На грани забвения

К тому моменту, когда преступника поймали, Фурина уже успела полностью оправиться от тех незначительных повреждений, что были ей нанесены. Минула неделя с момента нападения, а вся троица, участвующая в поисках напрямую или через третьи лица, – Нёвиллет, Навия и Итэр – стояли вместе с ней и с офицером в специальном помещении Особого патруля, где временно содержались задержанные, обвиняемые в тех или иных преступлениях. Нёвиллету формально не полагалось тут находиться из-за его статуса судьи, но о его присутствии знали только находящиеся в комнате и его самые приближенные подчиненные. Навия, узнав про нападение, лично взялась за дело вместе с Путешественником, и вскоре после небольшого расследования они вышли на след человека, который, пока жил в Пуассоне, громче всех кричал о грешных деяниях бывшего Гидро Архонта. Он спешно уехал из деревни, увидев Фурину в окружении участников труппы, которые прибыли за тем, чтобы вернуть своего сценариста в коллектив. С той памятной поездки прошел почти месяц, и все это время человек пытался выйти на след девушки в большом городе. Он сам в этом признался, когда его нашли в ночлежке, расположенной во Флёв Сандр. Свою вину он не отрицал, постоянно приговаривая, что Фурина заслужила того, чтобы быть наказанной теми, кто пострадал от ее рук. При изучении его истории выяснилось, что мужчина потерял почти всю семью в первом наводнении, когда волна воды Первозданного Моря растворила часть жителей Пуассона на глазах их друзей и любимых. В живых оставался только его младший сын, который в момент первого наводнения находился вместе с отцом на поверхности. Сходя с ума от горя, потеряв жену, старших сыновей и родителей, мужчина из последних сил пытался вернуть свою жизнь в обычное русло, заботясь о последнем оставшемся в живых ребёнке. А потом пришло второе наводнение. Мужчина смотрел, как смысл его поломанной вкрай жизни захлебывается под обломками родного дома, зажатый обрушившимися балками. Вода ушла через несколько минут после того, как ребёнок умер, и унесла с собой остатки разума будущего преступника. Внешне задержанный представлял собой обычного, ничем не примечательного на лицо мужчину чуть старше средних лет. Седина рано окрасила его волосы, а глубокие морщины оставили печать скорби на лице, которую уже ничем нельзя было стереть. Он сидел за столом, прикованный к нему наручниками, и бормотал что-то себе под нос, когда Фурина зашла в помещение в сопровождении самых преданных Верховному судье жандармов. Заметив девушку, он едва заметно скривился и перестал бубнить. Фурина узнала нападавшего с трудом, ибо сейчас его лицо было совершенно обычным, с чётко читаемыми чертами. Пока она направлялась сюда, страх увидеть тот самый образ из кошмаров не покидал её, и сейчас она почувствовала облегчение. По крайней мере, это оказался не монстр, а обычный человек. Она дала знать остальным, что их поиски увенчались успехом. Навия и Итэр удовлетворенно переглянулись. Нёвиллет уставился невидящим взглядом в пространство, словно прислушивался к чему-то далекому в самом себе, а его лицо не выражало никаких эмоций. Все эти дни он вёл себя безукоризненно согласно своему статусу, но Фурина чувствовала, что это всего лишь зыбкий мираж, под внешней дымкой которого кроется нечто иное. Она слишком хорошо знала язык его тела, и сейчас неуловимое напряжение в плечах, в лёгком повороте головы и в пальцах рук, сжимавших рукоять трости, было заметно для неё. Ей отчаянно хотелось подойти и обнять его, не обращая внимания на окружающих, но она сдерживала себя, мечтая о том дне, когда все эти проблемы останутся позади и они снова окажутся в полном распоряжении друг друга. Допрос длился недолго. Преступник ничего не скрывал и в принципе вел себя так, словно ему все это было до ужаса неинтересно. По его словам, он не собирался убивать Фурину, а хотел только "наказать за её грехи". Что он подразумевал под этим наказанием, сама Фурина даже не хотела думать. Она все еще не была уверена, что именно видела в его руках – нож или же что-то другое. Сам он говорил, что был без оружия, а в свете фонаря блеснули наручные часы – новейшая разработка инженеров Фонтейна, подаренная ему его покойной женой. Часы действительно были при нем. Он как будто постоянно прислушивался к чему-то, и это не осталось незамеченным от людей, присутствовавших на допросе. Под самый конец офицер Особого патруля задала вопрос, о котором задумывался каждый в этой комнате: – Месье Легард, почему вы покинули место преступления сразу же после того, как вас заметили? По вашей истории можно сделать вывод, что ваше желание причинить вред госпоже Фурине было превыше чувства самосохранения. Мужчина наклонил голову и без всякой тени смущения произнес: – Потому что они сказали мне бежать. Они слишком за меня переживают, знаете ли. Не хотелось расстраивать мальчиков. Гробовая тишина воцарилась в комнате. Холодный ком чего-то липкого и мерзкого как будто застрял в животе Фурины, пока она переваривала услышанное. На лице Навии промелькнул ужас, словно ей его слова сказали нечто большее. – Вы утверждаете, что слышите голоса? Как давно? – вопрос задал Нёвиллет. – С тех пор, как умер мой младшенький. Все по вине этой суки, – он плюнул в сторону Фурины, но плевок растворился в воздухе на полпути. Девушка дернулась, не ожидая такого резкого выпада в свою сторону. – Попрошу вас удержаться от оскорблений в сторону госпожи Фурины, – бесцветным голосом произнес Нёвиллет. Мужчина попытался схватиться за свое горло, неожиданно начав задыхаться, а в его легких что-то подозрительно забулькало. Хоть наказание и длилось всего несколько секунд, но оно сразу сбило всю его спесь. Когда хриплый кашель стих, Нёвиллет продолжил: – Чьи голоса вы слышите? Мужчина помедлил, прежде чем отвечать. Кивнув самому себе после какого-то внутреннего диалога, он произнес: – Чаще всего жены и отца. Они оба говорят, что это её вина. Что она должна была предотвратить это, иначе для чего еще она занимала свой божественный пост, – он попытался махнуть рукой в сторону Фурины, но наручники, соединенные со столом, помешали ему это сделать. – Старший тоже их иногда поддерживает, а вот средний и моя матушка говорят наоборот. Говорят, что она не виновата в их смерти, что мне следует забыть о ней и продолжать жить дальше, – человек неожиданно изменился в лице, мука прорезала его морщины. Рыдания подступали к его груди, и все в комнате заметно напряглись. – Только вот как мне продолжать жить дальше? Как?! В чем смысл, когда жизни твоих родных так жестоко ломаются чьей-то бессмысленной волей? Когда ты ничего не можешь поделать с этим и беспомощно смотришь, как они умирают и уходят от тебя навсегда? Под конец голос мужчины, в котором читалась нарастающая истерика, сорвался на последнем слове. Он уронил голову, закрывая искаженное лицо руками, и затих. Фурина тихо плакала в углу комнаты, Итэр сочувственно гладил ее по спине. Пустой взгляд Нёвиллета отрешенно был направлен куда-то в сторону. Он явно не знал ответа на эти вопросы. Навия, с болью смотревшая на мужчину, ответила ему на удивление спокойно и умиротворенно: – Они не покинули вас навсегда. Их души все ещё живут в водах этого мира, и даже если вы не можете их увидеть и коснуться, они продолжают свое существование в иной форме. Мужчина, в котором, казалось, медленно затухали последние огоньки жизни, прошептал сломанным голосом: – Спасибо, госпожа Навия, я слышал все эти сказки про океанид. Но ничто уже не в силах вернуть к жизни моих близких. *** После допроса она в смятенных чувствах направлялась к дому труппы, где и жила последние дни, когда её неожиданно настигла Навия. Девушка попросила Фурину поговорить обо всем случившемся лично, и Фурина лишь устало согласилась. События последних дней её вымотали, и ее присутствие на допросе стало последней каплей. Ненависти к несчастному она не испытывала, лишь глубокую скорбь из-за всех тех событий, которые полностью разрушили личность человека, напавшего на нее. Навия видела со стороны ее изнурительную борьбу с терзающим ее чувством вины, и потому не смогла остаться в стороне. Девушки долго разговаривали, часы летели незаметно, страхи и старые обиды проговаривались вслух, и вскоре между ними установился хрупкий мир. Отпустив прошлое, Фурина смогла выдохнуть свободно. В последующие дни кошмары ей больше не снились. Коротая свои дни на репетициях, находясь в окружении новообретенных друзей, Фурина все равно ощущала грызущее ее беспокойство. Что-то в Нёвиллете изменилось с той ночи, когда он остался охранять ее сон после нападения. С того момента он больше не изъявлял желания оставаться с ней наедине без свидетелей, а вся их коммуникация сводилась к сухому пятиминутному общению по делу раз в несколько дней. Ее постоянно окружали доверенные ему люди и мелюзины, но сам он приходил крайне редко. Сейчас он идеально вписывался в роль покровителя, который помогает ей только из-за чувства долга, и ей не за что было упрекнуть его, ведь судья должен всегда оставаться беспристрастным и ничем не выдавать своего интереса к кому-либо из участников судебного процесса. Головой она понимала, что он поступает правильно, особенно в условиях повышенного внимания к ее персоне, но сердце все равно разъедала тоска по тем дням, когда он мог беспрепятственно приходить к порогу ее дома. Нападение на бывшего Гидро Архонта моментально стало сенсацией, привлекая множество ненужных взоров в сторону девушки. Незаметно закрыть это дело уже не получалось, и