На грани забвения

Нега мягкой волной разливалась по ее телу, заставляя уставшие мышцы приятно гудеть от недавнего напряжения и снова смыкая потяжелевшие веки против ее воли. Борьба со сном была проиграна несколько часов назад, когда в середине глухой безлунной ночи их ненасытность наконец была удовлетворена, хотя, как вскоре выяснилось после скорого пробуждения, на весьма непродолжительное время. Все свое неумение и отсутствие опыта дракон компенсировал своим рвением и стараниями, в которых явно читались следы каких-то наводок со стороны. Фурина знала наизусть все самые популярные шаблоны поведения героев из произведений легкой литературы, за века одиночества прочитанных в необъятных количествах, и потому ясно замечала все эти особенности в действиях Нёвиллета. Ей не на что было жаловаться: самого факта того, что ее холодному асексуальному юдексу наконец-то удалось растаять окончательно и прислушаться к зову плотских желаний, хватало с головой. Как вишенка на торте, все это украшало то, что даже его вечные рациональность и стремление к анализу были сметены волной нахлынувшей страсти, в которой уже не оставалось времени на дополнительные размышления. Если вкратце, то она могла охарактеризовать его действия одним словом – жадность. Ему было мало, до безумного мало, и, даже когда ее тело уже противилось любому воздействию извне, он лишь с сожалением смотрел на ее попытки отстраниться и взять небольшую передышку. Было ли дело в его нечеловеческой выносливости или же в том, что перед ним открылся целый новый мир неопробованных удовольствий, Фурина не знала. Сама она до этого и помыслить не могла, что ее душа может быть вместилищем такого огромного количества счастья. Незамутненная ничем радость струилась по ее венам, отражалась в безоблачной улыбке, игривом голосе, во всем ее теле, в своих изгибах напоминавших довольную после сытного обеда приластившуюся кошку. Первые робкие солнечные лучи проникали в комнату через неплотно занавешенные портьеры, забавляясь игрой света от легкого движения тюли. Окно было приоткрыто еще час назад, когда духота в комнате стала совсем тягостной, и слабый ветерок приятно ласкал обнаженное тело девушки. Она томно разлеглась на помятом диване, наслаждаясь открывшимся перед ней видом. Ее глаза без тени смущения следили за деятельностью мужчины напротив. Судья неторопливо подбирал сброшенные ранее вещи, отряхивая и приводя их в относительный порядок, и так же неторопливо одевался. Природная грациозность сопровождала все его движения, а небрежно отброшенные назад длинные волосы частично скрывали следы ее страсти на его широкой спине. В таком неприкрытом виде он был особенно красив. Эта ночь оставила на нем свой отпечаток, который прослеживался в его усталом взгляде, время от времени появляющейся на лице полуулыбке и в общей небольшой заторможенности. Пятна на белоснежной коже постепенно скрывались за тканью рубашки по мере того, как он одевался, и застегнутый высокий воротник окончательно испортил картину, заставив ее разочарованно вздохнуть. Сейчас он непринужденно приводил волосы в порядок, на ощупь поддевая пряди слева от лица своим неизменным украшением, хотя любимое ростовое зеркало Фурины стояло совсем недалеко от их облюбованного ложа. За годы практики уже не было надобности проверять, все ли он делает правильно, и руки сами двигались по строго выверенной схеме. Не переставая любоваться плавными движениями его изящных кистей, Фурина в притворной задумчивости приложила пальчик к надутой щеке: – Что-то мне подсказывает, что сегодня у месье Нёвиллета будет тяжелый рабочий день. Надеюсь, скучные слушания и очередная кипа бумажных донесений не заставят его пожалеть о своей излишней ночной ретивости, – с ленцой в голосе протянула она, с удовольствием подмечая небольшую заминку в отточенных движениях. Слегка обернувшись к ней, он искоса бросил на нее прищуренный хитрый взгляд, от которого ее до сих пор иногда бросало в дрожь, что бы между ними ни происходило. – Какие бы испытания ни выпали мне сегодня днем, вечер наградит меня сторицей. Он не смог удержаться от искушения в который раз пройтись оценивающим взглядом по ее обнаженным изгибам, выгодно подчеркнутым позой девушки. Она решила воспользоваться этой возможностью и сладко потянулась, театрально прикрывая рот от протяжного зевка тыльной стороной ладони. Нёвиллет слегка поджал губы: знал ведь, что она неспроста тут разлеглась в такой позе, да еще и так вызывающе тянется. Проигнорировав ее откровенную провокацию, он закончил приводить себя в порядок и уже готов был отправляться в дворец по зову службы. Скрестив руки на груди, Фурина со снисходительной усмешкой наблюдала за тем, как ловко ему удалось перевоплотиться из героя ее ночных грез в неприступного юдекса, стоило ему лишь облачиться в свое одеяние, словно в доспехи, защищающие его от соблазнов этого мира. Напоследок запечатлев свой поцелуй на ее устах, он ушел и оставил девушку наедине со своими мыслями и мечтами, которые вскоре поглотили ее в безмятежных снах о будущем, в тот момент казавшимся таким безоблачным. *** Послеобеденный рынок был заполнен разношерстной толпой горожан, стремившейся успеть подготовиться к ежегодному фестивалю, приуроченному к открытию нового театрального сезона. Какофония голосов мешалась в единый гул, в котором высокими нотками иногда выделялись отдельные фразы. На входе на рыночную площадь невысокий мальчишка выкрикивал заголовки новостей из свежего специального еженедельного выпуска "Паровой птицы", касавшиеся всех самых острых тем, которые репортеры газеты успевали вынюхать из всех возможных щелей за этот срок. Фурина, старательно игнорируя шум вокруг, мило щебетала с продавщицей у бакалейного прилавка, бойкой старушкой, которая все норовила наложить ей побольше всего, причитая о том, что девушка по уже устаревшим меркам моды была непозволительно худая для ее сложения. Набрав всего с излишком, Фурина медленно направлялась к выходу с рядов, ломившихся от разного рода продовольственных товаров, когда чей-то возглас зацепил ее внимание. – ...