Горячее сердце

      Ай… Тц… Блять… Ублюдок сраный… Сука, вот нахуя в живот-то бить?.. Нос морозит онемением… А от того, как протяжно отходит в мир иной стоном, блять, живот, тянет блевать… Сука ты, Тём… Нихуя не знаешь, и сразу бьёшь, спасибо, не ножом… Ублюдок… Чуть что — давай махать кулаками… Блять… Эти ещё сбежались ёбаным стадом…       — Тём, что с тобой? Винда полетела? — осторожно-испуганно спросил Веник, несмело порхая надо мной с какой-то всратой салфеточкой. Выхватываю огрызок салфетки и промокаю нос. Конечно, блять… Она мгновенно пропиталась ярко-алым.       — Всё с ним нормально, не трогайте его, — как же по-уебански гнусаво звучит мой голос при разбитом носе…       — Да кто-нибудь объяснит, чё началось?! — испуганно пискнула Лёлик, дрожащими руками подавая мне ещё одну, чистую, салфетку. Молчу. Кровь с носа с глухим стуком капает на старый коричневый скрипучий и пыльный пол. Заслужил, но…       — Сам понял, за что такой тёплый приём, надеюсь? — холодно прорычал Тёма. Угрюмо поднимаю на него взгляд и делаю судорожный вдох через рот. Блять, как же жалко я сейчас выгляжу в твоих глазах… — даже думать об этом не хочу и…       — Чё очечи нацепил, «солнце светит всем, но ебанутым больше», м?.. Чё молчишь, ублюдочный уродец? Дар речи потерял?.. Блять, я бы убил тебя, да только не хочу, чтобы Веник наблюдал это всё… Сука ты последняя, Альберт… — глухо и тихо. Намеренно назвал меня этим именем, ведь знаешь, что я его ненавижу.       — Хочешь знать, почему я это сделал? — спрашиваю приглушённо, едва слышно. Голос куда-то пропадает, выдавая моё волнение. Да, я спокоен, даже нахален внешне, но внутри у меня всё дрожит и замирает, лишь бы остаться незамеченным для тебя. Это так странно и так глупо, потому что я давно хотел тебе всё рассказать, а теперь вот боюсь выдать себя…       — А я знаю, — скучающе-холодно и с усмешкой хмыкаешь ты, а я замираю, не дышу и не двигаюсь. Нет, что-то ты перепутал.       — Не знаешь. А если знаешь, почему ударил кулаком, а не ножом? — язык не слушается, немеет и еле шевелится. Сраный отходняк начинается весьма невовремя. Сейчас ещё и ознобом ёбнет, вот заебато выйдет, сука…       — Ножом? — впечатление, что ты пытаешься ощутить это слово на вкус — настолько задумчиво переспрашиваешь, и, как всегда, даже мне не удаётся предсказать, что сделаешь дальше.       — Ножом за это не стану. Не тебя. Не имею обыкновения кромсать людей за то, что они бессовестные мрази, — всё так же задумчиво протягиваешь ты. Как я и думал, ничего не понял. Может, это хорошо, может, нет, но определённо точно одно, — худшее впереди, а раз верно, что перед смертью не надышишься, я даже пробовать не стану.       — Тём… — уебанский гнусавый голос. А в ответ, разумеется, густое и тяжёлое, сдавленное, молчание.       Может, и не стоит тебе знать? Ты же, действительно, убьёшь меня…       — Тём… Пожалуйста, брат, подойди к Алику… Он тебя зовёт, — блять, Вень, не нужно было…       — Я слышал, Веник. Не собираюсь к нему подходить. Я больше не желаю знать этого человека. Надеюсь, мой удар не повлиял на его способность ориентироваться в пространстве, и он найдёт дверь самостоятельно. Если нет, попрошу голубую норку или Лютика проводить на хуй нашего незваного гостя, — говоришь так холодно, что мурашки бегут по моему сердцу и коже, а глаза начинает щипать от слёз. Ну да, я помню эту ебаную беспомощность, хоть испытывал её очень давно. Когда валялся, как использованная тряпка, в промзоне на Силикатной, совсем один на жёсткой земле в темноте. Ну да, не хватало ещё разныться как девка здесь при всех. При тебе.       — Ты ничего не знаешь, — если не сейчас, то другого шанса может не быть.       — Чё? — смеёшься надо мной. А я ловлю сердцем пули твоих слов, уже зная откуда-то, что одна станет летальной.       — Ты ничего не знаешь, — безумство храбрых, и я поднимаю голову, чтобы в последний раз утопиться в твоих глазах и оборвать свои мучения длиною в жизнь после знакомства с тобой, продолжаю, — …подойди ко мне, по… пожалуйста. Это очень важно.       