поэтому Нёвиллетом было принято решение вершить суд над несчастным публично, на глазах у всех желающих. Судебное заседание было назначено во внеочередном порядке всего через неделю после поимки преступника. В день суда даже пасмурная погода не могла испортить настроение направляющимся в театр зрителям, которые в предвкушении потирали руки и весело обсуждали возможные детали в ожидавшим их зрелище. Фурине было противно смотреть на это, и больше всего ее раздражала мысль о том, что она самолично приложила руку к развращению нравов той части общества, которая при желании из любого происшествия могла устроить забавный спектакль. Как коршуны слетались они на любые скандальные истории, и даже отсутствие Гидро Архонта на месте их лидера не могло сразу перекроить эти многовековые традиции. Находясь на балкончике в здании театра, расположившись напротив того места, где ее признали лгуньей и вынесли обвинительный приговор, Фурина сидела и слушала шепотки всех тех, кто занимал зрительские места и обсуждал ее первое публичное появление на людях. До нее долетали обрывки фраз, и она со злорадным наслаждением отмечала, что эти слова перестали трогать ее сердце. Сидя с гордо поднятой головой, она смотрела в сторону судейского кресла и ждала, когда же начнется заседание. Все с самого начала пошло не так, как она ожидала. Когда ввели подсудимого, девушка сразу заметила, как он изменился с того раза, когда она видела его последний раз. Одежда висела на нем мешком из-за сгорбленной осанки, кожа посерела, а взгляд слепо рыскал вокруг, словно ища, за что же ему зацепиться глазами. Он не переставая выворачивал себе пальцы и что-то без конца бормотал под нос, а жандармы, стоящие позади мужчины, поглядывали на него с опаской. Его появление вызвало новую волну обсуждений среди собравшихся, так как они первый раз видели преступника воочию. – К порядку, – голос судьи возвестил о начала заседания. Нёвиллет восседал на своем месте, выражая всем своим обликом идеал непоколебимой справедливости, и в установленных процедурами рамках начал вести слушание. Веселость толпы вскоре померкла, когда они узнали историю жизни этого человека. Люди все еще не оправились от случившегося бедствия до конца, и некоторые из них тоже потеряли близких или просто знакомых в той разрушительной катастрофе. Когда же подсудимый сказал, что все это время его вели голоса в голове, зрители и вовсе почувствовали себя неуютно. Одно дело скандал с участием преступника с четкой мотивацией и красиво поставленной речью, и совсем другое – выслушивать бред несчастного, помутившегося рассудком. Мужчина постоянно перескакивал с одного на другое, словно путался в собственных словах, говорил невыразительно и скудно, и вскоре зрители начали скучать. Наконец, когда все обстоятельства были выяснены, свидетели опрошены, а подсудимый ответил на ряд необходимых вопросов, ему было предоставлено последнее слово. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и его отчаянный взгляд бродил по лицам людей, сидящих снизу. Слегка прокашлявшись, он начал: – Я… я признаю свою вину и раскаиваюсь. Э-это нападение было ошибкой. Фурина была не в силах поверить собственным ушам. Раскаяние? От этого человека, которому уже нечего терять? Который еще совсем недавно утверждал, что на ее руках кровь его семьи и граждан Фонтейна? Она бросила быстрый взгляд на Нёвиллета, явно не уверенная в том, что это не его рук дело. Сквозь его маску спокойствия проступало удивление, и он с интересом смотрел на подсудимого, не ожидая, что тот выберет путь покаяния. Гул голосов снова поднялся в зале. И голоса были по большей части разочарованные. Люди пришли за страстями, за эмоциями и громкими обвинениями, и у некоторых еще оставалась надежда на красивое завершение процесса, а тут этот скучный человек самолично лишает их возможности насладиться этим. Удар трости об пол снова воцарил в здании тишину. – Вы утверждаете, что ваш поступок был ошибкой. Что навело вас на эту мысль, месье Легард? Он стушевался от этого вопроса судьи, неуверенность сквозила в его сгорбленной фигуре. Человек облизнул пересохшие губы и продолжил: – Ну… я много думал на этим… мне было сложно сосредоточиться… в-в голове сейчас такая тишина… Получается ведь какая-то бессмыслица, да? Кто такая эта девчонка, по своей сути? Жалкая марионетка на бумажном троне, которая не в силах изменить что-либо в принципе. Она же человек, в-верно? – он явно боялся того, что собирается сказать, но слова уже лились из него неостановимым потоком и вопреки здравому смыслу. Громкость его надрывного голоса росла, интонации становились все более уверенными. – А что такие люди, как она, могут сделать против воли богов? Что мы можем противопоставить их разрушительной