Родители демонического ученика

      Жизнь Шэнь Цзю стала ещё более непредсказуемой. Что-то хитрое затаилось в глазах демонической семейки. Демоны не прощают — он это знал. Но и без этого знания его финал был очевидным. Зверь так сверкал глазами, будто пытался превратить в пепел не только учителя, но и спалить собственные мозги в черепной коробке. Если, конечно, они у него имелись. Хотя, ему их с лихвой позаимствовали родители. С возвращением Тяньлан-цзюнья, чудовище не только злобно и сдержанно пыхтело, гневно зыркало и скрипело своими, прежде казавшимися идеальными, зубами. Безумная искорка, которую Шэнь Цзю имел неудовольствие наблюдать на суде, смешанную с радостью и жестокостью, которая так часто проявляется у молодых, особенно у молодых ублюдков, вернулась. Мать держала его в узде. Отец собственным примером научил наслаждаться этой упряжкой. Движения зверя стали более расслабленными, медленными. Он не торопился поспешно поесть, чтобы не давиться от комментариев Шэнь Цзю, а потом оставшееся время обеда хрустеть костяшками пальцев, сожалея о том, что обещал матери сдерживаться. Теперь он вместе с Шэнь Цзю наблюдал за «великой любовью» своих родителей. А посмотреть было на что.       Тяньлан-цзюнь любил жену — в этом не могло быть сомнений. Су Сиянь принимала эту любовь, но никогда не стеснялась поправить его при сыне или враге. Хотя бы при слугах сдерживалась. То же касалось выражения недовольства. Холодно, метко и громко она выражала его в нескольких метких фразах и замолкала, позволяя извиняться и угождать себе. В принципе, её замечания были разумны и очень точны. Шэнь Цзю в глубине души наслаждался ими. Он и сам практиковал подобное, и хотя намеренно не был добрее, никогда не позволял себе унижать Ци-ге прилюдно. Наверное, сравнения с Ци-ге не было самым удачным, но поскольку это был единственный человек, которого Шэнь Цзю так же честно любил и «колол», как Су Сиянь мужа…       Но Тяньлан-цзюнь не смущался. Казалось, он испытывал странное удовольствие в такие минуты. Будто любое, даже такое сомнительное, внимание доставляло ему удовольствие. Будь на его месте ублюдочный сынок, он бы начал скулить, реветь, елозить собой, как тряпкой, по полу попутно натирая его до блеска. А Тяньлан-цзюнь не спешил. Не теряя достоинства, он лаконично извинялся или, что значительно реже, достаточно твердо возражал. Был у него и третий вариант, состоящий из фраз: «Су Сиянь сегодня очень раздраженная», «Су Сиянь, я думаю надо вернуться во дворец, раз погода тебе не нравиться», «Су Сиянь, я перечитаю эту поэму, но я уверен, что помню её дословно». Во всём, что говорил и делал Тяньлан-цзюнь, чувствовалось императорское достоинство, которого не перепало его сыну. Даже его бесконечное наивное любование самой пошлой и бездарной из видов литератур, от прослушивания цитат которой у Шэнь Цзю болели уши, не выглядело таким легкомысленным, каким являлось на самом деле. Шэнь Цзю пару раз попробовал едко заметить различия между истинным искусством и дурацкими песенками из красных павильонов, но быстро сдался. Во-первых, Тяньлан-цзюнь с радостью вступал в диалог, готовый часами рассуждать о ничего не значащей ерунде. А Шэнь Цзю не зверь, чтобы бесконечно ожидать изменений, которые никогда не произойдут. Во-вторых, что гораздо хуже, Тяньлан-цзюнь предлагал вместе заняться изучением этого вопроса в библиотеке, а компании демонов и так хватало с лихвой.       Несколько раз Шэнь Цзю не выдерживал и отвечал с привычной язвительностью. Реакцией супружеской пары неизменно были переглядки. Они будто говорили друг другу: «А я тебе говорила!» и «Смотри-смотри! Вот так ты выглядишь, когда огрызаешься!»       