На грани забвения

– Ты останешься со мной навсегда? Пока звезды не погаснут, пока не высохнут все океаны и пока сам наш мир не будет разрушен до основания? Его вопрос повис в воздухе, застав Фурину врасплох. В растерянности она смогла только с трудом выдавить из себя: – Я… я не совсем понимаю, что ты имеешь ввиду. Тонкие иголочки осознания начали просачиваться в ее мозг, поддевая и цепляя оголившиеся нервы. Каждый вдох и выдох длился словно вечность, и больше всего на свете сейчас она желала того, чтобы этот момент не заканчивался никогда. Лучше навсегда застыть безмолвной статуей в мгновении, когда его руки касаются ее рук и разлитое между ними чувство не оставляет никаких сомнений в своей чистоте. Лучше навсегда застыть и не слышать того, что именно он хочет ей сейчас сказать. Нёвиллет сияет напротив нее, и она никогда еще не видела его настолько воодушевленным. Настолько, насколько он вообще способен выражать свое счастье со всем его своеобразием. Решительная улыбка смягчает черты его лица и голос, а сверкающие сиреневыми огнями глаза искрятся от всех тех чувств, что переполняют его необъятную душу. Лазурные пряди в волосах слегка светятся, придавая ему неземной облик совершенного в своей красоте существа. – Фурина, мои чувства к тебе такие же крепкие и нерушимые, как самые старые горные гряды во владениях Моракса, и такие же неистовые, как самые сильные грозы, что когда-либо буйствовали на землях Баал. Ничто в мире уже не способно изменить это, и такой моя любовь останется отныне и навсегда. Я прошу тебя принять ее и встать рядом со мной во всех нынешних и грядущих эпохах, что суждено мне встретить в этом обличии. Я прошу тебя принять мой дар, который позволит тебе навсегда остаться в этом мире, и с этого момента смерть не сможет более нас разлучить, ни завтра, ни через полвека, ни когда-либо еще. Страх – слишком слабое слово. Всепоглощающий ужас – чуть лучше, но все еще недостаточно. Бесконечное падение в бездну отчаяния без какой-либо надежды выбраться – весьма напыщенно, но вполне подходит. Ее колени предательски подкашиваются, и с большим усилием она приказывает своему телу не подводить ее сейчас, в тот самый момент, когда все оказывается на самой грани. В глазах темнеет, голова кружится, кровь ледяным потоком струится по жилам, замораживая все ее внутренности и мышцы. Для мужчины напротив не ускользает от внимания реакция на его слова, и он неощутимо меняется. Улыбка застывает словно приклеенная, превращая лицо в неестественную маску. Его вертикальные зрачки расширяются, заполняя собой практически все пространство радужки и изгоняя из взгляда все цвета, кроме черного и белого. Руки, что до этого ласково касались друг друга, застывают в нерушимом захвате, и никто из них двоих не смог бы с точностью сказать, кто кого держит и не дает освободиться. Ей нужно собраться. Нужно дать ответ. Каждая секунда ожидания делает только хуже. – Я-я… – голос срывается против ее воли, а охваченное спазмом горло не в состоянии выдавить из себя что-то членораздельное. Спокойствие. Вдох, выдох. – Э-этот дар слишком щ-щедрый. Я н-не могу его принять, – она знает, что попытка вежливо отказаться ни к чему не приведет, но в спутанных мыслях не находится ничего лучше. Нёвиллет еле заметно поворачивает голову. До этого она долго не могла понять, что же именно ей напоминало это движение. Сейчас, застыв под немигающим взглядом его неестественных глаз, она наконец поняла. Факиры, что приезжали на гастроли из Сумеру, показывали на своих представлениях много интересного, а на выступлениях со змеями собирали полный аншлаг. Змей перед ней переваривает ее ответ. С трудом, давясь от этой гадости, ему удается проглотить ее слова и задать всего один простой вопрос: – Почему? Одно короткое слово, но она слышит в нем столько муки, столько надрыва, что ее болезненно сжавшееся сердце пропускает удар. Как смеет она отказываться от его великого дара? Разве она имеет право причинять ему столько боли? И тем не менее его голос приводит ее в чувство, снимая наваждение и давая ей возможность наконец-то отвести взгляд в сторону, разрывая этот мучительный зрительный контакт. Она слышит в нем ее настоящего Нёвиллета, не змея, не холодного отстраненного