На грани забвения

Страх накатывал волнами, оставляя горький привкус во рту. Чем больше она прокручивала эту ситуацию в голове, чем дурнее себя чувствовала, и боль от ударов незнакомца была тут ни при чем. Тошнота подступала к горлу, а суета вокруг нее еще сильнее усиливала эти ощущения. Шум в ушах стоял общей какофонией, за которой она не могла отличить ни одного отдельного звука. Кара все-таки настигла ее. Она начала смиряться с теми обстоятельствами, что привели к гибели половины жителей Пуассона, хотя в глубине души не переставала себя винить в бездействии перед лицом назревающей катастрофы. И, казалось, когда призраки прошлого наконец-то начали ее отпускать, один из них все-таки нагнал ее. Предположение, что напавший на нее человек был кем-то из числа жителей этой деревни, она посчитала самым вероятным, вот только одно обстоятельство не давало ей покоя. В те мгновения, что она теряла сознание, образ этого человека был словно чем-то размыт. Черты лица были плавные, скользкие, как у утопленника. Конечно, все это можно было списать на причуды угасающего подсознания, которые сами дорисовали картинку согласно воображению. Но все же… что-то тут было не так. Кто-то начал трясти ее за плечи, и взгляд наконец-то сосредоточился на лице человека, который до этого… вроде бы, звал ее по имени? Она не была уверена до конца. Вынырнув из глубин своих мыслей, она увидела Нёвиллета, сидевшего перед ней на краю диванной кушетки, на которой девушку с такой заботой разместили ее товарищи. Судья был не в себе и даже не пытался скрыть это. Взгляд нечеловеческих фиолетовых глаз буравил ее до костей, легкая испарина выступила на лбу. “Он умеет потеть? Вот уж удивительно, никогда раньше за ним такого не замечала”. – …Фурина? Ответь мне! – голос звучал властно, словно бы он опять находился в здании театра и требовал ответа от особо завравшегося подсудимого. Раньше ее будоражили такие его редкие интонации, когда она сидела на своем величественном троне и сверху наблюдала за судебными процессами, но после того памятного дня, когда на скамье подсудимых оказалась она сама, такая манера его обращения стала казаться ей крайне неприятной. Заметив, что ее взгляд сфокусировался, и она смотрит на него осмысленно и с немым вопросом в глазах, он слегка смягчился. Еле слышно выдохнув, он убрал свои руки, и она только в этот момент поняла, что следы от его пальцев на ее коже начинают гореть от слишком сильной хватки. Плечо, которым она ударилась при падении, продолжало болезненно пульсировать. Осознав, что он позволил себе слишком многое на глазах у слишком большого количества свидетелей, Нёвиллет чинно встал, отошел в сторону и обвел всех присутствующих бесстрастным взглядом. Они стояли поодаль, явно не рискуя сокращать дистанцию. Напрямую никто не решался посмотреть ему в глаза, трусливо отводя взгляды в пол. Исключение составлял только Итэр, который даже не думал отрывать свой горящий взор от лица Нёвиллета. Задержавшись на нем на мгновение дольше, Нёвиллет произнес: – Оставьте нас. Его голос был спокоен, как водная гладь, только вот под этой гладью таились опасные течения. Воздух в комнате потяжелел, наполняясь удушающей влагой, забивающей легкие и не дающей людям вдохнуть полной грудью. Словно очнувшись ото сна, участники труппы засуетились, хватая свою верхнюю одежду и спешно собираясь к выходу из дома. Поло успел забрать свои записи со сценарием, опасаясь, что чернила размоет и текст их пьесы пострадает. Хриплый кашель вырвался из Дюльфи, которая из-за своей тяжелой болезни практически сразу начала задыхаться. Ловик взял ее за руку и быстро повел к выходу, бросая настороженные взгляды в сторону Нёвиллета, но не решаясь посмотреть выше полы его одеяния. Путешественник остался стоять на месте, а нервничающая Паймон летала за его спиной, с трудом пытаясь дышать как обычно и прячась от Верховного правителя Фонтейна. – Итэр, пожалуйста, мне необходимо поговорить с госпожой Фуриной наедине о том, что с ней произошло, – сказал Нёвиллет уже гораздо мягче, словно просил старого