой приговор в зале суда, и, хотя исход дела был предначертан нам судьбой, я осознаю, какую боль причинил вам в тот момент. Помимо этого, прошу прощения за грубость по отношению к вам в нашу последнюю встречу на берегу озера, я действительно не имел права так обращаться к вам, но это были исключительные обстоятельства – я беспокоился за вашу жизнь. Прошедшие месяцы я не имел возможности навестить вас, как обещал, так как был занят делами огромной важности, – он запнулся на этих словах, понимая, что говорит не совсем правду. Фурина, бросающая на него косые взгляды, заметила эту заминку и не преминула вставить вопрос: – Что, действительно, за все три месяца не было даже свободных пяти минут? Слабо верится, господин августейший правитель. – Прошу вас, прекратите меня так называть, госпожа Фурина, – устало произнес Нёвиллет, которому эти подколки успели надоесть. – А вам хватит называть меня госпожой, месье Нёвиллет, – парировала Фурина. – Я давно никакая вам не госпожа, и вы можете звать меня просто Фуриной. Другие же зовут меня так, – пожала плечами девушка. – Нет, – упрямо отвечал мужчина. – Что, даже не украсите свой односложный ответ цветастыми выражениями и прочей мишурой, как вы любите? Не узнаю вас, Ваше Превеликое Святейшество. "Нет, ну сколько уже можно?" Заметив, что у Нёвиллета начал дергаться глаз, Фурина впервые за долгое-долгое время звонко рассмеялась. Этот смех и сама ситуация напомнили ей о тех очень редких днях, которые они могли проводить вместе в его кабинете или в библиотеке дворца, ненадолго скрываясь от посторонних назойливых взглядов. В такие моменты она любила доводить его до белого каления, отыгрываясь за все те случаи, когда во время судебных процессов он публично ставил ее на место, указывая на явные несостыковки в ее аргументах. Да, воспоминания об этих днях Фурина хранила в своей памяти как драгоценные камни, спрятанные среди кучи бесполезного мусора. В такие моменты она могла, отыгрывая какую-то сценку, словно бы ненароком касаться его рук, трогать за волосы и даже подходить близко-близко, всматриваясь в глубину его глаз. Большего себе она позволить не могла, боясь выказывать свои чувства более однозначно. Иногда ей казалось, что он смотрит на нее иначе в такие моменты, не своим обычным равнодушным взглядом, а каким-то... заинтересованным? Она списывала это все на игру ее больного воображения, строго-настрого запрещая себе думать в этом направлении. Этот смех гулом отозвался в его голове. Он тоже кое-что вспомнил. Нёвиллет помнил такие дни, хотя и видел все в несколько ином свете, чем Фурина. Он всегда знал, что она странная, но тогда это чувствовалось особенно сильно. Если в обычное время она вела себя более-менее предсказуемо, то есть как всегда капризно, напыщенно и артистично, то в такие моменты она становилась другой. Смех казался более чистым, словно журчание ручейка, а глаза горели с нескрываемым удовольствием. Темы, которые они обсуждали, казались ему более глубокими, а ее интерес искренним. Он помнил, что в первую сотню лет их жизней таких дней было несравнимо больше, но ему, дракону, только недавно попавшему в человеческое общество, были безразличны эти ее изменения поведения. Со временем эти эпизоды повторялись все реже и реже, и Нёвиллет осознал, что начинал ценить каждый из них все сильнее. В последнюю сотню лет таких дней было всего несколько, и в каждый из них он чувствовал что-то, необъяснимое для него самого. Сам он, в отличие от Фурины, вспоминал об этом так редко, что сейчас, услышав этот ее смех, осознал свою грубую ошибку. – Тогда вы были настоящей, да? Помните, как в прошлый раз, когда у вас был целый свободный день в распоряжении, вы провели его у меня в кабинете, читая детектив и одновременно критикуя его сюжет вместе со мной? А позже вы шутили про мою прическу и пытались заплести мне косу, что в итоге закончилось полным провалом, а попытка все это распутать задержала меня на полчаса перед приемом важных гостей? Фурина улыбнулась, вспоминая тот день, и кивнула. Нёвиллет продолжил с волнением в голосе: - Госпожа Фурина, ваше утверждение о том, что ваша личность давно была