дракона, не беспристрастного судью, а человека. Того человека, которым он стал вместе с ней в эти последние месяцы. И это дает ей силы взять себя в руки. – Отпусти меня, пожалуйста. Мне нужно собраться с мыслями. Он и в самом деле ее отпускает. Похолодевшие пальцы ослабляют свой захват, позволяя Фурине высвободиться и слегка размять кисти после того давления, которое юдекс бессознательно оказал на них, услышав ее ответ. На негнущихся ногах она проходит к креслу и опускается в него, не обращая внимания на помявшийся подол юбки. Минута за минутой тянутся медленно, навсегда оставляя след в памяти как об одних из самых темных мгновениях в их жизни. *** Отрицание. Она не могла отказать ему. Может, она что-то не так поняла из его речи? Может, ему впредь следует изъясняться яснее? До чего же сложно с этими людьми, а с ней – в особенности. Он и сам понимает, что это лишь глупые оправдания, которые за мгновения успевает сгенерировать его воспаленный мозг в попытках избежать катастрофы. Фурина все прекрасно поняла из того, что он хотел ей сказать, и это было заметно по тому, какой первобытный ужас затопил ее глаза и насколько сильно вокруг нее сгустилась аура отчаяния, которую он смог почувствовать практически без каких-либо стараний со своей стороны. В его голове бьется одна слабая надежда – попробовать уговорить ее, с помощью дипломатии и ласкового слова объяснить, что ей нечего бояться, что ее бывшее проклятие и обещанное им бессмертие не имеют ничего общего. Он не видит девушку, даже не знает, куда она отошла. Села на диван, в одно из кресел или вовсе решила сбежать? Судья бы уже ничему не удивился, и потому тихий звук ее голоса заставляет его очнуться от своего оцепенения. – Я стара, безумно стара для человека, Нёвиллет. Смертная душа не может выдержать столько лет жизни без последствий для самой себя. Разрушение, увядание, эрозия – называй как хочешь, сути это не меняет. Я забываю свое прошлое, забываю целые десятилетия, и лишь иногда в них яркими жемчужинами мелькают воспоминания о том, каким ты был ранее. Все остальное стирается подчистую, и после снятия проклятия и обретения настоящей человеческой души этот процесс ускорился. Эрозия заменяет старые воспоминания на новые, а впечатлений и новых переживаний в последние месяцы у меня было действительно не в пример больше, чем даже год назад. Он нашёл в себе силы повернуться и сконцентрировать свой взгляд на ней. Сидя ровно, напряженно, Фурина смотрела на свои кисти, жившие своей жизнью и без перерыва тормошившие оборки верхней юбки. – Итэр как-то рассказывал мне про одного человека в маске и с золотыми волосами, который тоже оказался проклят на вечную жизнь. Срок, что мы с ним прожили под гнетом бессмертия, оказался примерно одинаков, но его проклятие оказалось гораздо более разрушительным, чем мое. Его воспоминания практически угасли, разум ослаб, оставив в памяти лишь образ дорогой его сердцу спутницы. Знаешь, любовь способна на многое, но даже она не всесильна. Так почему же он не справился, а я сохранила ясный разум? В дискуссии мы тогда пришли к мнению, что это было личное влияние Фокалорс, а также долг и сила воли, позволившие мне дойти до самого конца. Но пророчество исполнилось, все осталось позади, и я смогла отправиться на заслуженный отдых. Сейчас же никакой высшей цели передо мной нет. Ничто и никто не сможет уберечь меня от разрушения, даже ты. Эрозия. Конечно. Проклятие новых повелителей этого мира. Чем слабее душа, тем больше степень угасания. Даже боги не могут противостоять ей, не говоря уже о людях. И все равно это не приговор. Все равно до полного разрушения остаются века, которых у них уже никогда не будет, если она сейчас откажется от его предложения. Фурина встает, видя его борьбу с собой, и медленно подходит, кладя свою ладонь ему на щеку. Мягкое прикосновение возвращает в него жизнь, пока слова девушки убивают ее в нем окончательно. – Я не вынесу еще одной вечности. Этим и отличаются люди и богоподобные существа. Ты, дракон, ещё совсем молод. Впереди тебя ждут века, тысячелетия, и ты будешь оставаться самим собой. Я действительно скорблю о том, что не смогу встать рядом с тобой на этом нелегком пути. Возможно, я смогу оставаться собой еще сотни лет. В