друга об одолжении. Затрудняющая дыхание влага испарилась, оставив свои мокрые следы на стенах и всей мебели, кроме того места, где находилась Фурина. – Ты можешь свободно говорить при мне. Я был свидетелем, который видел нападавшего и успел помочь Фурине до того, как все обернулось бы катастрофой, – в его глазах все еще горел огонь, направленный на юдекса. Фурина, с упавшим сердцем заметив это, задумалась, что же именно Нёвиллет сказал ему и чем вызвал такую ответную реакцию, пока она находилась в прострации, оторванная от этого мира. – Как пожелаешь. Госпожа Фурина, как ваше самочувствие? – Нёвиллет отвернулся от Итэра, словно его больше не существовало в этом мире, подошел к ней и, снова сев на край кушетки, аккуратно взял ее кисть в свои руки. Та забота, которая сквозила в его голосе, невероятным образом контрастировала с его недавней вспышкой властности. Фурина, которую все еще продолжало мутить, смогла только слегка наклонить голову и хрипло прошептать: “Все в порядке”. Чувство тошноты дошло до крайней точки, и девушку, успевшую согнуться с края кушетки в последний момент, вырвало в кем-то заранее заготовленное на такой случай ведро. Паймон что-то в ужасе пропищала, но ее мнение по данной ситуации было всеми проигнорировано. Итэр моментально бросился к Фурине, сев на колени перед ней и с тревогой заглядывая в глаза. Недолго думая, он протянул ей чашку с водой, стоявшую рядом на тумбочке, и поддерживал за локоть, пока она жадно пила воду. Нёвиллет отрешенно наблюдал за его действиями, в свою очередь помогая девушке держаться ровно. Напившись, она как могла отстранилась от них обоих и уже окрепшим голосом произнесла: – Спасибо вам, мне стало лучше. Можете, пожалуйста, отойти немного подальше? Зрение еще не совсем вернулось ко мне. Вблизи ваши лица все еще иногда расплываются, и от этого сильнее болит голова. Послушав ее, они отошли на достаточное расстояние, чтобы в случае чего прийти ей на помощь. Первым тишину нарушил Нёвиллет: – Насколько мне стало известно, на вас было совершено покушение, госпожа Фурина, примерно час и тридцать минут назад. Вы в это время направлялись домой из этого места, – он небрежно махнул рукой, указывая на творческий беспорядок, царивший в этой комнате. – По пути домой на вас напал неизвестный, который успел нанести вам повреждения легкой степени тяжести, и вскоре скрылся с места преступления. Напавшему на вас удалось сбежать, даже несмотря на то, что месье Итэр… – Путешественника слегка передернуло от этого обращения, – …оказался поблизости и мог в теории настичь преступника, не дав ему избежать оков правосудия. – Жизнь Фурины в тот момент мне показалась более ценной, чем стремление вершить суд, - не замедлил ответить Итэр. – Разве вы не обладаете сверхчеловеческими способностями, уважаемый Путешественник? Мне казалось, что вам по силам настичь кого угодно, было бы желание. Крайне разочаровывающе с вашей стороны, – холодный взгляд Верховного судьи сверлил собеседника. – Ситуация выбила меня из колеи, и мне пришлось быстро принимать решение. Я признаю свою вину перед Фуриной, но я все равно продолжаю считать, что мои извинения касаются только ее. Я найду преступника и приведу его под твой суд, и тогда мы все сможем выдохнуть спокойно. Но, прежде чем в кого-то впустую бросаться обвинениями, уличая в недостаточном рвении, лучше подумай о собственном участии. В отличие от меня, тебя там не было вовсе, Нёвиллет. Этот удар попал точно в цель. Фурина с тревогой наблюдала за тем, как слегка дернулась его рука, до этого спокойно покоившаяся на трости. Ей нельзя было и дальше оставаться в стороне. – Господа, попрошу вас обоих успокоиться. Итэр, я не виню тебя за то, что ты был не в силах совершить. Я благодарна тебе хотя бы за то, что вы с Паймон оказались в нужном месте в нужное время. Спасибо, – ее слабая улыбка слегка расслабила плечи Итэра, который до этого стоял в напряжении, готовый защищаться от любых нападок. – Месье Нёвиллет… спасибо вам за беспокойство, но в данный момент я чувствую себя удовлетворительно, и сейчас