Бросаешь на меня короткий взгляд, в котором читаю внутреннюю борьбу и замешательство. Понимаю, но тебе придётся узнать об этом.       — Тём, подойди, это же Алик, твой друг! Что с тобой сегодня, брат?.. — и снова наша мать Тереза по имени Веник приходит на помощь. Спасибо, Вень, я этого не забуду, как бы ни старался, только вот зря ты это всё.       — Сука… Веник, в кого ж ты такой… — простонал ты, но медленно двинулся с места по направлению ко мне, а я… а я, определённо, съебал с ума на хуй. Жаль не на твой, — нет, вернее, — пока не на твой. Пизда, о чём я вообще сейчас думаю?.. Бля, я точно свихнулся с тобой…       Подходишь ко мне и садишься на корты, чтобы быть со мной на одном уровне. Смотришь в глаза, и я читаю в твоём взгляде боль раненого зверя. Она передаётся мне всего одним твоим взглядом, и я не могу сопротивляться больше. Прости меня, Тёма. Ты мне дорог, и я не могу, не хочу, отчаянно не хочу тебя терять… Гипнотизирую твои губы в каком-то ступоре, из которого меня выводит твой холодный, слишком холодный, вопрос, который ледяным лезвием вырезает твой портрет на моём исходящем кровью сердце:       — Чё хотел, псина?       Вместо ответа резким и уверенным, сильным движением без сомнений — сомневаться нельзя, только не сейчас, — сейчас на кону всё, — порываюсь к тебе и увлекаю в поцелуй, но в следующее же мгновение ты отшвыриваешь меня на пол резким толчком. Уф… — глухой вздох, больше напоминающий жалобный скулящий визг щенка, моей физической боли слышен слишком звонко в повисшей дрожащей тишине коридора этой халупы.       — Сказать, что люблю тебя.       Цепенеешь, — наверное, пытаешься найти ошибку в моих словах или своём абсолютном слухе. Ошибки нет. То есть есть, но не в твоём слухе или моих словах. Ошибка здесь — это я. Это очевидно и понятно с самого начала. С нашей первой встречи в том отделении мусарни девять лет назад, когда тебе было семнадцать, а мне — пятнадцать.

Флешбек Алика. Девять лет назад. POV Альберт.

      Сука… Этот шкаф так вцепился мне в плечо, пока тащил в эту комнату по ублюдскому коридору с тусклым и мерзким жёлтым светом, что мне теперь даже коснуться места его хватки больно… Мразь… Ладно, похуй, всё лучше, чем торчать с Вадиком в одной комнате и слушать дебильные доёбы моего взрослого соседа по комнате-уёбка… Хм… Какая прелесть… Машинки, куколки, карандашики-раскраски, — сказка, всяких приблуд для мелких больше, чем в детском мире… О! А это чё за приблуда? Бля, красивый парень немного старше, ток чёта слишком пристально палит на меня… Чё ему надо?.. Подозрительный мрачный тип с длинными патлами, — по-любому какой-нить неблагополучный чел из такой же семьи… Хмырь… Палит ещё так упорно и дерзко… От его взгляда щекотно и неловко, но ещё почему-то приятно. Хочу отвернуться? Хрен проссышь, хочу или нет… А если хочу, чё не отворачиваюсь, мёдом мне намазано палить на него и его патлы?.. — Поебота какая-то. Но отвернуться мне не суждено, потому что…       — Здравствуйте, ребята. Меня зовут Татьяна Дмитриевна Тюрина, я — квалифицированный психолог, уже пять лет работающий с подростками, как вы, попавшими в сложную и неоднозначную жизненную ситуацию. В данный момент я здесь, чтобы объяснить, где вы находитесь. Это место носит название «подразделение по делам несовершеннолетних», или ПДН. Такие подразделения являются постами полицейских отделов с педагогическим уклоном. Наши сотрудники — инспекторы-офицеры, работают в совокупности с участковой службой. Пока всё понятно, ребята?.. Вас здесь никто не обидит, вам не нужно бояться или переживать. Чуть позже дежурный инспектор свяжется с вашими родителями или опекунами и уведомит их о текущей ситуации, поэтому не переживайте. Здесь вам обеспечат всё необходимое для пребывания на несколько часов, еда, вода, средства гигиены и медикаменты будут предоставлены по первой просьбе, понятно? — в небольшой кабинет, куда ввели нас с патлатым, впорхнула молодая и приятная с виду блондинка в белом халате и с мягкой доброй улыбкой. Мы с патлатым неуверенно переглянулись, не сговариваясь. Эта дамочка выглядела и вела себя слишком уж мягко и добренько для мусора. Это подозрительно, а я предпочитаю не попадаться на наёбки для уёбков, которые так щедро подбрасывает мне жизнь моя жестянка.       — Да, понятно, тёть, — подал хриплый голос патлатый. По-любому курит…       — Хорошо. А сейчас мне необходимо составить протокол нашей с вами беседы. Для этого я попрошу вас представиться, — кивнула блондиночка со своей неизменной, точно приклеенной, лёгкой улыбкой воплощённого благодушия.       — Окей, чё, я Тёмыч, а этот сам мявкнет, если умеет, — легко и нахально отозвался мой товарищ по несчастью в эту ночь, смеясь завораживающими тёмными глубокими озорно прищуренными глазами. Смутно помню, что тогда он мне напомнил кота, такого ласкового, ленивого и доброго. Всегда любил кошек, — они частенько становились моими лучшими друзьями и до того, как я оказался на улице. Такова эта магия этих существ. Особенно зимой, как сейчас — начало декабря, но лёгкий морозец уже схватил выпавшую снежную накидку, что припорошила тёмные дорожки, отдавая поистине волшебным серебристым мерцанием. Несмотря на недавние события, люблю это время — время чудес, хоть и Новый год я бы не назвал своим любимым праздником. Но плюс в том, что у меня скоро День Рождения. Сам не понимаю, с чего вдруг должен радоваться этому факту, но я склонен верить чудесам и всей этой херне. Жизнь и без того жестока, чтобы лишать себя таких маленьких радостей, как вера в чудеса. И это новогоднее чудо куда приятнее, чем то, что произошло неделей раньше в промзоне.       — «Тёмыч» — это, как я понимаю, Артём, или, может быть, Артемий?.. А фамилия у Вас есть, молодой человек? — уточнила девушка со смущённой улыбкой.       Не ебу, почему, но я ждал его ответа моего собрата с мучительным и явно не здоровым, вниманием, испепеляя его взглядом так, словно от сказанных им слов зависела судьба всего человечества… Наверное, он это понимал прекрасно ещё тогда, потому что легко усмехнулся уголками губ и лениво бросил:       — Если попросишь, будет. Алиев я.       — Артём или Артемий? — благодарно уточнила девушка.       — Артемии — пидормоты. Я Артём, — холодно уведомил патлатый, похоже, всерьёз оскорбившись вопросом этой дамочки. Хмпф… Странный тип этот Артём…       — Значит, Артём Алиев… Спасибо, хорошо, а Вы тогда… — обратилась мадама ко мне, махнув шариковой ручкой в мою сторону.       — Алик… То есть, простите, Альберт Цыгань, но моих родителей не ищите. Они погибли в автокатастрофе. До недавнего времени я жил в детском доме, но теперь уже нет… — отвечаю и замечаю, что Тёма меня слушает. Не понимаю, почему, но мне приятно и тепло от этого наблюдения. Наверное, это просто потому что нормально чувствовать, что кому-то нужен и интересен… Наверное. Да, определённо, это совершенно нормально.       — А почему «до недавнего времени»? — задумчиво уточнила девушка.       — У меня девятого числа был день рождения, мне стукнуло восемнадцать, и всё — али-ули-скоростные пули, меня попросили освободить помещение, — объяснил я спокойно, внимательно наблюдая за реакцией Татьянки. Ну, тупо из любопытства. Чё она на это скажет мне? Как размутит?       А она только посмотрела на меня, как на умственно-отсталого, поправила чёт на календарике, стоящем на её столе, и, несмело откашлявшись, переспросила:       — Кхм… Простите, когда у Вас, Вы сказали, день рождения?..       — Девятого.       — Девятого декабря, верно?       — Да верно-верно, и чё с того? — её тупость начинает подбешивать, и она уже не кажется такой милой.       — То, что сегодня только пятое. Вас никто не имел права выгонять раньше совершеннолетия. Это подсудное дело. Но не переживайте, у нас работают настоящие профессионалы судебного делопроизводства. С нашими адвокатами мы быстро восстановим справедливость и закон! — с воинственным воодушевлением и горящими глазами воскликнула милая девушка. Я попытался изобразить на лице вымученную улыбку. Честно… Сейчас, после всего, что могло бы и не произойти, но уже произошло, как-то пофиг. Сейчас мне куда важнее перехватывать скучающие взгляды Артёма, а не париться о том, что уже произошло.