силе? Пророчество ведь их рук дело, так?! Кто на самом деле виноват в том, что с нами всеми произошло? Если кого и нужно обвинять, то это богов над нами, что прокляли весь наш род и обрекли на страдания! Боги Селестии заслуживают… – оглушающий звук прервал его пламенную речь, полностью заглушив ее. – Довольно, месье Легард! Уважайте правила суда и соблюдайте порядок. Вы сказали слишком многое. Не рискуйте своими необдуманными речами вызвать гнев свыше на головы своих сограждан, – голос Верховного судьи раскатом прогремел в здании театра. Люди дернулись от испуга, настороженно оглядываясь на своих соседей. Никто не рискнул открыть рот. Подсудимый осекся, словно только сейчас осознал, что же именно он дерзнул высказать вслух. Он бесшумно сел на скамью, закрыв лицо руками, и просидел в такой позе до окончания суда, которое последовало сразу же после его речи. – На основании вышеизложенных показаний месье Легард признается виновным в совершении преступления, а именно в нападении и нанесении повреждений легкой степени тяжести мадемуазель Фурине де Фонтейн, и приговаривается к шести месяцам лишения свободы с отбыванием срока в крепости Меропид. Приговор вступает в силу сегодня. Судебное заседание объявляется закрытым. Жандармы, уведите подсудимого. Подтвердив свой вердикт ударом трости по полу, Верховный судья встал и, не глядя по сторонам, направился к выходу. Люди начали подниматься со своих мест, тихо переговариваясь между собой о непредвзятости вынесенного приговора, и приходили к мнению, что, согласно своду законов Фонтейна и с учетом всех обстоятельств, решение Нёвиллета оставалось справедливо. Сомнение звучало в их голосах: многие были уверены, что Легард не скоро увидит солнечный свет после этого дня из-за нападения на Фурину, которая, по слухам, все еще поддерживала какую-то связь с Верховным судьей, не связанную с его официальным покровительством для защиты девушки от возможных покушений в будущем. Из здания театра она вышла одной из последних. Навия и Итэр переговаривались между собой и шли поодаль, не упуская девушку из своего поля зрения. Фурине уже начала надоедать их постоянная опека, и она с раздражением думала о том, что частичка божественных сил для самообороны ей не помешала бы. С этими мыслями она увидела Нёвиллета, стоящего рядом с фонтаном Люсин и всматривающегося в глубины его вод. На площади никого не было, кроме них и нескольких жандармов и мелюзин неподалеку. Зрители решили убраться отсюда поскорее, чтобы обсудить все увиденное подальше от острого слуха Верховного судьи. В наступающих сумерках его фигура одиноко вырисовывалась темным пятном на фоне сверкающих в свете фонарей потоков воды. У нее защемило сердце: он стоял ровно, незыблемо, словно держал на плечах непосильную тяжесть, но голова была опущена, и белые пряди с лазурными нитями закрывали лицо, скрывая любые эмоции. Девушка подошла ближе и встала рядом, опустив взгляд на бесконечно движущуюся игру водной глади, в которой иногда промелькивали синие искорки. Ее терзал один вопрос, и она негромко поинтересовалась, придав своему голосу твердости: – На заседании он вел себя совершенно иначе, чем в нашу прошлую встречу, и от твоего взгляда это тоже не укрылось, ведь так? Я не верю, что он сам пришел к такому решению. Кто-то… или что-то помогло ему. Натолкнуло на эту мысль, – Фурина поставила многозначительную паузу в этом месте. Нёвиллет не двигался, словно вовсе не услышал ее приближения, но спустя минуту все-таки отозвался, еле заметно покачав головой: – Преступники имеют свойство раскаиваться в своих действиях. Мне не кажется это необычным. Рано или поздно осознание собственного проступка приходит ко всем, и в этом и заключается одна из целей судебной системы человеческого общества. Девушка вздохнула. Не хочет понимать намеки, так она скажет без обиняков: – Это ты склонил его к раскаянию? – голос Фурины дрогнул. Эта мысль преследовала ее на протяжении всего судебного процесса, и отогнать ее попросту уже не получалось. Нёвиллет все так же не смотрел на нее, что усиливало подозрения в ее душе еще сильнее. Фурине раньше и в голову не могло прийти, чтобы ее бесстрастный судья мог поддаться эмоциям и повлиять на подсудимого, даже если бы речь зашла о ее чести и безопасности. Нёвиллет оторвался от созерцания водной глади и повернул свою голову к ней. Упавшие вперед волосы все еще частично закрывали его лицо, но досада и уязвленная гордость явственно читались во всем его облике. Слегка поджав губы и сведя брови, он смотрел на нее с таким выражением лица, словно она умудрилась сморозить величайшую глупость на свете. Нёвиллет не обращал внимания на различного рода слухи и подстрекательства, направленные в сторону его репутации, но такого удара от самого близкого