кажи ей напрямую, чего хорохоришься? Ха, если ты такой храбрый и не боишься угодить в Меропид, как тот несчастный, иди да выскажись. Давай, герой, вперед! Толпа выплюнула вперед худощавого парня, который с вызовом и легкой паникой смотрел в глаза Фурине, от неожиданности застывшей посреди человеческого потока. Люди расступились, с интересом поглядывая на бывшего Гидро Архонта и на ее возможного нового обидчика. Первым желанием молодого человека было снова смешаться с толпой, не желая привлекать внимание жандармов, но вскоре он оставил эту идею, поняв, что громкий голос его приятеля уже успел переполошить окружающих. Шум понемногу утихал, все ждали, что же он решит сказать. – Я могу вам чем-то помочь? – спокойно поинтересовалась Фурина, еще больше взвинчивая парня. Оглядываясь по сторонам, ища поддержки в лицах незнакомцев, он непроизвольно сжимал и разжимал кулаки. Выглядел он совсем молодым, лет двадцати от силы, со съехавшим на затылок беретом и в пестрой куртке, словно снятой с чужого плеча. Его пылкий ответ не заставил себя долго ждать: – Чем-то помочь мне? Да ты себе помочь не в состоянии! Все прячешься за спиной Верховного судьи, словно боишься кары народной! – эти слова подняли волну шепотков вокруг них, и молодой человек почувствовал себя увереннее после своего первого высказывания. Фурина нахмурилась. Ну вот, началось. Больше всего ей не понравилась мысль о том, какой оборот могла принять стычка, с первых своих фраз сразу вплетшая имя Нёвиллета в этот диалог. Поставив сумки с продуктами на землю, уперев кулаки в бока, она по старой привычке вздернула подбородок и одарила стоящего перед ней человека тяжелым взглядом. В ней читался вызов, и она холодно поинтересовалась, практически не разжимая рта: – И за какие же прегрешения мне следует бояться кары? Кому-то явно стало не по себе от ее позы и тона ее голоса. Воспоминания об образе властной правительницы непрошено лезли в их головы, хотя она и редко проявляла свой гнев на публике, больше стараясь влиять на сердца людей красноречием и своими артистичными выходками, направленными скорее на развлечение, чем на прямое проявление власти. Получалось это далеко не всегда, и потому истории про выражение немилости Архонта Фокалорс все еще не забылись народом. Уловка подействовала далеко не на всех – кто-то лишь молча наблюдал, никак не выражая своего мнения по поводу происходящего и не идя на поводу у старых чувств. На ее оппонента также никак не воздействовала выбранная ей тактика. Видимо, преодолев какой-то внутренний порог, он решил высказать все, что успел накопить в себе за все это время с момента суда над бывшей богиней: – Кары за свою ложь! Я требую... нет, все мы, люди Фонтейна, требуем извинений! Думаешь, что тебе сойдут с рук все годы обмана и вождения за нос своих же собственных граждан? – он обратился к стоящим вокруг людям, не глядя на Фурину, но грубо тыкая в ее сторону пальцем. – Моя мать была безумной почитательницей этой лжебогини, она молилась на нее в прямом смысле, не пропуская ни единой возможности встретиться на официальных мероприятиях или на личной аудиенции. Она считала величайшим благословением снова увидеться и поговорить с нашим великолепным божеством, способным совершить любые чудеса во имя своих подданных, – последние слова он произнес с нескрываемым сарказмом, и несколько человек с задних рядов поддержали его одобрительными смешками. Жар медленно разливался по шее Фурины, переходя на уши, и то был вовсе не страх, как было раньше, а чистый гнев. Парень тем временем продолжал свою речь, привлекая внимание все большего количества зевак и прохожих: – После того суда она превратилась в тень себя прежней. Все эти вскрывшиеся годы обмана подкосили ее и без того шаткое здоровье, и сейчас она слегла окончательно, без надежды снова встать на ноги. Все, во что моя мать верила всю свою жизнь и во что верили все поколения до нас, было разрушено и втоптано в грязь! А сейчас виновница всех этих событий ведет себя так, словно ничего не случилось, – закончившийся воздух в легких оборвал его яростную тираду. Слегка переведя дух, он продолжил, тщательно проговаривая каждое слово. – Словно вся ее пропитанная ложью игра должна была навсегда кануть в забвение! Я не боюсь сказать это вслух на виду у всех вас, дорогие сограждане. Я не боюсь признать, что был идиотом, который велся на все ее сказки с самого детства, и сейчас я не боюсь призвать ее к ответу! Он обернулся и гневно посмотрел в лицо Фурины, которое ровным счетом ничего не выражало, и после небольшой паузы процедил с нескрываемым презрением: – Я уже даже не боюсь Нёвиллета, готового по одной ее указке усадить за решетку любого, кто