мне нужно просто отдохнуть. Он бросил на нее взгляд, и намек на просьбу в его глазах заставил ее продолжить: – Итэр, Паймон, если вас не затруднит, я бы хотела поговорить с месье Нёвиллетом наедине. Пожалуйста. Путешественник с подозрением покосился на Фурину. Потом на Верховного судью. Видимо, кусочки какой-то головоломки начали складываться у него в голове, и через минуту он просто устало кивнул, не в силах больше сопротивляться событиям этого дня. Напоследок сказав, что он еще навестит ее завтра утром, Итэр вышел из помещения, краем уха слушая бормотание Паймон. Наконец-то они остались одни. *** В тусклом желтом свете лампочек, которые густой сетью украшали потолок основного помещения репетиционного зала, она сидела на небольшой мягкой кушетке, обложенная подушками со всех сторон. Укрытая одеялом до пояса, переодетая в рабочую одежду, принадлежащую одной из девушек труппы, Фурина выглядела почти здоровой. Почти. Ее человеческие друзья постарались привести ее в порядок и устроить с максимальным удобством, насколько это было возможно в их стесненных условиях. Рядом с пустой чашкой на тумбочке стоял небольшой таз с водой, в котором плавала окровавленная тряпка, а чуть поодаль находилась какая-то миска со слабо пахнущей ромарином субстанцией. Лечебная мазь, судя по всему. Волосы девушки все еще были влажные, прилипая серебристыми ниточками к шее. Тонкие пальцы вцепились в край одеяла, будто искали в нем спасение, и в своей неподходящей ее облику одежде она выглядела до удивительного хрупко. Словно стеклянная статуэтка, замотанная в грубую холщовую ткань для пущей сохранности. Нёвиллет даже с этого расстояния чувствовал биение ее сердца, гулко отдававшееся в его висках. Поджав губы и слегка нахмурившись, она смотрела на него со странным выражением лица, которое он не мог идентифицировать как-то однозначно. Века наблюдений за человеческими эмоциями со стороны оказались тут бесполезны, так как он сам впервые пребывал в таком смятении духа, что с трудом воспринимал окружающую его действительность адекватно. Ее излишняя бледность контрастировала с потемневшими синими глазами, в которых читалось… неодобрение? Да не может такого быть. Никогда раньше она не осуждала его за что-либо всерьез, только когда ей приходилось играть роль богини и поддерживать свой образ в определённых ситуациях. – Не было никакой нужды так жестко обходиться с Итэром и моими коллегами. Итэр меня спас, и как бы ты к этому ни относился, это факт. А этот твой фокус с воздухом… – она разочарованно качнула головой. – Он явно не пошел на пользу здоровью Дюльфи, а ведь совсем недавно она начала идти на поправку. Еле ощутимый укол совести на краю сознания слегка привел его в чувство. Он сел рядом, одновременно с этим нежно беря ее кисть в свои руки и целуя ее холодные пальцы. Она не сопротивлялась, и складка между ее бровей начала понемногу разглаживаться. – Прости, я… вышел из себя. Такого больше не повторится. Я принесу им свои извинения, – он приложил некоторые усилия к тому, чтобы его голос звучал убедительно, и Фурина тихо выдохнула, чувствуя облегчение, что на этом их маленький конфликт мог считаться завершенным. Бесконечная усталость читалась во всей ее позе, и остатки сил, позволявшие ей сидеть относительно ровно, словно покинули ее тело. Нёвиллет поддержал ее спину, позволяя ей откинуться на подушки. Осторожно спрашивая: “Сильно болит?”, он как бы невзначай поправил выбившуюся прядь ее шелковистых волос и погладил по мягкой щеке. От прикосновения жесткой ткани перчаток к своей коже она слегка поморщилась, и он незамедлительно их снял, совсем забыв, что такие ощущения могут быть неприятными для людей. Фурина ответила утвердительно на его вопрос, и ее разобрал нервный смешок: – Знаешь, о чем я подумала в последний момент перед тем, как потерять сознание? Вместо ответа Нёвиллет лишь склонился и невесомо поцеловал ее в лоб, не переставая утешительно поглаживать обнажившуюся шею и осторожно распутывать ее переплетенные влажные локоны. В противоположность ее рукам, лоб был