крайнем случае, даже тысячу. Но когда мой разум начнет угасать, сможешь ли ты самолично забрать свое благословение? Сможешь ли ты убить меня? А что случится, если уже через пятьдесят лет отмеренного мне срока я начну сходить с ума? Нёвиллет отвечает ей, слабо цепляясь за ниточки надежды: – Мы можем найти решение. Эрозию можно остановить, можно замедлить, даже если не получится полностью ее уничтожить. – Как ты сможешь остановить законы природы? – Нам уже доводилось это делать. Если получилось обмануть Небесный Порядок один раз, получится и второй. – Ты ходишь по тонкой грани, Гидро дракон. Ты всемогущ, но даже у тебя нет сил оградить человеческую душу от этого тлетворного влияния. – Решение всегда можно найти, даже если не сейчас, так потом. Нам будут даны века на решение этой проблемы, и я даже не побрезгую обратиться к Архонтам, если это потребуется. Те же Адепты Ли Юэ смогли замедлить свое увядание, а ведь они... Он осекся. Фурина смотрела на него с бесконечной усталостью, отражавшейся на поверхности ее глаз всеми прожитыми веками. Таким взглядом смотрят старухи, которым становится безразличен окружающий мир, и они просто остаются в нем в ожидании своего последнего часа. Понимание пришло к нему, распространяя яд по сосудам и раскалывая душу на части. – Ты и сама не хочешь этого, ведь так? Она медленно кивнула. – Но... почему? Ведь сейчас все будет совершенно иначе! Тебе более не нужно скрывать свои чувства, не нужно будет играть никакой роли! Ты будешь со мной рядом, и ничто более не сможет разлучить нас! Неужели после всего, через что нам пришлось пройти, мы не заслужили этого счастья?! Его громкий голос эхом отразился от стен комнаты, оглушая и въедаясь в череп. Девушка, убрав руку от его щеки, продолжала стоять ровно, спокойно, не меняясь в лице и сочувственно глядя на него. Она ему сочувствует. Тьфу. Звенящая тишина в комнате давила на уши после того, как он замолчал. Фурина вздохнула, готовясь сказать то, чего ему не хотелось бы слышать никогда. – Мое чувство к тебе так же безмерно, как и бескрайний океан, питающий все артерии этого мира и дающий нам жизнь. Но… есть вещи важнее, чем страсть, привязанность, зависимость. Важнее, чем сама любовь. Понимание пришло ко мне много веков назад, когда я полностью закрыла свое сердце от тебя, дорогой юдекс. Закрыла без малейшей надежды на то, что ты самостоятельно сможешь когда-нибудь разглядеть во мне что-то большее, чем я смела тебе показывать. Без этого понимания я бы никогда не смогла выполнить свою часть сделки с Отражением, – легкий смешок рассыпался по комнате. – Да, ты прав. В этот раз все будет по-другому. Поначалу мы даже будем счастливы. Но я устала, бесконечно устала от этой жизни. Я не хочу видеть, как люди вокруг меня снова начнут умирать. Не тогда, когда я стала так близка к ним, что некоторых даже могу называть друзьями. А я ведь только начала свой путь, и людей вокруг меня станет гораздо больше. Тебе суждено потерять только меня, а мне, если я соглашусь на твое предложение, суждено будет потерять всех, кроме тебя. И не только нынешнее поколение, но и все будущие, раз за разом, в бесконечном цикле жизни и смерти. Ты готов забрать у меня это право на человеческую привязанность? Абсурд. Она оставляет его ради других людей? Ради обычной человеческой жизни? – Это неравноценный обмен. Они никогда не будут так же близки к тебе, как я. – Да, ты снова прав. И тем не менее я не изменю своего мнения. Знаешь, что я почувствовала, когда ты предложил мне бессмертие? Он знал. О да, он увидел и ощутил это всем своим естеством. – Страх. Считаешь, что я идеальный человек, способный пойти на любую жертву ради чего бы то ни было? Ты ошибаешься. Я чувствую страх, и мной управляют в чистом виде слабость и эгоизм. Но, как мне кажется, в награду за свою долгую службу я заслужила право испытывать эти чувства. И в этот раз я прошу тебя пойти на эту жертву. Потому что я знаю свой предел, и я знаю, что сама уже не смогу пересечь эту границу. Ты просишь слишком многого от простого человека. Смерть перестала меня страшить, а со временем она станет моим избавлением. Но бессмертия я боюсь больше самой смерти. Возможно, ты никогда меня не поймешь, но я не прошу понимания. Я прошу