посмеет высказаться против ее “августейшей” персоны. Тут он явно хватил через край. Какая грубая ошибка. Фурина вскинулась, резким движением головы растрепав кудри, и с нескрываемой яростью перешла в атаку: – До чего же жалкая клевета! Вы все прекрасно знаете о неподкупности Верховного судьи, и недавнее слушание тому доказательство! Кто из вас может сказать, что вынесенный приговор был несправедливым? Кто? Выйдите вперед и примите участие в этом убогом спектакле! Можете не бояться за свою свободу, потому что вы все знаете, что никто не призовет вас к ответу за слова правды! – она решила пойти тем же путем, обратившись к толпе и выходя с ней на прямой контакт. Ни один ее довод не убедит оппонента, погрязшего в предвзятости, если ее никто не поддержит. Огромнейший опыт правления и выкручивания из самых разных по степени безнадежности ситуаций подсказывал ей, что с этим человеком лучше вести диалог чужими устами. Главное суметь эти самые уста направить в нужное ей русло. Люди вокруг отрицательно покачивали головами. Последняя фраза молодого человека явно не соответствовала истине, и, хотя непосредственных зрителей того судебного заседания в толпе не оказалось, слухи распространялись быстро. “Ну так-то правда, полгода всего ничего, а ведь он мог ее даже убить”, “Господин правитель на моей памяти никогда не обвинял никого сверх меры”, “Какая же из нас нация справедливости получится, если даже глава судебной системы окажется коррумпирован. Нелепица какая” – люди переговаривались между собой, не понижая голоса и бросая неодобрительные взгляды на парня, который быстро осознал, что сболтнул лишнее, но юношеский максимализм уже не давал ему шанса взять свои слова обратно. Фурина знала, что нельзя терять это хрупкое преимущество, и продолжила свою речь: – Мне не нужен Верховный судья, чтобы ответить на все эти нелепые нападки. Можете не стараться спрятать меня за его именем. Я готова выслушать каждого, кто захочет высказаться, без страха и сожалений. Приложив руку к сердцу в слегка театральном жесте, она обвела всех присутствующих серьезным взглядом. Пусть только попробуют прервать то, что она собирается сказать. Она устала убегать и прятаться от бессмысленного осуждения тех, кто воспринял ее смещение с поста Архонта слишком резко. Пора это прекращать. – Вы можете обвинять меня во всех грехах, какие вам только придут в голову, но не ожидайте, что я начну посыпать голову пеплом и каяться в том, в чем нет моей вины. Как и любой гражданин нашей славной страны, я выполняла свой долг, приведший к тому, что Первородный грех был прощен нам и люди Фонтейна избежали судьбы быть стертыми с лица земли. Вы и сами прекрасно знаете суть пророчества и то, на какую жертву нам всем пришлось пойти. Так давайте же оставим это в прошлом и продолжим сосуществовать в прекрасном мире, не обремененном тенями нашего канувшего в лету проклятия! – ее звонкий голос разносился по площади, эхом отражаясь от зданий и напоминая о совсем недавних временах, когда землями Фонтейна все еще правил Архонт. Парень напротив нее прищурился: – И на какую же жертву пошла ты сама? Фурина фыркнула, не выдержав абсурдной сути этого вопроса, и рассмеялась: – Ха! Ха-ха-ха! Молодой человек, вы и представить себе не можете, через что мне пришлось пройти, дабы суметь воплотить в жизнь величайший план Фокалорс, мученицы и спасительницы всея Фонтейна! Я никогда не желала лгать своему любимому народу, и тем не менее мне пришлось пойти на этот обман и возложить на алтарь справедливости собственную честь, душу и всю свою жизнь! Я глубоко скорблю о случившемся, но это был единственный путь, способный спасти нас! – И в чем же заключалась вся эта задумка? Почему бы не рассказать нам все в подробностях, зачем скрывать это от простых людей? – К моему величайшему сожалению, я не могу раскрыть для широкой публики детали этого плана. Эта информация может послужить нашим недругам на благо, повергнув нашу родину в еще больший хаос, чем при недавнем наводнении! – Значит, ты не в состоянии отвечать за свои слова? Неужели я слышу очередной поток грязной лжи из уст ничего не представляющей из себя пустой дуры? Толпа взорвалась гвалтом. Люди перебивали друг друга, пытаясь что-то доказать парню, вперившему взгляд в Фурину и гневно раздувавшему ноздри. – Эй, пацан, перебарщиваешь! – громко рявкнул какой-то дородный мужчина, рядом с которым, судя по всему, стояла державшая его за руку жена, согласно кивающая головой. – Мы тут уже поняли, что тебя эта ситуация сильно зацепила, но получше следи за своими выражениями! А то у меня уже кулаки зачесались! – Ты кем возомнил себя, новоиспеченным мстителем? Решил объявить себя голосом народа? А у самого народа не забыл поинтересоваться мнением? – прозвенел чей-то девичий голос за спиной Фурины. – Какое кощунство! Не стоит гневить небеса! Госпожа не обязана рассказывать нам, простым людям, о концепциях свыше человеческого понимания. Мы ведь по итогу были спасены, как нам и было обещано нашей уважаемой патронессой, госпожой Фуриной де Фонтейн, – прокряхтел сгорбленный старик, опираясь на клюку. Он слегка поклонился Фурине, насколько позволяла его негнущаяся спина, и она благодарственно кивнула ему, с трудом припоминая, что она уже видела его лицо когда-то давно, когда оно еще не было покрыто таким количеством морщин. Может, кто-то из бывшей прислуги дворца, вышедший