Горячее сердце

      — Тебя обидел Алик, да? — спрашиваю, а сам внимательно изучаю перемены в её красивом лице, перехватывая малейшие изменения. Личико неуловимо дрогнуло. Накатывает новая волна, и Ане становится труднее дышать. Похуй, что девушка брата.       — Пойдём на балкон. Не бойся. Ты знаешь, как я отношусь к тебе и как отношусь к Венику. Клянусь, я не трону тебя. Пойдём?       Поднимает на меня неуверенный взгляд, в нём тяжело ворочаются валы внутренней борьбы. Страшно. Что бы ты ни сказала мне потом, я читаю страх и сомнение в твоих глазах.       — Ань, ты ведь знаешь меня. Я ни за что не трону тебя. Мне же ничего не стоит снять любую другую девушку, так зачем мне делать больно любимому брату, покушаясь на его девушку, м? — надеюсь, этот аргумент достаточно убедителен, чтобы ты открылась мне. Я искренне хочу помочь. Потому что ради него сделаю, что угодно… Твой ответ прерывает мою задумчивость:       — Подозрительно крепкая братская любовь… Так нежно говоришь о нём, будто Веня для тебя — не меньше, чем всё…       — Так и есть. Веник для меня — всё, — трудно и грустно признавать это, но необходимо. Ты вновь настороженно окаменела, переваривая услышанное. До сих пор это понимал только один человек, но не мой брат, и никто из моих… м-м… друзей? Нет, это не друзья, просто фоновые люди, так пусто мелькающие рядом на протяжении жизни.       — Он… Альберт говорил, чт… что тебе плевать на него… И если даже я расскажу тебе, что произошло, это ничего не изменит, и вот я думаю, есть ли вообще смысл говорить об этом? Не проще ли просто постараться забыть? — подаёшь тихий вязкий в тишине между нами, голос, так вкрадчиво, так скромно, так доверительно и так обречённо. Мрачная усмешка. Безнадёга и обречённость.       — Странные слова. Не понимаю, что он имел в виду. Но даже если Алик прав, и мне плевать на него, это не значит, что мне плевать на Веню. А если не плевать на Венчика, то не плевать и на тебя, Ань. Пойдём, прошу, доверься мне… Ты для меня… [судорожный вдох] — сестра. И я порву любого, кто хоть пальцем тронет тебя, даже если это будет сам президент, захерачу арматурой, как нехуй делать, — заявляю с улыбкой.       Моя улыбка заражает тебя — отлично, пойдём!       — Ань, блять-ебать, пойдём уже, а? А то я не курил дохрена времени, ща кончусь!       — Пойдём, вот разнылся-то… — улыбаешься, обречённо откинув голову и протягиваешь лапку. Встаю и хватаю за руку, но внезапно до меня доходит, что…       — Не, тормози, ты ж там окочуришься, я ща, метнусь за курткой. Какая твоя?       — Да нормально, не замёрзну, успокойся, ты же умираешь вроде без сигарет, — отмахиваешься легко и беззаботно.       — Ладно, но если потом заболеешь, голову откручу, поняла? — в любой другой ситуации ты бы залепила мне охренительную затрещину, но сейчас ограничиваешься удивлённо-весёлым взглядом.       Встаю и подхожу, осторожно беру за руку.       Балкон в квартире, которая досталась от бабушки Люды по её настоянию, и не отличалась от других уебанских хрущёвок, то есть была такой же тесной, обшарпанной и убитой. Бабушка Люда почему-то питала ко мне особенную любовь. Можно сказать, что для стариков любить внуков — это нормально, и я не спорю. Меня смущает только то, что по какой-то неведомой мне причине Веник не был так обласкан её любовью. Хуй знает, связано ли это с тем, что я бóльшую часть своей двадцатишестилетней жизни был предоставлен сам себе и жил без контроля родителей, в то время как мой брат — любимец семьи. Я же вообще рос иначе, рано отделился от семьи и сразу после школы стал жить один, заявив, что мне нужна свобода. Никто особенно и не возражал. Родителям только проще — на один рот кормить меньше. Мы никогда не жили богато. Мама — учительница химии и биологии в школе, которую окончили мы с братом; отец — простой оператор экструзионной линии на заводе, где производили полиэтиленовую нить. Не работа мечты, конечно, но платили, и на жизнь без ебанутых излишеств с натяжкой хватало, и на том спасибо. В нашем убогом городке и это уже достижение. Об институте речи не шло: учился я плохо, — девять классов закончил с горем пополам, ведь когда твоя мама плачет, не зная, чем кормить нас всех завтра, потому что зарплату снова задерживают, как-то нихрена не до этой параши. Против собственной воли приходится становиться взрослым раньше сверстников и искать