На зверя семейные стычки действовали умиротворяюще. Он спокойно чистил орехи от кожуры, ловя их каждое слово, и не спешил уходить из-за стола, чтобы не слушать такую предсказуемую беседу. Всегда подозревавший, что у ублюдка не всё в порядке с головой Шэнь Цзю, в этом только убедился. Причём эту «заслугу» он даже не мог приписать себе — ни один нормальный ребёнок не лез бы сотню раз под руку, которая его регулярно била. Быть может, лучшая в мире прачка тоже практиковала разные способы воспитания?       Но регулярно развлекаться подобными мыслями времени не выпадало. Тяньлан-цзюнь, помимо неуместных романтичных сказок, рассказывал и много весьма полезного. В том числе, о самосовершенствовании и их собственной жизни. Особенно Шэнь Цзю запомнился брошенный вскользь, якобы случайно, намёк о «мало распространённом лечении» неизлечимого яда. Но даже это не шло ни в какое сравнение с историей убийства Тяньлан-цзюнья. Согласно его словам, в нём участвовали все главы великих школ. И хотя Шэнь Цзю даже в пик своего влияния никогда не слышал об этом, он не сомневался в этой истории. Не столько из-за её подробных деталей, сколько из-за личной победы одного безымянного юноши. Безымянного юноши, отказавшегося от подлых трюков и вступившего в честный бой с Тяньлан-цзюньем. Из всех идиотов, которых Шэнь Цзю встретил за свою жизнь, только два решились бы на такой рискованный шаг. Один из них умер в пещере при загадочных обстоятельствах. Второй успел взбесить зверя, защищая его, Шэнь Цзю, на суде. И если Ци-ге разозлил не только сына, а и отца…       — Должно быть, это оказалось весьма неприятно, — не поведя и бровью, улыбался на такие разговоры Шэнь Цзю. — Используй тот юноша коварный трюк, вы могли бы оправдывать перед собой это поражение целую вечность.       — Как это пожелали бы сделать вы? — благодушно поинтересовался Тяньлан-цзюнь, пока Су Сиянь подняла брови. — Вас тоже одолел юноша.       — Каким бы уродливым не был этот мир, я всегда готов сразиться насмерть с демоном или человеком. И на свете не существует ни единого зверя, сумевшего меня напугать.              — Да, вы можете себе это позволить. Ваш меч может.       — И что это значит?       Тяньлан-цзюнь покрутил между пальцами веточку от винограда:       — Вы можете себе это позволить, потому что ваш меч вам служит, а не наоборот. Не так ли?              — Надо быть безмозглым ничтожеством, чтобы связаться с мечом, разрушающим свою суть.       Су Сиянь спрятала ехидную улыбку, поднеся бокал. Зверь постукивал палочками для еды по столу, явно мечтая воткнуть их кому-то в глаз. Тяньлан-цзюнь подавил непонятно откуда взявшееся удивление и лишь сказал:       — Именно поэтому мой сын опять запечатал демонический меч в бездне. Есть в этом мире вещи, к которым лучше не прикасаться никогда.       Шэнь Цзю мог бы сказать, что сожалеет. Сожалеет о том, что вовремя вернувшиеся родители так успешно и вразумительно влияют на зверя. Но тревожное ожидание определенности иногда даже затмевало необходимость гаркнуть на зверя, случайно задевшего своим локтём его часть стола.       Что-то происходило. Что-то невидимое. Всё это время, пока они совместно трапезничали, оно кралось между тарелок, срывалось с губ между вдохами, следило из-за полуопущенных ресниц. И молчало. Молчало о том, что же особенного приготовлено для Шэнь Цзю. Точнее, по какому рецепту его приготовят живьём и сожрут. Его уже готовили. Эти намеки, взгляды, смешки и колкости, слишком спокойное внимание зверя. Слишком удовлетворённо спокойное. Он всё реже вспыхивал, когда Шэнь Цзю в порыве благосклонности одаривал его своим презрением, на пару секунд вспомнив о существовании ублюдка. Его умиротворение нервировало. Его присутствие, которое и раньше чем больше не замечал Шэнь Цзю, тем сильнее мельтешило перед глазами, в куче с неизвестностью опаляло душу. Невысказанные вопросы душили.       