Горячее сердце

      М-да… Странный и насыщенный, непонятный день… Всё произошедшее, все новые люди, их лица и имена, — мешается в кучу, путается в клубок. Начинаю понимать, про какое состояние в России говорят «без стакана не разберёшься»… Интересно, как там Дзюн? Ей так же непонятно всё происходящее?.. Или сестре проще, потому что она лучше знает русский?       Фух… На улице так хорошо… Русская прохлада влажной осени приятно остужает кипящие спутанным раскалённым непониманием мысли, и я, с наслаждением жадно до лёгкого головокружения, вдыхая этот вкусный воздух, выйдя из колледжа на улицу, двигаюсь к дому. Живу через дорогу и, подходя к пешеходному, замечаю за автобусной остановкой, которая примостилась аккурат справа от зебры, жиденькую группку из трёх человек. Двоих из которых знал — здесь дымил и синеволосый, и уже знакомый мне патлатый агрессивный, а вот третий — темнокожий парень с контрастно-белозубой улыбкой не был мне знаком. Парни стояли за остановкой и курили, что-то попутно обсуждая. Запретил себе ловить обрывки их разговора, — так и сплетником стать недолго, если постоянно подслушивать чужие беседы… Просто надвинуть капюшон и опустить голову, быстро пройти мимо, — ничего сложного, конечно, но…       — Бля, пироман, да я ж объяснять нихера не умею… Ну спасибо, блин, удружил… А с учёбой вообще пизда!.. И когда мне этому твоему полупокеру объяснять? Тебя не смущает, что играть на бас-гитаре — совсем не то же самое, что на электро?.. Это абсолютно разные вещи! — в возмущении верещал синеволосый, размахивая рукой с зажатым меж средним и указательным пальцами тлеющим огрызком-окурком.       — Чёт ты слишком много выёбываешься для северного, голубая норка. Не ной, — легко осадил Артём пренебрежительно-недовольным ленивым тоном.       — Посмотрел бы я на тебя, имей ты пятьсот отработок по анату у Афанасьевны… — проворчал синеволосый.       — Не вкуриваю, чё тебя понесло в мед, ты ж патологический бездарь… — равнодушно-скучающе выдохнул Артём с облачком серого сигаретного дыма.       — Отвали, нихрена ты не знаешь, — буркнул синий, устремляя задумчиво-кинематографично-заторможенный взгляд в серую дождливую пустоту перед собой.       — Да чё сразу обижаешься, как девица-то?.. Ой бля-я, заканчивай, — примирительно выдохнул, пихая синего в плечо, Артём, — Фил, скажи хоть ты ему, что трахает мозги, когда ведёт себя как плаксивый придурок! — всплеснул руками, поворачиваясь за помощью к темнокожему, патлатый.       — Серьёзно, Сань, что с тобой, чё психуешь на ровном месте? Ломит без алкашки? Нахер так мучаться, просто выпей, бутылкой больше, бутылкой меньше — твоей печени уже фиолетово…       — Охренеть мозгам, спасибо, блять, настоящие друзья… Нет бы поддержать, только ржать и умеете! — обиженно осадил весь гогот синеволосый, отворачиваясь от товарищей и, агрессивно сделав последнюю затяжку, отправил тлеющий окурок в полёт в светло-зелёную, мятную, стену остановки. Бычок резво отскочил от не сдвинувшейся преграды, в обиду оставив чёрным пятнышком озлобленный огорчением Юсупова, угольно-горький поцелуй на безмятежном светло-зелёном стены остановки.       — Так, а нук осади-ка, друже. Как мы тебя поддержим, если ты нихрена не говорил нам, и просто на ровном месте начал психовать и обижаться? Тебе мож пачку прокладок подарить, или что за муть с тобой творится? — сухо-строго хмыкнул Артём.       — Я просто… Да… Сука… Всё как-то навалилось в последнее время… Анат этот сраный, Венчик прессует с репами; ещё с Алёнкой хрень какая-то творится… Уже какой день с кровати не встаёт… Родители срутся так, что ещё чуть-чуть, и мама бросит нас с папой, подаст на развод, и уйдёт. Лёня ещё так невовремя слился… — поделился беспокойствами синеволосый.       — Ну и вот не судьба было спокойно объяснить всё? Ты ж нормальный парень, мы бы поняли. Семья — это святое, я бы тоже пошёл по пизде, если б с Веником чё-нить случилось… Ладно, если помощь с анатом нужна будет, — звони пиши, братик, помогу, чем смогу, — выдохнул, хлопнув синеволосого по спине, Артём.       — Да, прости, Сань… Присоединяюсь к Тёмычу. Если нужна помощь, поговорить там тоси-боси о любви или ещё чё, — я весь готов в любое время дня и ночи… Не унывай, помнишь, что Веник нам проповедует, — нет смысла волноваться о том, что от нас не зависит?.. Так что лизни пару капель валерьянки, или спирта, продезинфицировать кишки, и спать… — посоветовал темнокожий, одарив неуверенной улыбкой.       — Да Веник тот ещё пацифист-философ, блин… Кот Леопольд, только банта фиолетового не хватает… — саркастично выдохнул синеволосый с искажённым натянутой улыбкой, лицом.       — Почему фиолетового? У него ж зелёный в горошек был… — растерянно заметил Фил.       — Сам ты, дурень, зелёный в горошек… Вот сразу наружу твоя пендосская натура, — советские мультики не знаешь. У Леопольда был фиолетовый бант! — громко, ну точно конь, заржал Юсупов.        Я на тот момент окончательно потерял нить смысла разговора, приняв, что, скорее всего, просто половину сказанного неправильно перевёл. Надо спросить у Дзюн, как она так хорошо понимает русский… А ещё надо перестать уже, блин, подслушивать!       Возможно и скорее всего, именно этот услышанный мной разговор повлиял на дальнейшую судьбу…       Парадоксально, но мой мозг, не способный запомнить и двадцати русских слов и перегруженный насыщенным на впечатления днём с его калейдоскопом лиц, имён и событий, предложений, обрывков голосов, манер, речей и табачным дымом, — почему-то услышанный разговор на остановке по пути домой мой мозг запомнил очень чётко и досконально, запомнил и бережно сохранил в памяти словечко к словечку, затяжку к затяжке, ватку сизого дымка к другой, — всё это я умудрился донести в памяти до дома.

      ***

      Захожу в квартирку по привычке тихо и обнюхиваю куртку на всякий случай. Конечно, я не подходил вплотную к ребятам, пока они дымили, и вряд ли пропах табаком, но лучше убедиться в этом раньше отца. Дома кто-то есть, — не слышу посторонних звуков, которые выдавали бы чьё-то присутствие, но чувствую чьё-то нахождение в нашей халупе, и это не про тараканов… Мою правоту подтверждает звонкое и весёлое:       — Рен, ты вернулся? Есть хочешь? — почему сестра уже дома? Должна ведь вернуться позже меня… Иду на голос — на кухню, где Дзюн с какой-то книгой в руках и очень, даже в большей степени, чем обычно, сосредоточенным лицом носится по старой миниатюрной тесной кухоньке для лилипутов.       — Привет, не думал, что вернёшься раньше меня… а что ты делаешь?.. — спрашиваю, невольно выдавая лёгкое удивление своим тоном, и не без основания.       — Привет, а на что похоже? — хмыканье сестры с лёгким, едва уловимым сарказмом, и Дзюн останавливается, подбоченивается и смотрит на меня, ожидая ответа. В её тёмно-зелёных глазах искрится задорное ребячество. Мне нравится такая живая и весёлая сестра. Тц… Кто бы мог подумать, что Дзюн расцветёт в этой холодной и унылой стране депрессивных дементоров?..       — Либо я спрыгнул с ума в этой России, либо ты… готовишь?.. — последнее слово получается выдохнуть с неверяще-удивлённой интонацией, но это не просто так: Дзюн никогда не интересовалась готовкой, уборкой и прочими домашними делами, которые испокон веку считались женскими. Не была против, конечно, но и горячей любви не проявляла. Дзюн всегда делала ровно столько, сколько от неё требовало положение примерной дочери влиятельного человека, но не больше.       — У меня для тебя хорошая новость: ты не сошёл с ума, я готовлю тебе обед, — заявляет сестра с лёгкой полуулыбкой, хищно наблюдая за моей реакцией.       — Ух… Неожиданно… Спасибо, наверное… А… а что готовишь? И что это за книга у тебя в руках? Что-то я не помню, чтобы видел её у нас… — наверное, со стороны мой голос звучит растерянно и озадачено, ведь я, действительно, растерян и озадачен. Не узнаю сестру.       — Борщ, — с простой полуулыбкой пожала плечами Дзюн так легко, будто это было чем-то очевидным. А я ведь даже не понял, что она ответила!       — Будь здорова.       — Это суп, национальное блюдо некоторых кухонь мира. Русские считают борщ своим, украинцы тоже, но никто так и не установил, чьё это национальное блюдо. Я подумала, раз уж мы теперь живём в России, надо бы уметь готовить то, что любят русские… А книгу мне дала одногруппница, Серафима, — спокойно ответила сестра.       — Смотрю, тебе понравилась эта страна? — спрашиваю спокойно, без неодобрения, одобрения или строгости. Просто спрашиваю.       — Помнишь слова отца, которые он сказал нам в поезде? — да ещё же бы да, можно подумать, я слушал! Ничего важного или ценного он не сказал, вроде, только пытался оправдать свою бесхребетность и соловьём заливался, какая это распрекрасная страна. Тц…       — Разве было что-то важное? По крайней мере, он точно не призывал тебя вставать за плиту, надев доспехи из фартука и, вооружившись поварёшкой, идти в бой со свёклой… — чёрт, кажется, судя по взгляду сестры, это прозвучало обидно и чересчур едко…       — Приятного аппетита, Ренат, и, если тебе правда интересно, почему я решила приготовить тебе борщ, то напоминаю, — отец в поезде сказал нам: «Постарайтесь открыть свои сердца России, и Россия откроет своё сердце вам», — холодно отвечает мне сестра, со стуком опуская передо мной тарелку с красной жидкостью. Над волнующейся поверхностью содержимого миски веет ароматный пар. Пахнет вкусно, а я не могу скинуть это неприятное ощущение чужой кожи, которое меня охватило, когда Дзюн намеренно, чтобы подчеркнуть своё нерасположение, назвала меня русским именем вместо привычного и приятного мне «Рен».       — Ну и что дальше? Думаешь, мне есть дело до того, что он там плёл? Он и нашей маме тоже обещал, что будет любить её вечно, и что в итоге? Ни одно слово этого человека не заслуживает доверия. По крайней мере, моего, — отвечаю, чувствуя привычные в разговоре об отце злобу и раздражение. Они хватают меня своими лапами цепко и в один момент, авралом накрывая изнутри.       — То, что я задумалась над этими словами. Ты когда-нибудь интересовался русской культурой? Интересовался, какие русские люди известны на весь мир и почему? Уверена, что нет, я тоже. До этого. Но ступив на дорогу познания русской души, свернуть уже не захотела. Я начала с литературы. Конкретно — с поэзии. Бродский, Маяковский, Пушкин, Есенин, — русские поэты, которых в разной степени знает весь мир. Серафима очень мило посоветовала мне взять в библиотеке несколько книг русской классики, разумеется, я последовала её совету, и знаешь что? Ешь, а я сейчас вернусь… — м-да, отличный поворот событий… Моя сестра тронулась, как и отец, втрескались в эту Богом забытую страну… Вы серьёзно? Восхищаетесь государством, где курить бросают в школе, а