принятия. И я прошу твоего прощения за свою маленькую слабость, которая, я знаю, обойдется тебе так дорого. Нёвиллет смотрит вперед, не видя перед собой ничего и даже не желая прикладывать усилия к тому, чтобы сфокусировать свой взгляд. Руки безвольно повисли вдоль тела, а из поникшей фигуры словно выкачали весь воздух и оставили лишь хрупкую оболочку. Голова наклонилась вперед, позволяя серым прядям волос небрежно упасть перед лицом, и тусклая лазурь в них выглядит как дешевая краска, на качестве которой кто-то сильно решил поскупиться. Ядовитая кислота, подпитываемая отчаянием и страхом, разливается все сильнее, растворяя собой нарощенную человечность и обнажая склизкую чешую глубоко в душе. Пути назад уже нет. Дракон поднимает свою голову, и его облик не может оставить ее равнодушной. Она испуганно пятится под его взглядом, прикладывая руки к груди в неосознанной попытке защититься. Его голос слегка хриплый, холодный, абсолютно спокойный: – Я не могу отпустить тебя. И не отпущу. – Ты не посмеешь... – неверие читается в ее глазах, голос упал до полушепота. – Фурина, ты поймешь меня. Может, не сейчас, но потом. – Ты обещал, что никогда больше не предашь меня! – она срывается на крик, ее охватывает такая дрожь, что она с трудом умудряется остаться на ногах. – Так ты держишь свои обещания, о благочестивый юдекс? Вот только попробуй сказать, что это ради моего же блага! Давай, рискни! – Да. Ради твоего благополучия. И ради нашей любви. – Тогда гроша ломаного эта любовь не стоит! Не приближайся ко мне! Я не желаю тебя больше видеть, пока ты не придешь в себя! Последние остатки мужества покинули ее. Ноги подкосились, и она упала, резко, надломленно, словно держащие ее ниточки кто-то перерезал невидимыми ножницами. Ее лицо исказилось в гримасе страдания, резко охватившая ее истерика не давала и шанса вдохнуть нормально, душа безудержными слезами. Он равнодушно взирал на нее, чувствуя необъятный покой из-за того, что все-таки нашел решение в этом непростом вопросе. – Я надеюсь, ты одумаешься, госпожа Фурина. И можешь даже не пытаться что-то сделать с собой. Я буду наблюдать и успею вмешаться. Завтра вечером мы встретимся в театре, на премьере твоей пьесы. Я даю тебе время подумать и принять мое благословение добровольно. Я очень не хочу тебя принуждать к чему-либо насильно, но... в ином случае ты не оставишь мне выбора. Резко развернувшись на каблуках, судья успевает бросить короткий взгляд на отражение в стоявшем перед ним зеркале. Черты лица заострились, обнажая в его облике слишком много инородного, глаза запали внутрь, и в их глубине горело темное пламя, не ведающее пощады. Он ушел, оставив ее исступленно рыдать на полу. *** Лишь в вечерней темноте она нашла в себе силы встать с пола. На улице непогода буйствовала с невероятной свирепостью, напоминая всем старые полузабытые истории про царство Декарабиана, древнего Архонта Бури, в своем безумии оградившего принадлежащие ему владения стеной необузданной стихии. Город довольно рано погрузился во тьму, не давая солнцу пробиться через непроглядный покров. Улицы были залиты стремительно текущими потоками воды, мешая людям спокойно передвигаться без угрозы быть вымоченными до нитки. Под барабанящий по крыше шум ливня Фурина лежала и пыталась собрать воедино остатки своей жизни. Малодушные мысли о самоубийстве быстро исчезали, затапливая ее страхом того, что он вновь вернется и приведет свой приговор в исполнение, не дожидаясь завтрашнего дня. Слезы со временем иссохли, высушив ее до основания и оставив лишь пустую оболочку. Таких тяжелых срывов с ней не случалось c того момента, когда после исполнения пророчества она добралась до озера в надежде умереть на его берегу. В тот раз он ее спас. В этот раз он сам стал причиной ее гибели. Желудок сводило неимоверной болью, все тело окоченело на холодном полу, а внутри головы и сердца выросло два раскаленных, пульсирующих агонией шара. Когда муку уже стало невозможно терпеть, Фурина с трудом приподнялась, шатаясь на ослабевших руках, и через какое-то время все-таки умудрилась встать. Добравшись до кухни, она смогла утолить голод остатками недоеденного завтрака, забытого на столе давным-давно, где-то в прошлой жизни. Алкоголь не