Зачем он здесь? Зачем портить себе аппетит его обществом? Что у него пытаются выведать? О чём эти намеки про меч? Если родители сообразили, как легко он может растерзать их зверя словами, зачем им так важно, чтобы ублюдок сидел рядом с Шэнь Цзю, но не разговаривал? Почему его продолжают называть Шэнь Цинцю — именем, которого он их же стараниями лишился? Как Су Сиянь отучила зверя звать его учителем, когда сам Шэнь Цзю потратил на это безнадёжное занятие годы? Что будет с миром, в котором одновременно здравствуют два небесных демона?       Шэнь Цзю не помнил, что послужило пиком. Просто однажды зверь что-то сказал или сделал, отчего Шэнь Цзю от души огрел его локтём. Не ожидавший такого подвоха, зверь выронил чашу, и вино выплеснулось наружу, намекающе окрашивая стол в алый.       Тяньлан-цзюнь и Су Сиянь замолчали, не вмешиваясь, лишь наблюдая. В один миг роли изменились. Зверь посмотрел на него сверкнувшим краснотой взглядом. Шэнь Цзю не отвёл глаза и не отпрянул. Это представление давно пора закончить, даже если оно закончится его обезглавливанием. Чудовище выдохнуло, чуть улыбнулось и промакнуло губы шелковым платком. Демоническая метка вновь погасла. Шэнь Цзю не обманулся. Ублюдок обернулся всем корпусом к нему, взял и настойчиво потянул к себе ударившую его руку, коснулся её губами. Едва демонические пальцы взяли его за запястье, Шэнь Цзю на пробу попробовал вырваться, но поняв тщетность этого действия, решил не доставлять ублюдку такого удовольствия и расслабился. А едва зверь его поцеловал, как веер сам собой сломался о кудрявую голову.       Шэнь Цзю давно привык к неконтролируемости зверя, но думал, что уже не способен удивиться или испугаться его действий. Оказалось, он ошибался. Дыхание сбилось, и замедлить его стоило больших усилий. По телу пробежали иголочки напряжения, готовые с любую минуту высвободиться атакой врага или отклонением ци. Опасность, так тщательно придушенная им за годы в Цанцюн, вновь показала опасный лик стоило покинуть школу. Лик не обычного, наделённого властью насильника, а демонического чудовища. А от этой неубиваемой твари не сбежать, ведь её так просто не убить. Вообще не убить.       Тем временем ублюдок отряхнул голову, вытащил застрявшую щепку из локона и протянул руку уже к его плечу. Шэнь Цзю хотел скинуть её, но яд опять разгулялся по крови, а простых человеческих сил не хватило. Лукаво поблескивая глазами, зверь потянулся, придержал второй рукой его голову и поцеловал. Его губы были слишком мягкими для мужских, тёплыми. Но Шэнь Цзю едва обратил на это внимание. Нервная энергия бесновалась в теле, требуя не подпускать, не допускать непоправимого! А полное бессилие перед любыми намерениями врага подтолкнуло самоконтроль к самой грани!       Через несколько невыносимо долгих мгновений зверь отстранился, не став злоупотреблять своей силой ещё больше.       — Как и ожидалось: от столь порочного союза не могло выйти ничего путного, — выплюнул Шэнь Цзю, едва смог говорить.       Его интонации были прежними, осанка ровной, но обломанный корешок веера заметно дрожал в пальцах. Зверь облокотился щекой о ладонь и вновь игриво заглянул в глаза:       — Из нашего союза не вышло бы ничего лучше. К счастью, ни ты, ни я не сможем зачать детей.       — Надеюсь, природа оказалась достаточно благоразумной и лишила тебя такой возможности как и любого мула!       — Да нет, у меня всё прекрасно работает, — широко улыбнулся зверь. — Но, действительно, «природа позаботилась», вложив в меня несколько… необычный вкус. Даже я не могу понять, за что получил такое наказание от вселенной. Но оно не проходит с годами. Но раз твои надежды исполнились, — улыбка стала ещё ехиднее, — надеюсь, ты поблагодаришь природу?       