заработок раньше сверстников. И заработок, разумеется, не всегда, а вернее, почти никогда — легальный полностью. Не горжусь ни разу, что мне доводилось воровать, взламывать и угонять, но это было, и бежать от своего прошлого я не собираюсь, потому что улыбки мамы и брата… Ради них я готов на всё. Тогда же я познакомился с Цыганом. Оказалось, что он в ещё бóльшей заднице, чем я, — у меня-то хотя бы была семья, которая любила, ждала и принимала всегда с распростёртыми; у него же не было никого. Мы даже познакомились в детской комнате полиции, когда меня туда забрали после того, как я подсёк мобилу у какого-то бухаря. Алика приволокли туда за «проявление агрессивности», когда этот псих крепко вмазал какому-то придурку из своего детдома.       Заняв свои мысли воспоминаниями, я на автомате прошёл с Аней под ручку на старый балкон. Вообще-то предпочитаю курить на улице или в открытое окно, потому что мой балкон заставлен ёбаной геранью в память о бабушке, которая любила это сраное растение дьявола с истинным фанатизмом, и на которую [на герань, не на бабушку 😆] у меня аллергия. Я б и вышел сейчас с Анькой на улицу, но такое рандеву под луной могут неправильно понять, да и она не пойдёт со мной шататься по темноте по улицам, оставив парней, которые могли бы её спасти от моих приставаний, в квартире. Поэтому приходится терпеть этот уебанский горький терпкий запах совка и бедности, — запах задницы, в которой живёт бóльшая часть населения нашей необъятной и священной, великой, блять, державы. Надеюсь, табачный дым и свежий воздух быстро нейтрализуют герань, загасят эту сучку к хренам.       — Не против, если закурю? — обычно не спрашиваю, но и с Анькой не курил. Я ж не ебу, вдруг у неё аллергия на табак, на табачный дым или она беременна… Хотя, зная Веника… Не, хуйня. Но анафилетический шок, или как эта хрень называется правильно, схватить вполне может, поэтому лучше убедиться, что этого не будет.       — Разве не за этим ты вышел? Что за идиотские вопросы? — смотрит на меня, как на полного кретина. Ну, понимаю…       — За этим, но… Я же уважаю твой комфорт, — отвечаю, проверяя сигареты в заднем кармане.       — И что, если я против, не станешь курить? — усмехается с посылом «я тебя умоляю, я же не идиотка…»       — Буду в любом случае, просто если ты против, выйду потом один на улицу.       — Успокойся и кури уже, блин, не май-месяц на балконе торчать! — начинают появляться яркие капризные нотки недовольства. Скрестила руки на груди, опершись о ледяные перила балкона голыми предплечьями.       — Не холодно? — выдыхаю серебристо-белое облачко горького дыма, и мой голос звучит сдавленно и так странно, непривычно.       — Хочешь спросить, что случилось, но не знаешь, как бы сделать это деликатно, чтобы меня не обидеть?.. — мягко усмехается, бросая прищуренный взгляд мне в глаза и склонив светловолосую головку чуть набок.       — Нет, — ты умная и проницательная девушка, Ань, и давно знаешь, что я не склонен жалеть или осторожничать с окружающими, тем более, с теми, которых по-настоящему уважаю и считаю за семью, — тем более с тобой.       — Хорошо. И зачем тогда я здесь с тобой? Уж не для того, чтобы дышать этой дрянью?..       — Не для того, — киваю.       — И не для того, чтобы спасти от рака лёгких, скурив с тобой пару сигарет… — задумчиво-завороженно наблюдаешь, как достаю из заднего кармана помятую пачку и из неё — белую сигарету, подношу к носу и вдыхаю лёгкий аромат табака, — странный, должно быть, со стороны, но уже сформировавшийся ритуал. Достаю из тесного и узкого переднего кармана памятную дорогую жигу — не ебаная подделка, — настоящая zippo'вская жига, — подарок девушки на мой восемнадцатый день рождения в знак наших отношений. Она уехала потом на учёбу в Курск, да там и осталась, а я остался в Орле с жигой, но без неё. Для сопляка вроде меня, каким я был в свои восемнадцать, это стало испытанием. Мне казалось, я любил её по-настоящему, светло и крепко, так, как и нужно. Но потом появились Катя, Настя, Лена, Вика, и ещё около трёх девчонок, имена которых я уже не вспомню, и я понял, что нет никаких критериев светлой и чистой, крепкой любви, да и факт существования этого чувства, честно говоря, для меня до сих пор не доказан. Но свою «сахарную принцессу», как я по-уебански сопливо называл её тогда, потому что у Сони был диабет, не забыл, и даже, — сука, каким же кретином я был и, наверное, остаюсь, — татуировку набил с огоньком, что был выгравирован на этой зипповской жиге.       — Ну… Так-то я не жмот, если захочешь, — угощайся, но очень сомневаюсь, что согласишься, да и Веник расстроится, если ты начнёшь курить, так что я почти уверен, что не захочешь.       — «Почти»? Почему не абсолютно? Что заставляет тебя в этом сомневаться?.. — испытующе-серьёзный взгляд прожигает меня сквозь густую и вязкую темноту, сквозь серый горький и лёгкий завихряющийся дым, которым витиевато исходит моя сигарета.       — Когда у человека случается пиздец, он способен на… Нет, не так… — когда у человека случается пиздец, никто не может предугадать, как именно его переклинит. Вот и всё. И я бы не удивился, если после сегодняшнего ты начнёшь курить. Не удивлюсь и не обрадуюсь, не одобрю, не поддержу, но пойму, постараюсь понять, — выдыхаю и поднимаю голову на небо, такое завораживающе-тёмное осеннее небо, инкрустированное алмазами чистых и вкрадчиво-немых звёзд. В это же драгоценное полотно устремляются столбы молочно-серебристо-белого дыма, которым исходит наши спящие улицы. Так красиво и спокойно… Вдыхаю этот город и замираю в надежде сохранить в себе это волшебное мгновение, когда в сознании и сердце существует только родной город и знакомая до боли песня, которая приходит на ум.       Тем, кто ложится спать       Спокойного сна, спокойная ночь       Тем, кто ложится спать, спокойного сна       Спокойная ночь.       Замечаю, что ты ёжишься от холода. Снимаю свою толстовку и молча протягиваю тебе. Ты так же молча принимаешь ещё не потерявшую моё тепло, вещь, и неуклюже натягиваешь на хрупкое тело, твои поцелованные солнцем волосы растрепались. Это очень мило, и я не могу сдержать улыбку. Ещё затяжка в задумчивости.       Делаю ещё три тяжки в магической тишине момента, наслаждаясь им. Есть в этом особенное волшебство, которого не бывает днём, оно неуловимо. Хочется растянуть его, запечатлеть вечностью.       — Он… — выдыхаю задумчиво, и ты вздрагиваешь, поправляя на себе мою толстовку, — …вообще-то не плохой человек, Ань. Он хороший человек, с которым случилось много, слишком много плохого. Пусть он мой лучший друг, за то, что он сделал, я готов его избить в мясо, в кровь. Он знает это, поэтому ушёл, и, хоть и наплёл Оле, что пошёл решать проблемы «будней Монтаны», я думаю, ему просто стрёмно находиться рядом со мной после того, что натворил. Ань… Мне правда очень жаль, что тебе пришлось… — метаешь мне красноречивый взгляд, который понимаю даже в темноте, и затыкаюсь. Конечно. Я идиот, кретин, безмозглая устрица. Не стоило оскорблять тебя предположением, допущением, что имею право считать, что понимаю твои чувства.       — Ты оправдываешь его?.. Ты… правда оправдываешь его, Артём?.. После… После того, что он сделал?.. — голос дрожит неверием и болью. Видит Бог, я не хотел этого.       Подхожу к тебе сбоку и мягко вкладываю в губы свою сигарету.       — Затяни в себя и выдыхай, отпуская. Я не оправдываю его и не осуждаю. Я лишь говорю, что умом понимаю его ошибку. Казнь, она всегда обоюдная, — дело нескольких секунд. Прощение, одностороннее, — дело всей жизни. Не губи свою жизнь казнью. Не нужно. Этот горький дым разъест тебя изнутри, не держи его в себе, — выдохни. Подумай над моими словами. Подумай над тем, как будешь жить дальше и выдыхай в эту волшебную ночь. И не говори, если можешь, ничего Вене. Это очень ударит по нему. Он будет мучаться, разрываясь между любовью к тебе и дружбой к Алику, не способный понять, какие из этих чувств имеют больше прав на существование в его сердце. Я не занимаю ничью сторону. Я только хочу, чтобы ты спокойно спала, Ань. Кофту оставь себе и два раза почисти зубы, чтобы избавиться от запаха табака. Передние пряди волос вымой с мылом для той же цели, и… Спокойной ночи. Постарайся больше не курить, и всё будет хорошо. Пойдём. Прости, я нихрена не умею такие разговоры разговаривать… Да и вообще нихрена не умею. Только кулаками да ножиком махать. Ладно, пойдём, а то меня чёт не туда понесло…       — Ты слышишь это? — спрашиваешь ты.       — Чё? А… Опять, что ль, Лютик барагозит?.. — нихрена необычного не слышу, кроме постукиваний Лютика. Ударник остаётся ударником даже когда пьян… Вот про кого говорят «талант не пропьёшь»…       — Нет, кажется, кто-то позвонил в дверь…