разгоряченным, кровь пульсировала под тонкой кожей, а нездоровая липкость оставила на его губах свой солоноватый привкус. В него ударил запах крови, пота и осязаемой им боли Фурины, который смешался с ароматом ее волос, успевшим стать для него уже таким привычным и родным. Он всеми фибрами души ощутил противоестественность этого сочетания запахов, захватившего его с головой и пробуждавшего в нем какие-то древние, свойственные самой его изначальной природе чувства. Будучи бесконечно одиноким в этом мире, рожденным в обличии человека и оторванным от своих истоков, ему не всегда удавалось найти ответ на вопрос, как же влияет на его идентичность принадлежность к драконьему роду. Сейчас же ему начало казаться, что из-за этого неправильного запаха завеса тайны снова слегка приоткрылась, на секунду обнажая в морских глубинах его бездонной души цепкие когти, острые клыки и скользкую чешую. И жестокость. Не человеческую, самую заурядную жестокость, свойственную любому слабаку из этого рода, а исконную для этого мира, стихийную и совершенно иную. Лишь на мгновение, длившееся короче одного удара человеческого сердца, она захлестнула его и тут же исчезла, притаившись где-то на задворках сознания. Он отстранился от девушки и сосредоточился на настоящем моменте, стараясь ничем не выдать своего смятения. Фурина ничего не заметила. Она завороженно смотрела куда-то в потолок, словно видела за ним звёздное небо, и мечтательные нотки в ее голосе резонировали в его сердце, окончательно прогнав следы наваждения: – Я подумала о том, как мало мы с тобой пробыли вместе. Что мы ничего не успели, опоздали везде, где только можно было опоздать. Мне кажется, наши долгие жизни дали нам ложную веру в то, что у нас есть все время этого мира. Что нам некуда спешить. Какое заблуждение. Было бы глупо, если бы моя жизнь прервалась всего через несколько месяцев после того, как я начала жить по-настоящему. После того, как я наконец-то смогла открыть тебе свое сердце, терзавшееся веками. Не очень честно бы получилось, не находишь? – непринужденный смех рассыпался по комнате, отражаясь от стен и впиваясь морозными иголочками под его кожу. Он слышал в этом смехе страх, прячущийся за легкомысленными интонациями. – Я устала от сожалений. Всеми ими пропитана до последней капельки крови. Я не успела выйти с тобой в свет нашего “прекрасного” общества, уже подготовленная к любым нападкам в свою сторону, не успела отправиться с тобой на прогулки за пределами душного города в лунные ночи, обещающие нам покой и прохладу. Не успела стать твоей полностью, до конца и безраздельно, – она перевела на него свой взгляд, и желание, читавшееся в нем, он не мог спутать ни с чем другим. – Но, как видишь, я осталась жива и почти невредима. Скоро я полностью оправлюсь от этого, и тогда у тебя не получится от меня отвертеться, Нёвиллет, – в ее последней фразе снова звучали искорки смеха. Изо всех сил сохраняя бодрость духа, она расплылась в кривоватой улыбке, а пальцы тем временем нервно теребили край одеяла. Он взял ее руки в свои, лишь бы те не дрожали, и пообещал, что они обязательно наверстают упущенное, как только все придет в норму. Она рассказала ему все, что увидела и почувствовала в этот вечер. Когда речь зашла про то, что ей в последний момент привиделось расплывчатое лицо нападавшего и блеск металла в его руках, Нёвиллет внутренне содрогнулся. Холодная ярость подспудно кипела в нем с того момента, как он в принципе узнал о происшествии, но после слов Фурины он оказался очень близок к тому, чтобы быть захлестнутым ей полностью. Помимо этого, другое чувство начало вползать в его сердце и легонько тянуть свои хлипкие мерзкие щупальца, постепенно прорастая все крепче и крепче. Ему и раньше доводилось чувствовать нечто похожее, но все, что было до этого, не могло идти ни в какое сравнение с нынешней ситуацией. Страх. Безумный страх ядом плескался в его душе, отравляя все вокруг и мешая думать рационально. Мысли о ее смертности приходили к нему и раньше, но только сейчас жизнь грубо ткнула его носом в этот