в отставку? Мысль мелькнула и исчезла, сметенная внешним потоком голосов, которые не прекращая пытались доказать оппоненту Фурины свои точки зрения. – …верю ей! Она столько веков вела нашу страну к процветанию, и ее… – …прекрати тут поднимать смуту! Легко сбрасывать вину на других, так ведь и живется легче, да? – …лучше бы с матерью своей поговорил по-нормальному, вместо того чтобы бросаться с обвинениями на… – …ложь во благо, слыхал о… – …идиот, если ты обратишься к фактам… – …тебе следует быть благодарным за то, что ты не растворился в… Фурина, застигнутая врасплох настолько яростным потоком, крутила головой, ловя перебивающие друг друга обрывки фраз и успевая уловить лишь общий смысл всего, что было сказано в тот момент. Искаженные лица и активная жестикуляция мелькали тут и там, направляя свой гнев на одного человека, и обидчик совсем стушевался, потеряв весь свой напор. Кто-то недовольно переглядывался, не принимая участия в споре, и потихоньку начинал двигаться в сторону от толпы, не желая быть в центре внимания в тот момент, когда сюда нагрянут жандармы. Им явно не нравился тот оборот, что принимало это представление, выставлявшее Фурину в выгодном свете. Она это так просто не оставит. – Внимание! Я хочу сделать заявление! – громкий, отлично поставленный голос девушки перекрыл несвязный шум, заставив толпу навострить уши, оборачивая головы в ее сторону и оставляя бедного парня, не ожидавшего такого давления в свою сторону. – Кхм! Уважаемые граждане Фонтейна, нет никакой нужды так громко и так напористо обвинять этого молодого человека в предвзятости и грубости. Я знаю, как тяжело далось нам всем восстановление после исполнения пророчества, и наша боль все еще может толкать нас на необдуманные поступки. Повернувшись к застывшему оппоненту, она мягко и успокаивающе молвила: – Я сожалею о том, что произошло с вашей матерью, но ее вера в воплощенную справедливость стала одним из тех кирпичиков, что позволил Оратрис вынести свой последний приговор. Ваша мать такая же героиня, как и все те люди, что меня сейчас окружают. Если вы не будете против, я бы хотела навестить ее и помочь ей снова вернуться к обычной жизни, насколько это будет в моих силах. Чистая ненависть в его глазах смешивалась со слезами, подступившими к самой грани. Ссутулившись и отводя взгляд от ее лица, он вытер рукавом лицо. Конечно, он не простил ее, да и вряд ли уже когда-нибудь сможет, но ей удалось заронить маленькое зерно сомнений в его душе. Оставив его наедине со своими переживаниями, она в приступе вдохновения направилась в сторону, заставляя толпу расступаться перед ней, и вскочила на стоящую рядом груду крепких деревянных ящиков, молясь про себя, чтобы ее ноги случайно не спутались в самый последний момент. Провернув все это с грациозностью бывалой артистки, Фурина возвысилась над головами зрителей, обводя рукой ждущих ее речи людей и со всей страстью заключающей: – Я благодарю вас от имени Фокалорс за вашу многовековую веру в ее незыблемые идеалы справедливости! Любовь к людям и своей стране навсегда останется в моем сердце, более не омраченным тисками проклятия, и моя жизнь будет неразрывно связана с вашей до моего последнего вздоха! Я готова открыть вам свою душу, но готовы ли вы сделать это в ответ? Знаю, всегда останутся те, кто будет презирать меня до конца своей жизни, и я смиряюсь с этой неизбежностью, но сейчас я призываю тех, кто находится в сомнениях – прошу, поверьте мне в самый последний раз в жизни, ибо никогда более вы не увидите меня в роли лгуньи. Я надеюсь, мои слова найдут путь в ваши души и затронут сердца, позволив оставить в прошлом все невзгоды. В любом случае, моим незыблемым кредо станет искренность по отношению ко всем, кто нуждается в этом так же сильно, как и я сама! – правильные слова сами лились из нее ручьем, завораживая затаившую дыхание толпу и возводя ее на пьедестал, с которого она ранее была так жестоко и грубо сброшена. Продолжая свою пламенную речь, она обводила взглядом обступивших ее людей. Благоговение. Да, именно то, что она ненавидела всей душой, смотря в их лица, читалось сейчас вокруг нее, напоминая о старых ранах, которые никогда не заживут полностью. И тем не менее именно сейчас это благоговение ей было нужно, чтобы завершить свое выступление. Она закончила тихим голосом, который был слышен на всей рыночной площади. – Но я хочу обратить ваше внимание на одну маленькую несправедливость, уважаемые граждане Фонтейна. Это не мне нужно просить прощения. Ее глаза горели праведным огнем, и никто сейчас не мог бы назвать ее ложной богиней, потому что во взглядах людей, окружавших ее, со всей своей внутренней силой она сияла ярче любого Архонта, когда-либо ступавшего по землям Тейвата. *** Одно из заседаний в театре затянулось, и вовсе не по той причине, что разные стороны конфликта не могли прийти к общему мнению. Люди в здании изредка бросали тревожные взгляды на Верховного судью, который сидел в таком напряжении, словно не разбирал в тысячный раз самое обычное дело о разделе имущества между двумя уже не связанными узами брака богатыми семьями Фонтейна, с громким скандалом расходящимися по разные стороны местного аристократического сообщества. Глаза Нёвиллета буравили каждого отвечающего, и их голоса слабели, а аргументы таяли на глазах с каждой минутой, проведенной под этим пристальным надзором. Зрители