человека он явно не ожидал. – Твое обвинение не имеет никаких оснований. Я не склонял Легарда к раскаянию, это было бы ниже моего достоинства, чести судьи и шло бы вразрез со всеми установленными мною же правилами. Признаю свою вину, я был не в силах противостоять желанию встретиться с ним во время допроса, но после этого я больше с ним не контактировал. Весь наш разговор проходил при свидетелях и в твоем присутствии. Его голос звучал убедительно. Фурина знала, что он никогда не будет так нагло врать ей в лицо, и от этого смутилась еще больше. Даже если подсудимый сам пришел к свои высказанным на суде выводам без давления со стороны судьи, это все равно не означало, что он оставался прежним. – Во время своей последней речи он упомянул, что в его голове наступила тишина. Значит ли это, что голоса пропали? Ты думаешь, это просто безумие или же на самом деле ставшие океанидами члены его семьи как-то смогли направлять его все это время? – с сомнением вымолвила девушка. В таких вопросах она всегда полагалась на Нёвиллета, знавшего о существах Гидро не в пример больше, чем она сама, оставаясь полностью глухой к шепоту стихии из-за отсутствия элементальных сил. В его глазах отразилось почти неуловимое изменение движения воды в фонтане. – Все возможно. Новорожденные океаниды не обладают достаточной силой, чтобы воплотиться физически или как-то влиять на материальный мир, но в местах сильного сосредоточения эмоций могут воздействовать на обычного человека, – он снова бросил взгляд на водную гладь фонтана, и девушка вспомнила, что на этом самом месте Вашер поплатился за свои грехи. – Но ты упускаешь один момент. Вода накапливает сильные эмоции, и в момент смерти человек может оставить след своих переживаний в артериях земли. В случае с этими людьми… думаю, в момент растворения кто-то из них мог проклинать Архонта, так и не спасшего их, – в его глазах было сожаление о том, что ему приходится говорить такую жестокую правду. Девушка внутренне содрогнулась, напоминая себе, что все ее переживания по этому поводу должны остаться в прошлом. – Я полагаю, что ментальный барьер этого человека был сломан, позволив ему стать настолько восприимчивым к внешним силам. Именно поэтому ему удалось услышать их последнее желание. Его безумие заключается лишь в том, что он трактовал эти бесплотные эмоции и придавал им образ голосов, с которыми можно вести осмысленный диалог. Я очистил воды Фонтейна от остатка этих эмоций, и теперь ничто не будет влиять на его разум, кроме собственных мыслей, – слабая улыбка впервые за несколько недель тронула его губы, смягчив черты лица юдекса и отозвавшись в ее сердце утешением. – Больше тебе не о чем переживать. Все будет хорошо, поверь мне. Он продолжал стоять на том же месте, в метре от неё, но она вдруг почувствовала легкое бесплотное прикосновение к своим устам. Это было похоже на касание родника к коже, словно ты слегка затрагиваешь кончиками пальцев поверхность дарящей прохладу водной глади, и в то же время было безумно похоже на ощущение от его губ, таких знакомых и так ей необходимых. Фурине захотелось испить его, припасть к источнику, но эта грёза исчезла так же быстро, как и появилась. – Сейчас мне требуется уехать, но завтра вечером я буду полностью в твоём распоряжении. Возвращайся в свой дом и не переживай о безопасности. Я позаботился об этом. Он успел предупредить её вовремя: к ним уже подлетала Паймон, которая успела заскучать в компании Итэра и Навии. Навия тихо посмеивалась от какой-то реплики парня, идя вслед за Паймон, а сам он с извиняющимся выражением лица бросил взгляд на пару у фонтана – не получилось, мол, отвлечь своих спутниц на достаточный промежуток времени. Их конфликт с Нёвиллетом был давно забыт, так как Итэр понял, какие именно эмоции вели судью в ту ночь, и потому не принял близко к сердцу его обвинения. *** Обсудив результаты судебного заседания, вся компания отправилась обратно в город, оставив Нёвиллета одиноко стоять у фонтана. Он смотрел вслед Фурине и не мог поверить, что его отвлекающий маневр так удачно сработал, вовремя успев переключить внимание девушки. Он не врал ей, нет. Ни одного лживого слова не слетело с его уст, но в то же время желания рассказывать все в деталях у него не было. Ради ее же собственного спокойствия. Он не хотел, чтобы она узнала о том, что именно ему пришлось совершить. Остаток предсмертных мыслей и желаний оставил свой след и на душах растворившихся людей, даже несмотря на их перерождение и слияние с другими. Океаниды и в самом деле были замешаны в том, что помутившийся рассудком мужчина нашел цель для своей бессмысленной мести, и их влияние простиралось не только на его разум. Фурина, чьё душевное состояние в последние месяцы тоже можно было