стерта образом Архонта, который вы играли, не соответствует истине. Я как свидетель, видевший вас почти каждый день на протяжении пяти веков, могу утверждать, что эта девушка, которая специально запутала мои волосы в тот день, была именно вы. Одинаковые изменения в поведении проявлялись у вас давно, и я помню многие из этих эпизодов. Из особенностей могу заметить, что вы становились серьезнее при важных разговорах, ваши интонации менялись, ваш голос становился мягче, а взгляд теплее, но при этом через шутки вы пытались как-то задеть меня, одновременно с этим стремясь к некоему физическому контакту... – он замолчал и задумался, а у Фурины вдруг перехватило дыхание. Если он сейчас сам догадается о ее отношении к нему, то видят Архонты – от стыда она провалится сквозь этот диван прямиком в Бездну. Немного подумав, Нёвиллет продолжил: – Раз вы оказались человеком, то ваши потребности, несмотря на проклятие, оставались такими же человеческими. Стремление дотронуться до другого... Вас кто-нибудь когда-нибудь обнимал? – неожиданно спросил он, внимательно разглядывая ее лицо. Фурина отрицательно помотала головой, про себя молясь, чтобы этот неловкий разговор поскорее закончился. Медленно встав с кресла, он подошел к ней, сел на край дивана и протянул ей свои руки, приглашая в свои объятия. Она с опаской уставилась на него, словно ее поджидал капкан, готовый захлопнуться в любой момент. – Месье, я не совсем понимаю, что вы сейчас от меня хотите, – соврала Фурина. Она хотела услышать это от него напрямую. – Вы были лишены обычной человеческой ласки все эти века, будучи человеком. Из своей практики я знаю, как это важно для вашего рода, и считаю, что это пойдет на пользу вам. И, возможно, мне, – тихо добавил он. Не услышав его последнюю фразу, Фурина мысленно закатила глаза. "Из своей практики", "человеческий род". Неужели он даже в такой момент не может вести себя естественнее? Пересилив некую скованность, она опустила плед и потянулась к нему – сначала неуверенно, словно боясь, что этот мираж при прикосновении растает у нее на глазах. Дотронувшись своей рукой до его теплой ладони, она, осмелев, пододвинулась ближе, устраиваясь поудобнее между его рук, сомкнувшихся за ее спиной. Свои руки она прижала к своей груди, позволив ему обхватить себя полностью. Они сидели так довольно долго, и почти ничто не нарушало полную тишину в комнате. Несмотря на внешнее спокойствие, оба испытывали настоящую бурю чувств, с которой каждый боролся с переменным успехом. Иногда тишину нарушал то судорожный вздох Фурины, то нервное сглатывание Нёвиллета. Девушка чувствовала обволакивающее тепло, которого ей так остро не хватало всю ее жизнь, и ощущение растворения в другом существе приносил ей небывалый доселе покой. Тот факт, что ее обнимал не кто иной, как сам Верховный судья, вгонял ее в краску. Этот же момент заметил и сам Нёвиллет, чувствуя удовлетворение от того, что его теория про необходимость объятий для пользы человеческого тела оказалась верна. Раскрасневшись, Фурина выглядела более здоровой, и Нёвиллет сделал пометку в своем мозгу, что необходимо почаще повторять эту процедуру. Сам он довольно быстро понял, что ощущение ее тела, укрытого лишь тонким халатом, запах ее волос и чувствуемое им биение ее сердца будоражат его до глубины души вопреки собственным ожиданиям. Ему оставалось лишь надеяться, что Фурина ничего не заметит. Камин начинал догорать, и комната медленно погружалась во тьму. Оба сидели, боясь пошевелиться и потревожить эти моменты полного покоя, так нужного им обоим. Тишину нарушил ее шепот: – Спасибо, я действительно чувствую себя лучше. Мне было это необходимо, а вы, как всегда, оказались правы. До Нёвиллета не сразу дошел смысл ее слов, так глубоко он погрузился в свои собственные ощущения. – Я рад, что вам это помогло. Я лишь удивлен, что за все эти годы вы не подпустили к себе ни одного человека, который мог бы разделить с вами это чувство. Фурина отстранилась от него, встала и подошла к окну, вглядываясь в безмолвную ночь. Нёвиллет почувствовал разочарование, когда она так легко и непринужденно покинула его. Камин почти