принес ей утешения, но позволил забыться без памяти в гостиной, на том самом диване, где она впервые в жизни обняла другое существо, доверившись его призыву, а впоследствии и отдала ему свое тело. *** Фурина не была бы собой, если бы не умела приводить себя в порядок в самых безнадежных ситуациях, в которых любой другой человек бы сломался без возможности восстановиться. Вся ее жизнь от самого начала казалась ей нелепой, глупой комедией с провисаниями в сюжете и отвратительно прописанной концовкой, но даже со всей этой безнадежностью относительно своей жизни ее не отпускала боль от осознания того, во что превратился ее судья. Его изменившиеся глаза пугали ее до чертиков, и, стоило лишь сомкнуться векам, образ из воспоминаний возникал перед ней, гипнотизируя и заставляя испытывать чистейший ужас. И тем не менее слабая, почти погасшая надежда еще теплилась в ее сердце. Надежда на то, что она сможет образумить его, уговорить прислушаться к доводам рассудка, заставить злобного дракона вновь упокоиться где-то в тех недрах, где он пребывал в спячке до недавнего времени. Эта надежда позволила ей встать на следующий день, избавиться от последствий влияния вина и привести себя в порядок настолько, насколько это в принципе было возможно в ее ситуации. Ливень за ночь прекратился, но свинцовые тучи все равно обещали пролиться в любую минуту, угрожающе низко повиснув над городом и его окрестностями. Фестиваль был безнадежно испорчен, ибо в такой неожиданно наступивший холод мало кто захотел выйти на улицу, не рискуя промокнуть от промозглого тумана и заболеть от проникающей всюду сырости. Фурина добралась до дома труппы, кутаясь в пальто и неся в руках свой тщательно сложенный наряд. Ее встретили радостные лица ее друзей и радушное тепло, так резко контрастировавшее с оставленным ей промерзшим пустым домом. Она быстро нацепила на себя маску воодушевления и предвкушения, не испытывая особых проблем с тем, чтобы суметь скрыть свои истинные чувства. Как оказалось, даже такой горький, отработанный веками опыт снова оказался ей полезен. *** – Представление скоро начнется! Поторопитесь сдать верхнюю одежду и занять свои места! – звонкий голос мелюзины Эйф раздавался в вестибюле театра, призывая опаздывающих горожан не считать ворон и скорее направляться в основной зал "Эпиклеза". Фурина стояла недалеко от входа вместе с Элейн и Бурадом, непринужденно обсуждая с ними неприятные погодные условия, не позволившие части зрителям набраться храбрости высунуть нос на улицу. Актеры уже были за кулисами, ожидая своего выхода на сцену. Зазевавшиеся посетители театра время от времени останавливались неподалеку, бросая восхищенные взгляды на Фурину, но лишь несколько из них решилось подойти, чтобы выразить свое почтение и похвалить ее новый образ. Девушка мило улыбалась им в ответ, сердечно благодаря за проявленный интерес, но взгляд ее время от времени устремлялся ко входным дверям против ее воли. В тот момент, когда она увлеченно дискутировала с двумя мужчинами, завсегдатаями всех выступлений, о новой программе недавно анонсированного циркового выступления Лини и его сестры, мелюзина у входа обрадованно воскликнула: – Ах, месье Нёвиллет, вы тоже прибыли! Попрошу вас поторопиться, я скоро закрою двери! Сердце пропускает удар, слова слегка путаются, но взгляд все равно остается направлен на одного из собеседников, и заминка остается незамеченной. – М-месье? С вами все в п-порядке? – слегка дрожащий голос Эйф привлек внимание некоторых собравшихся в вестибюле. – Спасибо за заботу, Эйф, все хорошо. Тебе не о чем беспокоиться. Мягкий баритон разливается по помещению. В нем не слышно ни надрыва, ни холодности. Он спокоен, собран и до предела вежлив. Фурина не может удержаться от соблазна бросить взгляд в его сторону, полностью пропуская последнюю фразу Элейн, и встречается с ним глазами. Он смотрит прямо на нее, не скрывая своего внимания к ее персоне, и его губы расплываются в торжествующей ухмылке. Мелюзина, стоящая рядом с ним, дрожащими руками поправляет свой головной убор, который явно в этом не нуждается. Она бросает неуверенные взгляды на судью, немного отходя в сторону и слегка сутулясь, и это делает ее маленькую фигуру еще более незаметной. От