окурки и плевки настолько заполонили улицы, что асфальта уже почти не видно?.. Но Дзюн, или Даша, фиг разберёт, как её в свете России головного мозга теперь называть, — моя сестра вернулась на кухню с… Да где она берёт эти книжки?! — C очередной книгой в руках, ещё более потрёпанной, чем поваренная, и положила раскрытую прямо передо мной. Опустил глаза в чтиво, которое так настойчиво предлагает сестра, и читаю про себя с трудом:       За… за всех вас, ко… ко-то-рые нравились или нравятся… хра-ни-мых иконами у души в пещере, как чашу вина в застольной здра… вице, (да кто вообще придумал этот язык демонов?!) подъ…емлю (Что за уродское слово?) стихами наполненный череп. Всё чаще думаю — не поставить ли лучше точку пули в своем конце. Сегодня я на всякий случай даю прощальный концерт…       — Что это ты мне подсунула?.. — с настороженностью спрашиваю. Какой-то намёк на суицидальные намерения?..       — «Флейта-позвоночник», поэма Владимира Владимировича Маяковского. Ну, это отрывок, разумеется… Невероятная, правда?.. Он просто гений! Как «жонглирует словами»! Это, кстати, тоже его выражение… — Дзюн принялась осторожно и потому медленно перелистывать странички книги в поисках чего-то. Наконец, сестра нашла нужный фрагмент и вновь положила книгу передо мной, указав пальчиком на нужную строчку. Читаю про себя:       «Могилы глубятся. Нету дна там. Кажется, рухну с помоста дней. Я душу над пропастью натянул канатом, жонглируя словами, закачался над ней.»       — Ага, круто… — выдыхаю без особого энтузиазма. Даже улыбку натягиваю.       — От плача моего и хохота морда комнаты Рена выкосилась ужасом, — бросив на меня скучающий взгляд, c унылой ухмылкой выдохнула сестра.       — Чего?.. — Дзюн меня сегодня пугает…       Вместо ответа она снова взяла книгу и, пролистав до нужного места, открыла передо мной. Я застонал, закатывая глаза.       — Ладно, прочитаю сама…       «От плача моего и хохота морда комнаты выкосилась ужасом». Это тоже из Маяковского, — выдохнула Дзюн.       — А весёлый тип этот твой Мясниковский… Суицидник, да? — обрисовываю общее впечатление, навеянное отрывками его творчества.       — Ма-я-ков-ский, — сухо и по слогам поправляет меня, добавляя так же сдержанно и сухо, — да, я читала его биографию, из-за давления Советской власти, и нашедшего на это его депрессивное состояние, уныние из-за краха в личной жизни, он покончил с собой.       — Ну не знаю… Какие-то мутные и громоздкие у него строчки… Только не надо больше ничего цитировать! — поспешно отвечаю, пока Дзюн не вспомнила ещё какой-нибудь отрывок из этой каши корявых букв её разлюбимого Мясниковского… И как сестра умудрилась это запомнить?..       — Ну, рассказывай, у тебя как прошёл первый день в русском колледже? — подперев кулачком остренький подбородок, спросила Дзюн, а я сижу и изучаю её, словно впервые увидел. А у меня красивая сестра… Статная, серьёзная и иногда, но никогда ко мне, — суровая. Тёмно-зелёные глаза всегда смотрят уверенно и твёрдо; тёмные изящные брови сосредоточенно сдвинуты, выдавая постоянную серьёзность и задумчиво-внимательное созерцание всего происходящего.       — Сносно, — сухо и холодно, немногословно. Нет сил обсуждать этот насыщенный день.       — Я надеялась, с переездом что-то изменится… — тихо вздыхает сестра. Мой холодный ответ задел её. Я понимаю это по красивому опущенному лицу и по стеклянно-хрустальному молчанию, которое хрупко устанавливается между нами.       — Ты же не думала, что изменюсь я? — Дзюн, не пугай меня, не надо. На сегодня достаточно.       — Ты уже меняешься.