описать как очень шаткое, невольно стала их жертвой. Кошмары, которые мучили её долгое время и о подробностях которых она рассказала ему только в ночь нападения, размытое лицо Легарда, ставшее таким из-за направленной на нее неосознанной иллюзии от его родных, пытавшихся скрыть личность напавшего, – все это было воздействие извне, об истинной сути которого Нёвиллет не подозревал до того момента, пока не встретился с Легардом лично. Юдекс давно закрыл свое сознание от шепота всех эмоций и существ, обитающих в воде, дабы сохранять сосредоточенность, но это и стало его главной ошибкой, приведшей к тому, что прямо под его носом произошло покушение на Фурину. Он был зол на весь мир, на преступника, на новорожденных фамильяров Эгерии, но больше всего он был зол на себя. Его гнев был действительно разрушителен, и никто в этом мире не посмел бы его осудить за то очищение, что он устроил в своих владениях. Повелитель Гидро стихии имел полное право решать, как поступить в этой ситуации, а древняя жестокость драконов, проснувшаяся в нем, уже не оставляла ему выбора. Человеческая справедливость не имела тут ничего общего с первозданной волей изначального хозяина этого мира. Их отделенные и стертые души уже никогда не смогут потревожить умы людей и чистые воды Фонтейна. Насчет Легарда он не переживал. Тот образно стал глухим, потеряв свою связь с семьей. Сам он был не опасен, но на всякий случай Ризли приглядит за ним так, как посчитает нужным. Судья продолжал смотреть в играющие потоки фонтана Люсин, прислушиваясь к чему-то далекому, находящемуся за пределами человеческого восприятия. Оставалось всего лишь одно по-настоящему важное дело, которое ему предстояло совершить. Дать ей силу, позволяющую избежать оков смерти, навсегда привязав ее к этому миру. В тот момент он и помыслить не мог, что Фурина может решить воспротивиться его воле. *** Дата выступления труппы с их пьесой “Маленькая океанида” неотступно приближалась, все билеты на выступление были раскуплены, ажиотаж подогревался недавней колонкой в Паровой птице, суд с участием Фурины прошел без проволочек, успокоив публику и ослабив внимание к ее персоне, и потому участники коллектива отмечали всю череду этих событий на финальной репетиции. Полностью подготовленные, глубоко мотивированные, они заучили весь текст назубок так, что могли процитировать любую строчку сценария, даже если кому-то в голову взбредет разбудить их посреди ночи и попросить рассказать десятую реплику Клио в третьем акте. Декорации были тщательно упакованы и подготовлены к транспортировке в театр, а костюмы, сшитые заранее для выступления, выстроились в ряд на манекенах, молчаливо ожидая своего звездного часа. Платье для роли маленькой океаниды перешивалось по-новому несколько раз, так как Элейн каждый раз находила в нем какие-то огрехи, заметные только ей одной, и заменяла некоторые элементы согласно своему творческому видению. Варианты, которые не прошли финальную проверку труппы, лежали аккуратной стопкой неподалеку от выхода. Фурина собиралась домой и хотела захватить с собой костюм, который ей очень пригляделся, чтобы подбить его под свои мерки. Конечно, она всегда могла попросить Элейн об этом, но у нее буквально чесались руки попробовать себя в каком-то новом деле. Хоть она и не собиралась выступать на сцене как актриса, ей все же хотелось как-то принарядиться для такого важного дня по-особенному, и это платье идеально подходило для ее планов. Распрощавшись с участниками труппы, весело болтая с девушкой-жандармом, которая сопровождала ее в этом недолгом пути до дома, Фурина втайне предвкушала события будущего вечера. Из сегодняшней газеты она узнала, что Нёвиллет был в отъезде по поводу официальной церемонии открытия нового корпуса Исследовательского Института, наконец-то восстановившегося после аварии, и вечером он возвращался в город. Она вчера снова вернулась жить в свой дом, настояв на том, что ей все-таки необходимо личное пространство и простор для жизни. Дом после ее отсутствия был в некотором запустении, но она уже успела привести его в порядок. В камине весело горел огонь, портьеры плотно занавешивали окна, не пропуская ни одного любопытного взгляда внутрь, на потолке и стенах была развешана сеть театральных гирлянд, дававшая ощущение тепла и уюта. Люстру она не включала из принципа. Раньше ее свет напоминал ей огни прожекторов, к которым она испытывала определенную неприязнь, но теперь же все было гораздо проще: слишком яркое освещение просто убивало все настроение. Подгонка платья шла полным ходом. Сидя в одной тонкой сорочке, напевая немудреную песенку под нос и улыбаясь каким-то своим мыслям, Фурина с иглой в руках неуклюже перешивала линию корсета, который был ей слишком свободен. Они с