непреложный факт. Страх даже обычного человека обладал огромной властью, способной выворачивать наизнанку души и менять их навсегда, а страх дракона был и вовсе неизведанной областью. Он никогда не боялся за себя, понимая, что обладает достаточной силой для противостояния любым невзгодам судьбы, не боялся так сильно за других людей, так как даже со всем своим заученным состраданием все равно оставался далек от них. Она лежала перед ним с закрытыми глазами, и его рука покоилась на щеке девушки, мягко вытирая ее время от времени подступающие слезы. Ее слегка охрипший голос рассказывал о его воплотившемся наяву кошмаре, в котором все его могущество оказывалось бессильно против этой нелепой хрупкости человеческих жизней. Или… не так уж и бессильно? Почувствовав напряжение в его руке, она открыла глаза и посмотрела на него с волнением. В ее разного цвета глазах звездами сверкали отраженные лампочки, белые кудри, словно морская пена, беспорядочными волнами разметались по плечам и подушкам, а легкий, так обожаемый им румянец вновь окрасил ее фарфоровые щеки. Смотря на нее сейчас, он не мог представить себе день, когда неумолимая рука смерти должна будет забрать жизнь Фурины, навсегда лишив мир ее красоты. Нет, он не может позволить этому случиться. Решимость зрела в нем в те минуты, пока ее губы нежно отвечали на его поцелуй, полный горечи, невысказанного страха и всего того немногого, что делало его по-настоящему похожим на человека. *** Нёвиллет, как и обещал, принес труппе свои извинения, а также приставил жандармов и жандарматонов к охране их дома. Он снарядил специальный поисковый отряд, не сильно доверяя Итэру в вопросах поимки преступника. Ему хотелось забрать Фурину во дворец Мермония, но девушка начала сопротивляться этой идее, и потому остаток ночи он провел рядом с ней в общей зале, пока остальные находились в своих комнатах. Утром он ушел, собираясь напрямую связаться с Навией как с главой деревни Пуассон, строго наказав всем соблюдать бдительность. Фурина понимала, что их с ним конспирация полетела в самые глубины Бездны, но у нее оставалось слишком мало сил, чтобы что-то выдумывать в данной ситуации. С участниками труппы она не обсуждала поведение Нёвиллета, хотя понимала, что у них имеется множество вопросов. В молчаливом согласии они решили не поднимать снова эту тему, избегая любых упоминаний Верховного судьи, который вломился к ним в дом и так бесцеремонно выгнал их на улицу. Кое-какие декорации, сделанные из картона и бумаги, испортились из-за влаги и требовали реставрации. Бурад и Элейн молча взялись за эту работу, словно ничего необычного не произошло. Фурина опасалась, что участники труппы отдалятся от нее после этого инцидента, но они начали относиться к ней с еще большей теплотой. Неожиданное нападение на Фурину переполошило их маленькую семью, и после убийства Орели они явно не желали повторения подобного сценария. Фурина подозревала, что это нападение решило еще одну проблему: они осознали, что перед ними находится совершенно обычный человек, и даже несмотря на могущественных покровителей в лице Нёвиллета и Путешественника, сама девушка оставалась такой же беззащитной перед лицом опасности, как и все они. Утром ее разбудил шум, доносившийся с улицы. Жандармы горячо спорили с людьми, столпившимися у крыльца их дома. Среди всех голосов Фурина услышала громкий голос Шарлотты, и слабый стон вырвался из ее груди. Только этого ей не хватало. Слухи распространялись стремительно, и репортеры Паровой птицы во главе их лучшего журналиста были уже тут как тут. Обычных зевак тоже хватало, и все вместе они решили взять дом труппы штурмом. Какая-то возня у дверей привлекла внимание всех обитателей дома. Запыхавшийся Итэр, над которым без остановки кружила Паймон, смог пробраться через эту баррикаду и теперь стоял у входа и пытался отдышаться. С его лица не сходила улыбка, а в руках был букет каких-то дивных цветов. Внимательно присмотревшись, она узнала их, так как ей довелось в свое время с помощью книг ознакомиться со всей растительной