ее проницательного взора не укрылось нечто, заметное для нее в гораздо большей степени, чем для остальных людей в помещении. Сам Нёвиллет представляет собой эталонный образец величественного аристократа. Высокая статная фигура облачена в лаконичное, изящно украшенное пальто глубокого темно-синего цвета, подчеркивающее благородную стать его носителя, белоснежные длинные волосы лежат так безупречно, словно на улице нет никакого густого влажного тумана, заставляющего испортиться любую прическу. Лицо выражает светскую благосклонность ко всем, кто обращается к нему с приветствиями, и он с безмятежной улыбкой на устах отвечает желающим получить его внимание, хоть и остается довольно краток в своих ответах. Под мерный стук трости он постепенно приближается к компании, и Фурина обнаруживает, что ее коллеги умудрились быстро и незаметно исчезнуть, оставив ее наедине с подошедшими ранее зрителями, которые еще пока ничего не подозревают. Видимо, этим двоим из труппы более не хотелось присутствовать при встрече Верховного судьи и бывшего Гидро Архонта, памятуя, что один из их прошлых разговоров проходил в крайне напряженной обстановке. – Месье Борель, месье Олланд, приветствую вас. Вы решили почтить своим присутствием сегодняшнее представление? Госпожа Фурина, вы выглядите великолепно. Позвольте похвалить ваш изысканный вкус в выборе наряда на этот вечер. Пока мужчины обмениваются любезностями, ее предварительно уведенные за спину ладони сжимаются в кулаки. Решил поиграть в джентльмена? Ну, эта игра затянется ненадолго. Нёвиллет тем временем снова обращается к ней: – Госпожа Фурина, как прошла ваша последняя подготовка к выступлению? Вы уже выбрали, пройдете со мной в зал или отправитесь за кулисы? Спектакль совсем скоро начнется, – от слегка изменившихся интонаций мурашки пробегают по спине. Речь идет сейчас совсем не про театр. Он смотрит на нее с едва читаемым ликованием, изогнув одну бровь в ожидании ответа. Видя его самодовольство, ей стоит огромных усилий удержать свой нарастающий гнев в узде. – Ну что же вы, месье. Я не смогу оставить своих любимых коллег без поддержки и совсем одних в этом большом, пугающем здании. Я отправлюсь за кулисы вместе с ними, когда придет мое время. Юдекс еле заметно кривится. Прищурившись, он небрежно бросает: – Это ваш окончательный ответ? – Да, месье. Прошу прощения, что не смогу составить вам компанию, в которой вы так нуждаетесь. Мне искренне жаль, – ей и вправду было жаль, но сейчас она не смогла отказать себе в удовольствии подпустить немного издевки в свой голос. Легкая складка пролегает между бровями юдекса, затемняя глаза и давая трещину в его броне. Мужчины украдкой переглядываются, очевидно, рисуя в своем воображении картины того, как они будут пересказывать этот диалог своим женам и друзьям, падким на острые слухи. – Прискорбно это слышать. Я надеялся на ваше благоразумие. – С вашей стороны было крайне самонадеянно предполагать, что я когда-либо отвечу вам на ваше предложение согласием, месье Нёвиллет. Только не в этой жизни. Его полный уверенности образ начинает таять, обнажая под хрупкой личиной настоящие чувства. Он в смятении отводит глаза в сторону, всего на пару секунд, но ей достаточно и этого. Вот она, слабая ниточка, за которую надо ухватиться во что бы то ни стало. Фурина знает, что это ее последний шанс попробовать образумить его перед тем, как начнется представление. Перед тем, как он проклянет ее ради своего же собственного спокойствия и окончательно подчинит своей воле. Обычные уговоры уже не помогут, и ей остается только шагнуть в эту в пропасть. – Месье государь, не желаете переговорить наедине? – В этом нет никакой нужды, госпожа Фурина. Мне уже все стало понятно. Ну что же. Он сам напросился. Фурина слегка кашлянула в кулак, прочищая горло, и легким движением поправила прическу. Гнев кипел в ней настолько яро, что не оставлял места для чувства самосохранения, и потому она с беззаботной улыбкой молвила: – Месье, даже если я приму ваше приглашение и решу отправиться с вами в зал, никогда более мне не удастся насладиться тем представлением, что откроется для меня с обычного зрительского места. Как бы ни была прекрасна постановка, зрелище все равно будет безнадежно