с последних рядов ерзали, пытаясь вычленить хоть что-то цельное из того бубнежа, что долетал до них. Нёвиллет переспрашивал очевидные вещи, не в силах сосредоточиться на ответах, и тянул с решением, словно все накопленное понимание человеческого рода вмиг покинуло его и теперь ему нужно было позарез узнать, какое именно влияние на развод оказал третьестепенный конфликт между кузиной жены с одной стороны и двоюродной теткой мужа с другой. В такие явно ненужные для понимания общей картины минуты он слегка поворачивал голову, пустым взглядом смотря в зал, а в один момент зрители могли поклясться, что судья был готов сорваться со своего места, но остановился в последний момент. Спустя какое-то время сосредоточенность вернулась к нему, и он вполне успешно рассудил спор, словно до этого не было этого странного топтания на одном месте. Остаток дня на других слушаниях Нёвиллет был холоден и полностью собран, анализируя и приходя к решениям с точностью хирурга. Последнее на этот день заседание прошло не в пример быстрее предыдущим, завершившись за рекордные за последний год семнадцать минут. После него Нёвиллет стремительно вышел через черный ход, ведущий в сторону лифта, предназначенного для сопровождения преступников в крепость Меропид, и больше его в тот день на острове Эриний не видели. Несколько минут спустя он стоял напротив дома Фурины, в наступающих сумерках не особо заботясь о секретности, и один из прохожих встревоженно дернулся, говоря своей спутнице о том, что ему на мгновение привиделась открывшаяся сама по себе дверь в доме неподалеку. Та весело ответила, что ему нужно было пить меньше вина в этот вечер, а то уже начинает мерещиться всякое. Фурина находилась на кухне, гремя посудой и распевая во весь голос песню из ждущей дня своей премьеры пьесы. Воздух в комнатах был наполнен ароматами готовки, и девушка что-то интенсивно помешивала в котелке, не сразу заметив вошедшего. – Ах, дорогой, не пугай меня так! А ты сегодня раньше обычного, вот так сюрприз! В таком случае тебе придется немно-о-ожко подождать, пока я не закончу с приготовлением кассуле. Первый раз пробую готовить такое сложное для меня блюдо, а потому не будь так строг к моим первым кулинарным шедеврам, – легкомысленно прощебетала девушка, вытирая руки о белоснежный передник, повязанный поверх простого по крою, но довольно пышного платья. Волосы были уложены в небольшой узел на затылке, на щеке оставалось пятнышко соуса, непонятно каким образом попавшее на лицо, и подошедший Нёвиллет ненавязчиво стер его пальцем, внимательно следя за ее реакциями и поведением в целом. – Ты в порядке? – До острых ушек нашего судьи уже успели долететь очередные гнусные слухи? – хихикнула девушка. Заметив его выражение лица, она посерьезнела. – Все в порядке, со мной ничего не случилось. Небольшая стычка с расстроенным ребенком, не более. Ты ведь уже знаешь подробности? Она облокотилась на столешницу, игриво приподняв одну бровь. – Нет, слухи до меня еще не дошли. Вместо этого я... почувствовал волнение. Вверх поползла вторая бровь. – Что ты имеешь ввиду? Нёвиллет прочистил горло. – Эхо громких эмоций, словно рябью по воде разошедшееся с того места, где ты находилась, настигло меня. – Само настигло? Не замечала за тобой такой чувствительности раньше. – Не совсем само. Я заранее прислушивался. Фурина еле заметно напряглась. – Ты следишь за мной? Я польщена вашим вниманием, месье, но мне кажется, ваше беспокойство уже начинает переходить некоторые границы. Как оказалось, я могу постоять за себя, и люди готовы мне в этом помочь, – непринужденный смешок вырвался из нее, затихнув подозрительно быстро. – Тебе не стоит волноваться, это лишь временная мера. Скоро в этом не будет нужды, – как обычно, уверенность в его голосе должна была ее успокоить, но вместо этого девушка лишь нерешительно кивнула, быстро отведя взгляд в сторону. Нёвиллет не хотел, чтобы она начала расспрашивать раньше времени, что именно он имел ввиду, и потому перевел тему разговора: – Можешь рассказать мне, что именно произошло? Фурина непринужденно начала свою историю, продолжая временами следить за кипящим котелком и подготавливая на кухонном столе ингредиенты для легкого салата, но какая-то скованность все равно оставалась в ее движениях. Нёвиллет мягко обнял ее сзади, зарывшись носом в собранные волнистые локоны и держа ее за талию, и постепенно голос девушки становился все более бойким и эмоциональным, добавляя нотки драмы в рассказ о сегодняшнем дне. Закончив историю об обидчике и диалоге с толпой, она перешла на рассказ о всяких бытовых мелочах, в подробностях делясь своими впечатлениями о подготовке к фестивалю и сообщая по секрету о том, что у нее созрела идея для новой пьесы, от постановки которой ее отделяли какие-то незначительные мелочи – нужно было “всего лишь” написать сценарий и найти исполнителей. Ее энергичность распаляла державшего себя в узде до этого момента Нёвиллета, и вскоре его руки начали свое движение по ее телу, касаясь и мягко сжимая все, по чему они уже успели соскучиться за такой короткий срок. Напряжение в комнате росло, затихающий голос Фурины начал путаться, так как прикосновения мужчины сбивали ее с мысли и заставляли повторяться в некоторых фразах. – Т-так вот, я и сказала труппе, что выступление в театре в разгар праздника – великолепная идея, люди в любом случае будут искать