Шэнь Цзю оглянулся на родителей отпрыска. Они не были удивлены, скорее, насмешливо заинтересованы. Что ж, превратно толковать услышанное не осталось простора. Его живот сам собой вжался едва ли не в позвоночник, но под всеми слоями одежды это было незаметно.       — Я поблагодарю благоразумность моих учеников, выгнавших тебя из общей спальни. Твой «необычный вкус» заслужил лишь старый хозяин Цветочного Двора.       — Он бы не возражал, — Су Сиянь скривилась, выбирая палочками кусочек сыра из тарелки. — Но из него учитель вышел ещё хуже, чем из тебя.       — В таком случае, почему ты не отправила своего ублюдка практиковаться на нём?       — Шэнь Цинцю, вряд ли Вы при вашем уровне образования не знаете, как у нас принято ухаживать.       Шэнь Цзю от такого заявления онемел на целую секунду.       — Вряд ли Вы не знаете, что агрессия и насилие воспринимаются как флирт в демоническом царстве, — едко успела добавить Су Сиянь.       — То есть, учитывая бесконечные войны демонов, твоё отродье перетрахало каждую армию восстания, которую встретило? — неимоверно жгучее желание требовало сломать веер и об её голову, но запасного у Шэнь Цзю не было.       — Что ты! — зверь с удовольствием жевал виноград, скользя взглядом по его лицу. — Демоны не в моём вкусе. Только заклинатели. У нас, чудовищ, одно правило. Кто сильнее, тот и решает — будет что-то или нет. Как думаешь, Шэнь Цинцю, ты сильнее меня?       — Когда надо применять ум или мускулы? — Шэнь Цзю умело надел самую прочную маску с самой очевидно лживой улыбкой.       — Мускулы.       — Нужно было отдать тебя Лю Ценге.       — Он не в моём вкусе. А ты всё равно бы рано или поздно меня избил. Ведь ученики Лю Ценге не редко наведывались на твой пик воевать с нами.       — Что доказывает — ни один учитель не смог бы стать для тебя хорошим учителем, так как ни одного из них ты не желал бы слушать.       — Ты был плохим учителем. Ты никогда не был мне учителем. Ты никогда не называл меня своим учеником. И хорошо. Ты мне не нужен, как учитель. Мне давно не нужны учителя. Мне нужен ты, Шэнь Цинцю. И теперь на каждое твоё оскорбление я буду отвечать как и полагается демону, с которым заигрывают. А на каждый тычок — как на желание прикоснуться ко мне. Ещё когда я жил на твоём пике, ты отпинал меня на десять наших свадеб вперёд. И я получу то, что желаю, потому что я сильнее. Насколько быстро, — зверь скопировал его желчные интонации, — зависит от частоты проявлений твоих «страстный призывов».       Совместные семейные обеды, слишком проницательная мать, отец, не видящий ничего плохого в наклонностях оборванных рукавов, и необычайно долгое ожидание зверя, когда же Шэнь Цзю сорвётся. Всё это действительно напоминало…       — Я не твоя невеста.       — Конечно ты не невеста. Ты же не женщина. Но это и хорошо. Я тоже не горю желанием заводить детей.       Ногти Шэнь Цзю ощутимо впились в рукоять веера, и, заметив это, он намеренно расслабил пальцы:       — Что-то я не пойму — ты устроил всё это, чтобы затащить меня в постель или чтобы перевоспитать меня?       — Старый хозяин Цветочного Двора за двадцать лет не смог перевоспитать мою мать. Если я возьмусь за тебя, неизвестно протянешь ли ты столько. Не собираюсь тратить впустую годы. У меня другое намерение, и я его озвучил.       Шэнь Цзю прищурился. Очень не хотелось спрашивать, но было необходимо понять правила игры:       — То есть если я никогда не…       — Ты не сдержишься, — усмехнулся зверь. — Я слишком долго тебя знаю.       — Посмотрим, — рыкнул Шэнь Цзю.       — Посмотрим, — согласился зверь.