испорчено: ваша компания для меня станет тягостна и отвратительна, а от удушающего смрада вашей рыбьей чешуи начнут слезиться глаза, мешая рассмотреть сцену. Он не верит своим ушам, как, впрочем, и все, кто находится в вестибюле и слышит это невозможное в своей дикости оскорбление. Люди застывают, забывая в руках верхнюю одежду, и с жадным интересом вслушиваются в диалог двух влиятельных персон, стоящих поодаль от основного потока прибывших. Нёвиллет опять слегка поворачивает свою голову, и в этот момент ей больше всего на свете хочется открутить ее вовсе. – Что ты сказала? – голос тих, в нем таятся глубокие течения, скрывающие невидимую опасность. Глаза юдекса на пустом лице подозрительно быстро темнеют, не оставляя ей и шанса на раздумье. Фурина специально начинает говорить громче и быстрее, заглушая собственный страх: – Месье, как вам не стыдно переходить на такую фамильярную форму обращения! На нас же смотрят люди! Я могу повторить, если вы не расслышали с первого раза – ваше общество для меня мерзко, неприятно и глубоко оскорбительно, и останется таковым во веки веков. Уже ничто не в силах побороть мою брезгливость ко всем склизким холодным тварям, прячущимся в самых глубоких водоемах своей трусости. Гробовая тишина воцаряется в помещении театра. В этом безмолвии изредка слышны всхлипывания Эйф, которая в ужасе не может оторвать свой взгляд от спины Верховного судьи. Ох, в какой же он ярости. Одно наслаждение смотреть на это. Рот искажается в злобном оскале, глаза метают лиловые молнии. Срывающимся голосом он бросает двум мужчинам, что в полнейшем оцепенении застыли рядом: – Оставьте нас! Воздух мгновенно начинает наливаться влагой, грозясь заполнить легкие всех тех, кому не повезло оказаться в этот момент в вестибюле. Мираж возникает и сразу же исчезает – оглушительно громкий хлопок раздается по всему помещению, заставляя сторонних наблюдателей воскликнуть в едином хоре голосов и моментально приводя судью в чувство. Фурина потирает одну ладонь о другую, про себя сетуя, что его бывшая каменной минуту назад физиономия на деле оказалась такой же каменной и на ощупь. След от пощечины расцветает красным пятном на щеке юдекса, и он в полном недоумении прикладывает к нему кончики своих пальцев, не в силах поверить, что кто-то посмел настолько грубо и пошло унизить его на глазах своих подданных. Сквозь растрепанные, упавшие на лицо волосы горит ошарашенный взор, не оставляющий сомнений в том, что его обладатель наконец-то созрел к диалогу. – Вот теперь мы можем поговорить наедине? *** После смещения Гидро Архонта верхние ярусы “Эпиклеза” все еще оставались свободными, так как Верховный судья решил, что никто более не имеет права взирать на него с высоты самой верхней ложи, кроме Фурины. Место пустовало, как и комната перед ним, и именно в ней расположились две самые противоречивые и обсуждаемые личности Фонтейна. Представление только-только началось, и ей нужно было действовать быстро, чтобы успеть вернуться на свое место. Фурина сидела на диванчике, на который ее в спешке забросил сам Нёвиллет, и держала руки на коленях, пока юдекс в ярости мерил шагами ковер перед этим самым диванчиком, извергая на нее поток своих мыслей и чувств. – …совсем разума лишилась! О чем ты только думала?! Да как ты посмела вообще так поступить на глазах у такого количества людей! Ты хоть представляешь, какой резонанс поднимет это событие?! Фурина смотрела на него с нескрываемой улыбкой. Победа в этой маленькой битве была на ее стороне. Для истинного дракона ее выходка либо осталась бы проигнорирована, либо все свидетели оказались бы стерты с лица земли. Последний вариант она не рассматривала всерьез, хотя пару раз липкий страх сдавливал желудок при мысли о том, что риск на самом деле оставался велик. В гневе она об этом даже не задумывалась, и сейчас ей оставалось только облегченно выдыхать, что этот вариант развития событий все-таки не стал реальностью. Сейчас над ней грозно нависал юдекс, прожигая ее своим горящим ярким взглядом и раздувая ноздри после своей пламенной речи, оставшейся полностью проигнорированной со стороны девушки. В своей злости он был так похож на человека, что у нее не на шутку щемило сердце. – Ты сравнила меня