развлечений не только в городе, но и за его пределами… Некоторые локоны с синими прядями выбились из прически и слегка колыхались под его дыханием. Ее шея такая белая, такая нежная, что невооруженным взглядом видно, как бьется жизнь под тонкой кожей. – Ну и что, что у организаторов будет своя программа? Все равно там конкурсы в основном днем проходят, а к вечеру… Что к вечеру? Ах да, к вечеру они как раз и к нам поспеют. Билеты в любом случае раскуплены, и нас ждет… Она негласно уступала его ласкам, слегка выгибаясь в спине и прижимаясь бедрами, которые даже за плотным слоем ткани манили его своей сводящей с ума мягкостью. – …ой, такие дураки, у меня слов нет. Кто же так транспортировку осуществляет? Всему учить надо этих новичков, н-не хватало только сломать что-то из наших декораций… Образ стонущей под ним Фурины неотступно преследовал его в течение всего дня, прервавшись лишь после видения о событиях на рыночной площади. Сейчас же он вернулся вновь. – …ты меня слушаешь? Ха-ха, мне кажется, я уже разговариваю сама с собой, – неровным голосом поинтересовалась девушка, криво нарезая кубики овощей слегка ослабевшими руками и испуская особенно трепетный вздох, когда его руки вновь коснулись ее груди. Нет. Не слушает. Не видя более причин откладывать на потом свое стремление завладеть ее телом, мужчина решительно убирает нож из руки Фурины и отодвигает в сторону всю стоящую на столе утварь. Юбка нагло задирается вверх резким взмахом руки Нёвиллета, не обращающего внимания на испуганный от неожиданности возглас девушки. Юдекс нависает над ней, не давая ей даже малейшей возможности выбраться из этого капкана, и вжимает в край кухонного стола, заставляя ее прогнуться под ним. Торопливо расстегивая брюки и второй рукой намертво удерживая трепещущую и сопротивляющуюся от неожиданного дискомфорта Фурину, не желая более терять ни секунды, он сейчас больше всего стремится вновь окунуться в ожидающее его блаженство, которое сразу же встречает его обволакивающей теплой влагой, стоит ему лишь спустить ниже ее белье. Девушка дергается, не готовая так сразу принять его, но у нее не остается иного выбора. Рваные движения вырывают из нее стоны, пока он крепко удерживает ее за тонкую шею, частично перекрывая дыхание и заставляя ее выгибаться навстречу грубым толчкам. Фурина извивается под ним, стараясь принять более удобную позу и дергаясь от смешанных ощущений, в которых наслаждение перебивается острыми вспышками боли, вот только места для маневра у нее остается не так много. Она что-то пытается сказать ему, но он не замечает этого. Или не хочет замечать. Волосы выбиваются из неплотно завязанного пучка, падая на ее лицо, когда он перестает обхватывать девушку, отпускает ее шею и выпрямляется, на длине вытянутой руки прижимая ее к столу. Он останавливается на мгновение, успевая запечатлеть на изнанке век образ, который не забудется уже никогда. Сильные пальцы вцепились в ткань платья на ее спине, чувствуя сквозь нее напряженные лопатки и безумно колотящееся сердце под ребрами. Голова вывернута вбок, девушка рвано ловит ртом воздух, не в силах вдохнуть полной грудью. Ее ладони беспрестанно ищут, за что зацепиться, находят ткань подола и поспешно хватаются за него. Юбка задрана выше пояса, обнажая голые бледные ягодицы и то, как его плоть проникает в ее тело. Великолепный вид. Образ растрепанной, зажатой и жалко трепыхающейся перед ним бывшей богини вводит его в неимоверное исступление, изгоняя все мысли из головы, оставляя на виду только воспаленную похоть и заставляя двигаться еще более неистово. Почти потеряв контроль над собой, он хочет ее жадно, глубоко и с надрывом, и лишь тонкая грань на самом краю разума отделяет его от полного падения в эту пропасть. Достаточно лишь приложить чуть больше силы. Кто вправе остановить его? Подернутые пеленой одержимости глаза замечают в последний момент, что на ее вцепившихся в задранный подол руках побелели костяшки, а выражение лица, частично скрытое под распустившимися волосами, кричит о внутренней борьбе. Рот девушки искривился, обнажив белые зубы, в глазах начинают блестеть слезы. Судья в спешке ослабляет хватку и слегка отстраняется, внутренне содрогаясь от своей минутной слабости, которая могла стоить ему слишком многого. Фурина чувствует свободу и сразу подстраивается под нужный угол так, как требует ее тело, тягуче издавая стон, полный заметного облегчения. Ее сбивчивый голос пытается направить его, просит замедлиться, влажные бедра послушно подаются назад в заданном ритме, а тонкие пальцы судорожно хватаются за край стола, цепляясь острыми ногтями и ища в нем точку опоры. Обостренное восприятие заставляет судью тонуть в вязком жгучем наслаждении, погружая его на умопомрачительные глубины. В теле бьется только одно желание, жадное, эгоистичное, не берущее в расчет девушку, начавшую только-только получать удовольствие, и исполнение этого желания не заставляет себя долго ждать. Запечатлевая ее образ в сознании всеми доступными ему органами чувств и растворяясь в ней без остатка, он извергается в нее, ожесточенными рывками подминая податливое тело и переставая сдерживать свой голос. Что ты натворил? Мысль мелькнула в голове, заставляя волну наслаждения схлынуть, оставив юдекса в полнейшем раздрае и вернув ему ясность восприятия. Понимание произошедшего затопило его разум, искривив черты лица в