полностью потух, свечи в канделябрах догорали, и в помещении почему-то стало довольно холодно. Поежившись, Фурина обернулась к нему, в и полумраке комнаты ее худенький силуэт казался ему сотканным из теней. – Да, я никого так и не подпустила к себе. Я никогда не считала свою долгую жизнь даром. Знаете, иногда я вспоминаю свою первую горничную, которая прожила со мной рядом всю свою жизнь. Ее звали Виенна, я до сих пор помню ее имя... Но я забыла ее лицо, – на этом моменте голос Фурины дрогнул. – У меня не было матери, но то, как она относилась ко мне, очень сильно напоминало мне материнскую ласку. Она всегда словно видела меня насквозь, не принимала мою игру близко к сердцу, даже когда я целенаправленно ее обижала. При ней я могла горько плакать и не ждать с ее стороны осуждения, а ее теплые руки, держащие мои, напоминали мне о моем долге. Ради таких людей я и приносила свою жертву, по крайней мере, мне хотелось так думать. Замерзнув окончательно, но не желая возвращаться к Нёвилетту, она прошла к пустому креслу и села в него, привычно поджав босые ноги. – Даже Виенну я никогда не обнимала, хотя мне очень этого хотелось. Согласно мною же выдуманному образу, я могла капризничать по-разному, но проявлять привязанность? Нет, это было слишком опасно. После ее ухода поколения людей вокруг меня стали сменяться все быстрее и быстрее, и их было так много, что даже сейчас я мало кого помню из них по-настоящему, – она сделала паузу, словно собираясь с силами. – Так много лиц, так много взоров, они выстраивались друг за другом в вечном хороводе, который никогда не останавливался. Сближение со смертными людьми сулило мне лишь скорую потерю, которую я бы не перенесла во второй раз. Я ведь обычный человек, и как вы сказали, мне не чуждо ничто человеческое. Я хотела тепла, поддержки, любви... Да, вы можете возразить, что я получала любовь народа. Но она доставалась мне обманом, поэтому я не считала ее настоящей. В своем окружении я не видела ни одного человека, который бы мог посмотреть на меня как на равную ему. Зависть пожирала меня, когда я наблюдала со стороны за разговорами лучших друзей или влюбленных пар. Они были так искренни, так чисты... Наверно, именно поэтому я так люблю спектакли. Наблюдение за чьими-то эмоциями словно наполняет меня изнутри, а осознание, что все это имитация, приглушает мое собственное чувство одиночества. Фурина выдержала небольшую паузу. Наконец-то она подобралась к самой сути. – В череде сменяющихся лиц только одно оставалось неизменным. Только вы, месье, всегда были подле меня. Вы не смотрели на меня снизу вверх, как все остальные, и даже не воспринимали как равную себе. Ваша безукоризненная вежливость и тактичность по отношению ко мне были лишь фасадом, за которым находилось так тщательно скрываемое раздражение. Но даже несмотря на все это... – Фурина начала дрожать, смотря ему прямо в глаза. Бесконечная мольба на ее лице острым ножом вонзилась ему в сердце, и они словно вернулись в тот день, когда он без капли жалости осудил ее на глазах ее собственного народа. Чувство стыда заполнило его, пока она продолжала: – Несмотря на ваше равнодушие, вы были тем якорем, который держал и не давал течению жизни унести меня в водоворот безумия. Ваше присутствие рядом успокаивало и давало опору. Кроме парада иллюзий и обмана у меня оставались только вы. Знаете, какая это мука – находиться рядом с кем-то, кто только одной верной догадкой может уничтожить весь ваш мир, и при этом тянуться к нему безудержно, умирая от невысказанных желаний и видя в ответ в его глазах только равнодушие и толику презрения? Я надеюсь, вы никогда не поймете то, через что мне пришлось пройти. Знаете, – Фурина задрожала еще сильнее, и, ссутулив плечи и сжавшись в комочек, крепко-крепко зажмурилась, словно боялась услышать свой приговор, – только вы имеете власть надо мной в этом пустом новом мире. Если бы не ваше вмешательство тогда, на берегу... Я не знаю, была бы я жива сегодня или нет, – прошептала она под конец. Нёвиллет молчал. Образ умирающей богини стоял перед его внутренним взором, а в груди нарастало нечто, готовое вот-вот