с… рыбой! Настолько низкое оскорбление еще нужно умудриться выдумать! Как тебе вообще пришло это в голову? Она откинулась на спинку дивана, с притворным лукавством поглядывая на него сквозь опущенные ресницы. – А ты разве не рыба? Змея, ящерица, рыба, дракон – для меня все одно. Чешуя есть, природная примитивность есть, а дальше я уже не разбираюсь. – Ты!.. У него явно не хватало дыхания, чтобы выразить всю степень своего негодования. Нужно брать его тепленьким, пока он еще в состоянии слышать ее слова. Она повысила свой голос, перебивая его возможные возражения: – Не тебе тут следует быть в ярости, Нёвиллет! Воспользовавшись его заминкой, Фурина вскочила с дивана на ноги, смотря на него снизу вверх и угрожающе тыкая пальцем в его грудь. Она решила вылить на него всю свою горечь и обиду, что топили ее душу эти два неполных дня: – Ты бросил меня одну на растерзание своей болью! Ты хоть представляешь, через какие муки мне пришлось пройти, чтобы найти в себе силы снова встать на ноги? Именно ты виноват в том, что сегодня случилось! Думал, я оставлю это просто так? Думал, обойдешься малой кровью? Ты ничтожен, и мне тошно смотреть на тебя! – раз ее оскорбления вызывали у него настолько яркую реакцию, то ей нельзя было снижать градус до тех пор, пока он не осознает всю степень своего заблуждения. Он стушевался от ее напора, но упрямство не давало ему промолчать: – Я оставил тебя одну для того, чтобы ты пришла к принятию самостоятельно! Чтобы ты сама взвесила все за и против и поняла, что правда на моей стороне! – Ты круглый болван, а ко всему еще и жалкий трус! Ты оставил мне выбор без выбора! Знаешь, если ты все-таки решишь одарить меня своим “благословением”, то я никогда больше не буду твоей. Никогда. Все, что я сказала внизу, в вестибюле, было чистой правдой. Мучительный излом бровей исказил его лицо. Он хотел протянуть к ней свои руки, но в последний момент что-то внутри помешало ему сделать это. Первый музыкальный номер со сцены закончился, погрузив здание театра в относительную тишину. Если она еще дольше провозится тут с ним, то пропустит реализацию всего вложенного с такой страстью труда. Все равно финальное решение остается за драконом, и ее дальнейшее присутствие здесь уже ничего не изменит. Фурина приблизилась к Нёвиллету настолько, что могла уловить его дыхание. Ей пришлось встать на цыпочки, чтобы прошептать следующие слова, практически касаясь его губ: – Ты можешь запереть меня в самой высокой башне или приковать цепями в самой глубокой подводной пещере, можешь надругаться над моим телом так, как тебе этого хочется, можешь вывернуть мою жизнь наизнанку. Можешь сделать своей безвольной рабыней, подчинив своей воле, – от этого перечисления он морщился, отводя взгляд в сторону и избегая ее напряженного, буравящего взора. – Ты все это можешь сделать прямо сейчас, и ты знаешь, что никто не сможет тебя остановить, – запустив руку ему в волосы и больно схватив у самых корней, она все-таки заставила его посмотреть прямо на себя. Его ярко-фиолетовые глаза сейчас такие живые, смотрящие на нее с такой жадностью, и при этом такие затравленные, как у пойманного в ловушку зверя, видящего приближение охотника. Она выдержала небольшую паузу, наслаждаясь оказанным ею эффектом. – О да, ты можешь. Попробуй. Но с этого момента мое сердце никогда более не будет принадлежать тебе. Я слишком слаба, чтобы оказать тебе физическое сопротивление, но у меня достаточно силы воли, чтобы бросить тебе вызов! Давай же, покажи мне свою милость, Гидро дракон! – она выплюнула последние слова ему в лицо с таким презрением, что он отшатнулся, вырвавшись из ее хватки. Сбитое дыхание щекотало ее кожу, заставляя девушку перевести взгляд на его слегка приоткрытые и такие манящие ее губы. Метод кнута и пряника, или, как говорят в Фонтейне, железного кулака и бархатной перчатки тоже ей подойдет. Она вложила в поцелуй всю свою любовь, всю страсть и нежность, которые грозились исчезнуть вскоре навсегда. Он ответил ей тем же, и вскоре ко вкусу губ добавилось что-то теплое и солоноватое, слегка пощипывая кожу на щеках и около рта. Фурина не знала, чьи именно слезы это были, но, сбегая вниз по лестнице, ей с трудом удавалось различать перед собой ступени.