средой Тейвата. Это были сесилии прямиком из Мондштадта. Пока она пыталась понять, как ему за ночь удалось добраться до региона Анемо Архонта и вернуться обратно, он торжественно преподнес ей букет на глазах ее коллег. Конечно, она была рада подарку, но удивленные взгляды участников труппы заставили ее всерьез засомневаться в том, что она правильно понимает его намерения. Он попросил ее переговорить с ним наедине, и когда они отправились в обособленную комнатку, тихо сказал, что просто желает ей скорейшего выздоровления и надеется, что эти знаки внимания отведут от нее и Верховного судьи ненужные подозрения. Весьма благородно с его стороны, учитывая то, в каком тоне Нёвиллет разговаривал с ним вчера. Он также сообщил о том, что его появление не прошло мимо внимания репортеров, и те уже вовсю строят теории о том, какие же отношения объединяют Фурину де Фонтейн и известного Путешественника. На ее резонный вопрос о том, как же им теперь поддерживать эту легенду, он сказал, что вскоре все равно собирается покинуть Фонтейн, и эта история в любом случае забудется гораздо быстрее, чем если правда про ее непростые отношения с главой страны всплывет на поверхность. Поняв, что он не оставил ей особого выбора, она нехотя согласилась с его идеей и поблагодарила за все то, что он для нее сделал. На этой фразе Итэр слегка поник, но заверил ее, что он не бросил поиски преступника и что у него есть мысли на этот счет. Проведя еще какое-то время вместе, они распрощались. Пока Фурина провожала его из дома, ее взгляд зацепился за тех людей, что стояли на входе и ждали ее появления. Она предполагала, что в ее сторону полетят очередные обвинения во всех возможных грехах человечества, но вместо этого увидела небольшую группу радостно встречающих ее людей вперемешку с репортерами. У некоторых в руках даже были цветы. В ее сторону посыпались вопросы о ее самочувствии, о ее нынешней жизни и о том, когда же она вернется на сцену театра. Смущенная и ничего не понимающая Фурина кое-как ответила на эти вопросы и решила поскорее удалиться обратно в дом. Там Вильмант и Ловик, которые уже успели с утра побывать на улице, ей рассказали, что некоторые люди, которые оставались ее фанатами еще в ее бытность Архонтом, не изменили своего мнения о ней в худшую сторону и продолжали ждать, когда же девушка снова заявит о себе. Сейчас их побудили прийти слухи о нападении, и весть о том, что с ней все в порядке, успела затронуть их небольшое сообщество. Выяснив адрес, где сейчас находилась девушка, часть из них решила нанести ей визит. Фурина слушала все это с замиранием сердца. Она нечасто появлялась на улице, а свой путь до дома труппы и обратно она проходила рано утром и после захода солнца. Те прохожие, которые встречались ей в это время, не особо обращали внимание на нее, хотя некоторые из них продолжали на нее коситься издалека, о чем-то переговариваясь между собой. Рассказ ее коллег о том, что в Фонтейне оставались люди, которые, даже не зная ее лично, продолжали относиться к ней с уважением и трепетом, заставлял ее лишь скрыто радоваться и надеяться, что со временем она сможет найти обратный путь в сердца людей. Возможно, в том была вина ее лживого образа, который изменил девушку навсегда за все эти века притворства. Много размышляя на эту тему, Фурина постоянно возвращалась к мысли о том, что мнение людей все еще играет для нее огромную роль в ее жизни, хотя после ее разоблачения ей наоборот это самое общество должно было опротиветь. Все месяцы изоляции она под всеми возможными углами рассматривала этот вопрос, и от отрицания постепенно приходила к принятию себя такой, какой стала – наполовину изначальной Фуриной, наполовину известной народу Фонтейна Гидро Архонтом Фокалорс, которая блистала каждую секунду, пока была на виду хоть одного человека. Ей оставалось прожить всего одну короткую человеческую жизнь, и непоколебимая стойкость и сила духа, оставленные ей своей божественной половиной, привели ее к тому, чтобы принять это как факт и продолжать жить с тем, что у нее уже есть.