выплеснуться наружу. Внезапно тишина была прервана раскатом грома за окном. Фурина вздрогнула. Первые капли воды обрушились на город, и вскоре ливень стеной отделил их маленькое убежище от остального мира. Девушка подняла голову, открыла глаза и посмотрела прямо на него. В свете догорающего камина он не мог отвести взгляд от ее бездонных как два океана глаз. Ее лицо выражало полный покой, как у человека, который давно смирился с надвигающейся на него гибелью. Открыв рот, она с нескрываемой нежностью пропела: – Гидро дракон, Гидро дракон, не плачь. Этого он уже не мог вынести. Стремительно встав с дивана и пройдя пару метров, он рухнул на колени перед ней и склонил голову так, словно подставлял свою шею под удар палача. Вцепившись в свои колени, Нёвиллет произнес надтреснувшим, словно он принадлежал другому человеку, голосом: – Простите меня, моя госпожа, за всю ту боль, что я причинил вам по незнанию или умышленно. Я был жесток, и сейчас готов понести любое наказание, какое вы захотите мне назначить. Я глупец, не видящий дальше собственного носа, и признаю это вслух у вас на глазах. Я трус, который боялся встречи с вами и не смог оказать вам поддержку, когда она была вам необходима больше всего. Но прежде, чем я услышу ваш вердикт, я хочу, чтобы вы выслушали меня. Он поднял голову, и Фурина первый раз в жизни увидела его слезы. Она, не в силах просто так смотреть на это, протянула свою руку и коснулась его щеки, стремясь вытереть их. Он прильнул к ее ладони, словно она была его спасением, и накрыл ее сверху своей. Глядя ей в глаза, он молвил: – Я не хочу потерять вас снова, госпожа Фурина. Я клянусь с сегодняшнего дня и до последнего вашего вздоха оберегать вас и ваш покой, ибо нет на этой земле для меня более ценного и близкого человека, чем вы. Вы одна были со мной от начала и до конца, и несмотря на весь ваш маскарад, я видел вашу истинную душу, полную добра и любви к людям. Каюсь, вы были слишком хорошей актрисой, и это порой вводило меня в заблуждение насчет вас. Я думал, что просто слишком плохо разбираюсь в человеческих эмоциях и чувствах, и поэтому никогда не мог полностью понять вас. Теперь я вас понимаю. Я вас вижу. И я восхищен вами. Без вас я бы никогда не стал тем, кем сейчас являюсь. Пожалуйста, дайте мне только возможность быть рядом с вами и дальше, и я больше никогда не предам ваше доверие. Гидро дракон сидел на коленях перед хрупкой смертной девушкой, чью жизнь мог забрать буквально по щелчку пальцев, и отдавался в ее полную безграничную над ним власть. Фурина мягко улыбнулась ему – ох, как же он скучал по ее улыбке – и прошептала: – Я уже давно простила тебя, мой дорогой Нёвиллет, хоть и была страшно на тебя обижена. Но знаешь, когда ты вот так стоишь передо мной на коленях, я не могу удержать себя в руках, – в ее глазах заиграли огоньки, сулящие какую-то проделку, как это бывало тысячи раз до этого. – Значит, ты готов понести любое наказание, которое я тебе назначу? Ну что же. Если ты пообещаешь вот так становиться на колени передо мной в любой момент, когда я того пожелаю, то тогда, так уж и быть, я соглашусь терпеть твое общество, – с легким смешком закончила она. Нёвиллет облегченно выдохнул и прошептал: "Как пожелаете", одновременно с этим устремившись к ней и прильнув к ее губам. Он намертво сцепил руки за ее спиной, словно был не в силах поверить, что она не растворится на его глазах в самый последний момент. Образ Фокалорс наконец-то исчез из его головы, и осталась только Фурина. Его Фурина. Обхватив его лицо руками, она ответила на поцелуй со всей страстью, которую копила в себе все эти бессчетные годы, и тихий стон сорвался с ее уст. Не в силах больше сдерживаться, она отстранилась от него и, всхлипнув и уткнувшись ему в грудь, безудержно разрыдалась. Он мягко поднял ее, сел в кресло и посадил себе на колени, держа ее так аккуратно, словно она была треснувшей статуэткой, грозящей вот-вот разлететься на тысячу осколков. Осознавая, насколько она была близка к тому, чтобы окончательно сломаться, он нежно гладил ее по волосам и тихо нашептывал слова поддержки, которых ей так не хватало всю свою жизнь.