непритворной муке. Потерянное ощущение реальности возвратилось обратно, выражаясь в давящей на все тело безумно тесной и неудобной одежде, трепете живого существа под ним и резком удушливом запахе подгоревшей еды, без спроса заползшим в ноздри. Прикусив губу до того сильно, что во рту разлился металлический привкус, Нёвиллет лихорадочно отстранился от девушки, с волнением следя за ее реакцией. Так близко он оказался к границе, отделяющей его от грязной порочной человечности, и так был велик соблазн поддаться самому темному, что проросло в его душе за последнее время. Насильники, осуждаемые им в веренице бесконечных однотипных заседаний, были одной из самых презираемых им каст человеческого общества. Теперь же и он сам приблизился к пониманию их мотивов настолько, насколько это было возможно без совершения самого преступления, и от этой выворачивающей нутро наизнанку мысли его затошнило. По обнаженным дрожащим бедрам девушки стекала белая жидкость, исчезая где-то за линией спущенного вниз белья. Неприятная липкость осталась на руках и ткани после того, как он поспешно застегнул брюки в попытке привести хоть что-то в порядок. Избавившись от мерзкого ощущения на ладонях и своих следов на теле девушки невидимым касанием той воды, что содержалась в воздухе, он помог ей выпрямиться, скрыв подолом платья ее ноги. Она неуверенно облокотилась на подставленную им руку и, не оборачиваясь в его сторону, ринулась к кипящему под дергающейся крышкой котелку. – Бездна тебя раздери! Оно подгорело! Быстро загасив пламя, аккуратно сняв горячую крышку и начав впопыхах перекладывать еду в чистую миску, девушка запричитала: – Эх, а ведь у меня только начало получаться! Хмм… Вроде только снизу корочка осталась, а сверху нормально приготовилось. Но душок горелого все равно останется, как ни старайся, – сокрушенно вздохнула Фурина, нетерпеливо заправляя прядь за ухо и внимательно разглядывая содержимое котелка. Нёвиллет в ступоре уставился на нее. Ее сейчас больше всего волнует подгоревшая еда? Девушка обернулась, встречая его растерянный взгляд, и кривая усмешка пересекла ее лицо: – Я недооценила степень того, насколько вы успели по мне соскучиться, месье Нёвиллет. Впредь мне нужно быть поосторожнее с вами, мало ли что еще может взбрести вам в вашу светлую головушку. Заметив ужас в его глазах, девушка рассмеялась: – Да не переживай ты так, с кем не бывает. Такие моменты только сильнее напоминают мне, каким же удивительным образом ты стал походить на человека. Это сравнение задело его куда глубже, чем могла предположить Фурина. Нахмурившись, он отвернул потемневшее лицо в сторону, надеясь, что его отвращение не станет слишком сильно для нее заметно. Девушка сложила руки на груди, легко улыбаясь и говоря с такой чуткостью, которую он не мог перенести: – Но это и не плохо. Всему нужно учиться, и даже человечности. Таким ты мне нравишься даже больше, чем за все пять веков нашего грустного сосуществования. Считай, что ты просто раздразнил аппетит перед основным блюдом. Ведь даже так, я надеюсь, твой запал на сегодняшний вечер не кончился? Она подошла к нему, встала на цыпочки, схватив его за подбородок цепкими пальцами, и бесстыдно поцеловала, проникая языком в его рот с такой властностью, словно эти были ее полноправные владения. Сначала он не отвечал ей, но спустя какое-то время сдался, поддаваясь ее игре. Резко разорвав поцелуй, она решила добавить, вызывающе смотря ему прямо в глаза и продолжая удерживать его подбородок: – Мне было больно. А в какой-то момент мне стало очень страшно. Не делай так больше, пожалуйста, если только я сама об этом не попрошу. *** Ей и в самом деле было страшно, но в гораздо большей степени, чем она смела показать ему. Он менялся на ее глазах, и она не знала, что же именно служило основной причиной его перевоплощений. Она приходила к мнению, что все события прошлых месяцев, оказавших влияние на судью, были связаны настолько неразрывной сетью причинно-следственных связей, что в них уже невозможно было найти ни конец, ни начало. Хотя началом, возможно, могла послужить казнь Фокалорс, открывшая ему глаза на все те вещи под самым его носом, что безумно долго и упорно игнорировались им. Последующие месяцы тяжелой работы по восстановлению Фонтейна тоже не оказали своего благотворного влияния, а уж признания между ними двумя и вовсе выбили землю из-под ног у них обоих. Конечно, за долгое время совместного правления ей доводилось видеть вспышки его холодной ярости, но даже они всегда были мотивированы лишь одной рациональностью и строго очерченными рамками правил, выставленными им же самим. Ее это неимоверно раздражало, и даже за всей своей всепоглощающей любовью к нему она все равно умудрялась разглядеть все те недостатки, что мешали ему наконец-то слиться с обществом, над которым Гидро Архонт его поставила вести надзор. Со временем раздражение исчезло, сменившись на усталое принятие, и попытки расшевелить его неподъемную драконью душу были заброшены в дальний угол чулана под названием “Бесполезные надежды”, запрятанного на задворках ее подсознания. В последнее же время подозрительные сигналы возникали один за другим, мигая в ее разуме все ярче и заставляя тревожно выворачивать пальцы в задумчивости, пока его взгляд не был направлен на нее. Одно событие за другим наслаивалось друг на друга, оставляя на ее чистом восприятии мутную