Дюльфи, на которую изначально шился костюм, были похожего телосложения, но у второй бюст был определенно побольше. Пока девушка поправляла свой неаккуратный стежок, в дверь тихо постучали. – Ай! – иголка воткнулась в палец, и Фурина незамедлительно сунула его в рот, пытаясь унять боль от укола. Волнение заполнило всю ее до краев, а сердце словно провалилось вниз и ухало где-то в животе. Отложив свое шитье на столик, девушка встала и бесшумно прошла в прихожую, приближаясь к двери и прислушиваясь к звукам с улицы. С той стороны раздался знакомый голос, попросивший впустить его. Она приоткрыла дверь, и безмолвная тень скользнула внутрь помещения. Пока она быстро выглядывала наружу, уверяясь в том, что на улице никого нет, кроме стоящих поодаль жандарматонов, тень приняла свой обычный облик. Он стоял в своем официальном облачении, видимо, только прибыв после всех тех церемоний, которые ему было необходимо посетить. Он явно спешил прийти сюда, и это читалось во всем его облике. Великолепные белоснежные волосы разметались по плечам, выбившись из своей всегда идеальной прически, на лице написано волнение, на губах безмолвно застыло ее имя. Вид девушки в одной сорочке привел его в смятение, и она удовлетворенно улыбнулась своим мыслям о том, что решение встретить его в таком виде точно было принято не зря. Им не нужно было ничего говорить. Все слова уже были сказаны давным-давно. *** Не обращая внимание на острые декоративные элементы его мантии, девушка подлетает к нему и бросается в его объятия, прижимаясь всем телом и сгорая от всего накопленного за все дни вынужденной разлуки желания. Они тонут в глубоком поцелуе, руки беспорядочно шарят по спине, его перчатки грубо царапают нежную кожу девушки, показавшуюся под слегка съехавшей с бретелей сорочки. Желая ощутить тепло и податливость ее тела собственной кожей, он срывает перчатки, не выпуская девушку из объятий, и спускается ниже. Руки прочно обхватывают выгибающуюся поясницу, не давая ей сломаться от его напора. Прерывистое горячее дыхание щекочет шею Фурины, пока он впивается в нее с такой жаждой, словно умирающий от жары в пустыне. Зарываясь пальцами в его волосы, она хватает и тянет его за пряди ниже, к своей груди. Ее обрывистые стоны льются музыкой для его ушей, распаляя еще сильнее и сводя с ума своими зовущими интонациями. Тонкий шелк сорочки не скрывает ее формы, и ему стоит определенных усилий не сорвать эту ненужную тряпку тут же, не отходя от двери. С легкостью подхватывая ее на руки, он направляется в гостиную, крепко держа ее за оголившиеся бедра и не разрывая зрительный контакт. Потемневшие от с трудом сдерживаемого желания, полуприкрытые за опустившимися ресницами, его бесконечно прекрасные глаза ее явно предупреждают, что сегодня он уже не остановится. Обхватив его торс ногами, девушка, путаясь в складках жабо, пытается судорожно расстегнуть все те пуговицы, что сдерживают высокий воротник его рубашки. Справившись со своей непростой задачей, она прижимается к нему еще сильнее и нежно прикусывает его открывшуюся под ухом шею, вызывая ответный стон. Дойдя до дивана, Нёвиллет мягко опускает девушку на него, но Фурина решает действовать по-своему. Схватив его за одно из украшений его костюма, она резко и без раздумий тянет его, и мужчина, от неожиданности не решая оказать сопротивление, опускается рядом с ней. Не теряя ни мгновения, она садится на него, намеренно елозя посильнее в попытках раздразнить его, и, уже не скрывая своего возбуждения, все резче впивается губами в его гладкую светлую шею, оставляя расцветающие багровые пятна и вырывая из его груди такие желанные для нее хриплые стоны. Руки продолжают бороться с его многослойным одеянием, дойдя до пуговиц жилета, и Фурина чувствует досаду на того, кому вообще пришло в голову прятать судью в этом дурацком, перегруженном деталями костюме. Мысль, что она сама на заре своего правления давала подробные указания для швей, даже не приходит в ее голову. Оторвавшись от пульсирующей жилки на его шее, она отстраняется и смотрит на результат своей работы. Его замутненный взгляд, дрожь в напряжённых плечах, еле заметный румянец на щеках и кончиках заостренных ушей, густо украшенная засосами шея, умоляюще поднятые брови, просящие прекратить и одновременно продолжать эту сладостную пытку, – таким она видит его впервые, и это зрелище отзывается в ней безумным восторгом. Смех сам срывается с ее губ, пока пальцы дальше расстегивают рубашку, открывая ее взору его грудь, неровно вздымающуюся из-за сбитого напрочь дыхания. Ладони проскальзывают под ткань, ощупывая разгоряченное тело, кончики пальцев рисуют узоры на таящихся под кожей натянутых мышцах. Ему явно этого мало. Перехватывая ее руки и сводя их за ее спиной, он