маслянистую пленку, не дающую полностью разглядеть его образ. Про историю с Легардом она даже боялась задумываться, подозревая глубоко в душе, что за его юлящими фразами крылось нечто большее, о чем он явно не хотел распространяться. Однако, несмотря на все эти моменты, в остальных случаях он оставался самим собой – галантным, в меру мягким, вежливым и до безумия притягательным, а уж его заботливое отношение к ней и вовсе сводило ее с ума, то обжигая видением его удушающей руки на ее горле, то обдавая холодом от воспоминаний о его изменившемся нечеловеческом взгляде в ночь нападения. Держа все это в уме, она старалась мягко направить его в нужное русло и тайно надеялась, что эти моменты постепенно будут сглажены ее возобновившимися попытками успокоить и очеловечить его натуру. Ведь вода камень точит, как иногда говорил сам Нёвиллет. В тот вечер он бесконечно много извинялся, и это даже начало в какой-то момент ее утомлять. Получив от него все то, чего ей не хватило в первый раз, она довольно быстро уснула в его объятиях, измотанная событиями насыщенного дня, и он вскоре последовал ее примеру. *** За день до премьеры спектакля Фурина стояла у зеркала, крутясь перед ним и выискивая какие-то огрехи в платье, наконец-то подогнанном под ее фигуру. Солнечный свет заливал комнаты: время близилось к полудню, и освободившийся в этот день до обеда судья коротал часы в компании девушки. Нёвиллет стоял между кухней и гостиной, облокотившись в дверном проеме, и с улыбкой следил за ней. Платье было очень лаконичное и простое – в противовес всем тем тяжелым нарядам, что Фурине приходилось носить ранее, и при этом качеством кроя и красотой переливающейся синей ткани оно цепляло глаз, акцентируя внимание на самой носительнице. Корсет украшала тонкая серебристая вышивка ручной работы, а декорированная накидка в виде легкой второй юбки повязывалась на поясе, завершая образ. – Как считаешь, не слишком скучно получилось? – Образ вполне соответствует духу истории про океаниду. – Это не ответ. – Ты выглядишь в нем просто великолепно. – Я знаю. И это тоже не ответ. Вздохнув, он призвал все свое терпение и подошел к ней, отражаясь в зеркале чуть поодаль. Этот вопрос она задавала уже не в первый раз, и каждый раз ответ ее не устраивал. – Госпожа Фурина, ваш образ не сможет оставить никого равнодушным. За внешней простотой скрывается удивительная глубина, и лишь глупец или слепой не сможет рассмотреть все эти детали, составляющие единую композицию. Красота ваших серебристых локонов дивным образом подчеркиваются великолепной вышивкой, а гладкость сверкающей белоснежной кожи оттеняется тканью цвета морских глубин, так подходящей в своих переливах под ваши бездонные глаза. – Кхм. Льстец. Ну ладно, я оставлю тебя в покое. Хотя это все еще не ответ. – Нет, не скучно, – проскрежетал Нёвиллет. – Так бы сразу и сказал! Хотя мне кажется, ты лукавишь. Заметив в отражении его закатившиеся глаза, она глупо хихикнула. Взяв в руки шляпку, идеально подходящую к платью, она примеряла ее, то сдвигая на затылок, то вбок, стараясь найти некий идеальный баланс. Легкое волнение было слышно в ее голосе, когда она спросила: – Кстати, месье, не хотите составить мне компанию на премьере? Я, конечно, во время выступления буду за кулисами, но никто не запрещает мне прибыть в здание театра с вашей важной персоной под руку. Как и отбыть в таком же виде. Возведенные к потолку глаза быстро вернулись на свое обычное место. Сдержанное удивление давало о себе знать, заставив его замешкаться перед ответом. – Почту за великую честь. После минутной заминки он все-таки решился задать вопрос: – Больше никакой конспирации? Ты уверена? Это не укроется от глаз публики, и уже на следующий день в газетах будут значиться громкие… Фурина нетерпеливо оборвала его, взмахнув рукой в атласной перчатке: – Да, да, уверена. Пусть пишут что хотят. Пусть говорят что хотят. Она обернулась к нему, трепетно сжимая в руках полы новой шляпки. На самом деле она давно пришла к этому решению, но ее импровизированное выступление на площади окончательно поставило точку в ее сомнениях. Вопрос о том, с кем она желает связать свою оставшуюся жизнь, даже ни разу не возникал в ее голове, само собой подразумевая, что века подавляемых ею чувств уже никогда не смогут быть перечеркнуты никем другим в этом мире. Оставался лишь вопрос в том, когда она сможет заявить об этом во всеуслышание. Он подошел к ней близко-близко, всматриваясь в глубину ее глаз, как когда-то давно делала она сама до всех этих признаний. Сердце трепыхалось в предвкушении того самого вопроса, от которого зависела вся ее будущая жизнь. Статус мадам вполне ее устроит. Она найдет способ привыкнуть к неприятной славе. Уже находила, и сейчас найдет, и никто больше ее уже не остановит. Его глаза полны любви к ней, и узкие вертикальные зрачки кажутся такими естественными, такими теплыми для холодного дракона. Его оголенные руки берут ее шляпку, откладывая ее в сторону, и медленно снимают с нее перчатки, стремясь ощутить кожу ее нежных рук напрямую, без какой-либо преграды. Переплетая свои пальцы с его, Фурина видит, что он готовится отдать ей свое сердце. Легкая дрожь проходит по его телу, когда он хрипло шепчет: – Ты останешься со мной навсегда? Пока звезды не погаснут, пока не высохнут все океаны и пока сам наш мир не будет разрушен до основания? ...что?