крепко обхватывает тонкие запястья девушки своей ладонью, не давая ей освободиться, пока вторая рука быстро подцепляет бретельки и спускает их по плечам, обнажая аккуратную грудь. Зачарованный взгляд задерживается на ней на мгновение, оценивая открывший перед ним изумительный вид, и он припадает к ней, тщательно лаская, не оставляя без внимания ни один кусочек кожи и срывая с уст девушки пристыженные стоны. Фурина бьется в его руках, пытаясь вырваться, но его хватка крепко держит ее в нужном ему положении, не давая ей перехватить инициативу. Она тает в его объятиях, дрожит под настойчивыми ласками его языка, ерзает на его паху, лишь бы хоть чуть-чуть унять зовущее чувство там, снизу, тем самым вызывая еще большее рвение с его стороны. Она просит отпустить ее, просит прекратить, просит продолжать, просит довести дело до конца. Просит о помиловании. Что угодно, лишь бы он не мучил ее так долго и так нежно. Она и сама не замечает, что именно срывается с ее уст, полностью утонувшая в собственных ощущениях. Судья непреклонен и остается глухим к взывающим к его милосердию мольбам. Его рука проскальзывает под край сорочки, находя источник ее жара и усиливая ее агонию стократно. Поясница прогибается, тело инстинктивно само подается навстречу, пытаясь настроиться на нужный ему ритм. От ее тихих исступленных стонов, ставших более короткими и сбивчивыми, кровь закипает в жилах. Нёвиллет уже не в силах противостоять ее движениям и зову своего тела, и потому с сожалением отпускает ее руки, которые моментально устремляются к его брюкам. Оторвавшись от ее груди, он с замиранием сердца смотрит, как она лихорадочно освобождает его от сдерживающей его ткани. Они еще никогда не переступали этот невидимый рубеж, отделявших их от полного принятия друг друга. Нёвиллет всегда останавливался в определенный момент, мягко отстраняясь от девушки, словно что-то внутри не давало ему пойти до конца в исполнении своих желаний. Фурина, все еще слишком слабая после всего пережитого ей ужаса, хотела для начала найти покой в собственной душе и не лезла в чужую, понимая, что всему свое время. А потом осознание, что жизнь не терпит отложенных дел, настигло обоих в крайне неприятной форме. Немой вопрос читается в его глазах. Фурина понимает, что вопрос этот чисто риторический, так как они оба уже не смогут повернуть назад. И все же легкий укол страха дает о себе знать, когда она видит воочию, что же именно ей предстоит совершить. Набравшись решимости, она снимает через голову сорочку, соскальзывает с его колен и ложится на спину. Он поднимается с дивана лишь для того, чтобы окончательно избавиться от ставшего ненужным одеяния. Нависнув над ней, он осыпает ее выступающие ключицы и ребра поцелуями, стараясь успокоить и подготовить к грядущей боли. Легким движением отодвигая худенькое девичье колено, он мягко проскальзывает между ее ног, приближая свое лицо к ее голове и запечатывая уста глубоким поцелуем. Длинные волосы мужчины спадают на нее, обдавая девушку еле уловимым ароматом озерных лилий и морской воды, заставляя мурашки бегать там, где лазурные пряди касаются ее тела. Их сбитые дыхания смешиваются, его пальцы беспрестанно гладят бархатную кожу груди, отвлекая от других движений. Неприятные ощущения нарастают, несмотря на всю его аккуратность, и резкая боль пронзает девушку, заставляя разорвать тягучий поцелуй и сдавленно вскрикнуть в его приоткрытый рот. Он замирает, а в его расширенных вертикальных зрачках вожделение мешается с состраданием. В нетерпении облизывая свои обкусанные губы, обжигая ее своим тяжелым дыханием, сдерживаясь из последних сил, он ждет. Через какое-то время она неуверенно кивает ему, веля продолжать. Сильная боль постепенно исчезает, хоть и все равно оставляет свой гадкий отпечаток на всех последующих приятных ощущениях. Фурина сжимается, ногти оставляют борозды на спине Нёвиллета, слезы проступают за закрытыми глазами и прочерчивают дорожки на висках, теряясь в спутанных кудрях. Он двигается медленно, неглубоко, легкие касания его губ невесомо остужают ее горящие щеки. Его хриплый шепот дарит обещание покоя, пока рука продолжает свое движение по ее напряженному телу, мягко очерчивая все ее изгибы и стараясь сгладить ее зажимы. Спустившись ниже, пальцы продолжают ласку, которая совсем недавно была прервана им самим, и вскоре девушка медленно выдыхает, открывая глаза и удерживая свой оживший взгляд на его лице. Постепенно расслабляясь, она становится податливей, негласно соглашаясь и подстраиваясь под его ускоряющийся и ужесточающийся темп. Стоны неподдельного наслаждения снова начинают звучать в комнате, заставляя его сердце щемить от любви к ней, и ее полный сладкой истомы голос – лучшая награда, о которой он только мог помыслить.