Горячее сердце

Ничего и утром воскресну

Чтобы задозить кислотой

Я опять теряю контроль

Я всегда теряю контроль

      — Чё хотел, псина?       Вместо ответа резким и уверенным, сильным движением без сомнений — сомневаться нельзя, только не сейчас, — сейчас на кону всё, — порываюсь к тебе и увлекаю в поцелуй, но в следующее же мгновение ты отшвыриваешь меня на пол резким толчком. Уф… — глухой вздох, больше напоминающий жалобный скулящий визг щенка, моей физической боли слышен слишком звонко в повисшей дрожащей тишине коридора этой халупы.       — Сказать, что люблю тебя.       Цепенеешь, — наверное, пытаешься найти ошибку в моих словах или своём абсолютном слухе. Ошибки нет. То есть, есть, но не в твоём слухе или моих словах. Ошибка здесь — это я. Это очевидно и понятно с самого начала. С нашей первой встречи в том отделении мусарни девять лет назад, когда тебе было семнадцать, а мне — пятнадцать.

***

      — Артём! Тёма! Господи, что с тобой? Артём! Хватит, пожалуйста, прошу тебя, мне страшно, Артём! — испуганный, сорвавшийся на крик и звонкий голос Веника прорезается сквозь кровавую пелену и шум в ушах, которые комом-лавиной свалились на меня именно сейчас. Мало того, что этот дурак в гневе вообще теряет крышу, так и отходняк накрыл как нельзя кстати… А последняя доза была явно лишней… Сука, вот же кретин… Ещё и наши полупокеры тащат куда-то… Хех… Из-за моих шатаний капли крови с меня оставляют кривую дорожку на этом чёртовом скрипучем полу… Но сфокусировать взгляд всё ещё не могу… Блять, Тём, мне вот всегда было интересно, ты когда-нибудь, ну хоть чисто из интереса, блять, пробовал рассчитывать силу удара, или тупо хреначишь по всем местам и посильнее?.. Сука… Ну, хотя бы блевать не тянет, кажись… Значит, не сотряс… Бля, да куда мы идём, Лёль?       — Это именно то, что волнует тебя сейчас, Алик, уверен? — сочувствующий и до сих пор испуганный голос Лёлика мягко проникает в звенящую голову, плавно обходя шум, которым дрожит мой разбитый мозг, пока она ведёт, точнее, — насильно тащит, — нас с Тёмой за руки куда-то, сжав красивые губы, как обычно говорит гонщик, «куриной жопкой». Оля часто так делает, а ещё часто скрещивает руки на груди в моменты, когда злится или чем-то недовольна, прямо как сейчас.       Но вообще, справедливости ради, нужно заметить, что Лёлик очень чутко о нас заботится, прям по-матерински или по-сестрински, как, наверное, полагается музыкальному менеджеру, роль которого у нас почему-то взяла на себя Аня. Пф… «Почему-то»… Ну да, понятно… Сучке лишь бы засветиться перед ним… Только вот у Ани нет шансов с ним. Становись в очередь, милая.       Наконец, Оля привела нас в комнату с выходом на балкон. Ту самую, где я, кажется, две-три вечности назад уединялся с Аней. Блять… Не ебу, нахуя, а главное, зачем, ты нас приволокла сюда, подруга, но затея ебаная, эт я те скажу точно.       — Ну, хорошо. Я пойду, мальчики, а вы общайтесь пока… Только не подеритесь, ладненько? (лицо Оли расцвело милой наивной улыбкой вселенского добра. Тц… Мне пора бы привыкнуть, что Лёля каким-то удивительным образом совмещает в себе и вот такие черты ангела, несущего любовь, добро и милосердие в наш грешный мир, и качества жёсткого управленца, когда необходимо воззвать к умирающей дисциплине) — А то мы такими темпами не сможем провести новогодние мероприятия… — отпустила нас, заведя в объятую мраком вечера комнату, Лёля, и развернулась к выходу. Вы все хотите меня убить, раз оставляете в замкнутом пространстве с бешеным Тёмой, да?..       — И о чём, блять, мне разговаривать с ним в таком состоянии? — нервно выдыхаю. Просто о чём? Вот о чём? Какой смысл ты вкладывала в свои слова, Лёль?.. Скрещиваю руки на груди и устремляю на блондинку ожидающий взгляд исподлобья. Послушать варианты развития событий от такого стороннего наблюдателя, как наша легкомысленная Лёля, иногда бывает полезно и занимательно.       — Ну вы же явно что-то не поделили! Вы дружите несколько лет спокойно, и тут Артём ни с того ни с сего кидается на тебя с кулаками? Поговорите уже как взрослые люди, успокойтесь, выскажите друг другу взаимные претензии, и помиритесь, в конце концов, что сложного?.. Вечно вы всё из элементарного делаете сложным, мальчики! Самим-то не надоело каждый раз отхватывать по печени и почкам, м?.. — Оля скрестила руки на груди и прислонилась к шифоньеру спиной, подогнув ногу и запрокинув острый подбородок, облокотилась на шкаф и взирала на нас строгим взглядом ярко-зелёных кошачьих глаз.       — Оль… — бессильно выдыхаю. Думаешь, это так просто?..       — Что «Оль»? Ну что «Оль», м? Ребяточки, милые, любимые, дорогие, вы, кажется, не понимаете ситуацию… Видите ли, мы — команда, точнее, должны ей быть, но назвать командой людей, которые дружат уже столько лет, и до сих пор не научились разговаривать друг с другом, у меня язык не поворачивается. Мы должны быть командой, мы делаем общее дело, и потому должны доверять друг другу, быть семьёй. Не знаю, какая кошка между вами пробежала, но, пока не помиритесь, я вас не выпущу отсюда.       — Чего? Постой, Лёль, что значит не выпустишь?.. — это всё уже совершенно не смешно… Даже Лютик шутит не так ебано.       — Ну… Мне придётся запереть вас здесь на какое-то время, до тех пор, пока не помиритесь.       — Или пока мне Тёма глотку не перегрызёт, понимаю… — безнадёжно вздохнул я.       — Ну сколько можно паясничать, Алик?.. — усталый взгляд зелёных глаз заставляет меня прикусить язык, а Оля продолжала, — …вы должны меня понять, ребяточки, это ради вашего же блага… Вообще-то, это идея Веника, это он предложил так сделать, я бы сама не догадалась… — завелась технический директор, по ходу высказывания нервно дёргая плечами так, что казалось, будто специально приподнимала их, что со стороны выглядело забавно и мило, и вызывало ассоциации с закипающим чайником. А потом, высказавшись, покинула комнату, оставив нас с Тёмой наедине. В первые минуты нашего одинокого заточения повисла такая тяжёлая и такая неудобная тишина, что свела бы с ума любого нормального человека. Среди нас с Тёмой таковых не оказалось.       — Она сказала, что не выпустит нас? Никогда не видел, чтобы в обычных хрущёвках можно было запирать межкомнатные двери на ключи… — решился прервать нашу добровольную пытку молчанием я. Мой голос звучал необычайно тихо, глухо и несколько задумчиво, даже я сам удивился, услышав себя сквозь туман ваты в голове.       Ты отвечаешь упрямо-угрюмым молчанием, и моё сердце разрывается от мысли, что я потерял тебя так бездарно, так глупо, так пусто, так… навсегда?.. Мы продолжаем по-идиотски рассматривать перфекционистично-параллельные доски пола комнаты в полной тишине, пока…       За дверью секунд через десять после моего вопроса тебе послышался какой-то звук, но он весьма быстро стих, завершившись тем, что что-то извне ударилось о дверь. Не нравится мне это… Какой-то трэш и сюр… Но ты вдруг задумчиво отмираешь, отстраняясь от шифоньера, где несколько минут точно так же стояла Оля. Отмираешь и подкрадываешься к двери, чтобы прислонить ухо. Резкий толчок-удар в дверь с внешней стороны заставляет отскочить в центр комнаты. Бля, да чё творится?..       — Нас замуровывают, — констатируешь глухо и мрачно, безрадостно.       — Что?.. — спасибо, Тём, ты так меня захреначил, что смысл твоих слов до сих пор доходит с задержкой.       — Я думал, ты трахаешься в жопу, а не в уши, — снова меня ледяной волной, от которой сводит саму душу и всё нутро, окатила волна твоей пробирающей до костей враждебности.       Самое разумное для меня сейчас — просто промолчать, прикинуться немым, но, к большому сожалению, мы так не умеем. Быть тупым кретином в тысячу раз веселее…       — Сука, заебал, Тём!.. Думаешь, я хотел в тебя влюбляться? Замечал у меня страсть к садомазохизму и БДСМ?.. Или я похож на суецидника? Я… я просто… я просто не могу не думать о тебе уже ёбаную вечность. Я… Мне… Я не могу тебя потерять… По… Пожалуйста… Не уходи… не бросай меня… Не сейчас, Тём… У меня же будет без тебя настоящая ломка… Пожалуйста…       — Ломка, говоришь?.. А нук сымай глазки! — строго и глухо говоришь ты, видимо, ни разу не проникнувшись моей исповедью, и тебя не ебёт, что я вот-вот разноюсь, как сука. И хорошо, что не ебёт. Не должно нас обоих ебать что-то одно.       — Нет, ты, определённо, долбишься в уши. Мне ж не в падлу и самому подойти, хоть для этого и нужно встать с кровати… — вздыхаешь и встаёшь с кровати, на которой обосновался, так уютно свернувшись калачиком. Всё-таки, я был прав ещё тогда, в нашу первую встречу, ты кот! Это мило, и я хочу улыбнуться, но ты так внезапно скоро оказался передо мной и сорвал очки так грубо, что я не успел даже обдумать свои действия на этот случай, а код у случая был красный — то есть, максимально паршивый и ебаный из всех возможных. За исключением тех, где ты меня бьёшь, хотя, в принципе, до этого тоже недалеко уже. Сейчас ты увидишь мои глаза, глаза уёбанного в хлам наркомана со зрачками размером, блять, со Вселенную, и…       — Снова? Алик… Ты же обещал завязать с наркотиками… Алик… — тебе больно. По-настоящему. Обхватываешь свою голову руками и разбито роняешь на грудь. Смотришь на меня так скорбно, в твоих глазах замерли, потеряв смысл бытия, хрустальные укоризненные слёзы, что я чувствую себя самой последней сволочью. Так и есть. Просто здесь не самое место Ты, кстати, даже не в курсе Меня схватит с этого веса И никогда не отпустит Молодой и пьяный по весу Но сегодня я не танцую И ниче не интересует Закипаю и кайфую В тишине и, выключив свет Уебаным в хлам Втыкать в потолок Втыкать в никуда И, выключив свет Уебаным в хлам Втыкать в потолок Втыкать в потолок В тишине Ничего и утром воскресну Чтобы задозить кислотой Я опять теряю контроль Я всегда теряю контроль Молодой и пьяный по весу Но сегодня я не танцую И ниче не интересует Закипаю и кайфую       — Алик, что случилось?.. Почему ты сорвался?.. Всё ведь было так хорошо, ты держался почти два месяца… — голос убитый и тихий, дрожит немым стоном сожаления и раскаяния за вину, которую снова придумал и внушил себе. Ты всегда так делал. Ничего не меняется… Прости меня. Я… Я опять теряю контроль. Я всегда теряю контроль. И что должно поменяться сейчас?       — Сколько можно, блять?.. Прекращай с этой голубой хуйнёй, а то не посмотрю, что ты мой друг, убью нахер… Я тебе серьёзно говорю, не лезь ко мне! Я не смогу остановиться и изобью до смерти! Я… Я не хочу этого, понимаешь, Алик?.. Я… Я просто ёбаный псих, и не могу контролировать себя. Ты же знаешь, почему я такой… Не мог влюбиться в кого-то другого? Или ты реально не только заднеприводный, но и мазохист?.. — рычишь ты, пытаясь извернуться так, чтобы я отцепился от твоих губ, но у меня сердце уже заходится адреналиновым ликующим соловьём жарче и крышесноснее любого самого лютого прихода. Эта эйфория, которая недоступна никому больше, никакому другому наркоману, кроме меня, потому что ни один наркоман не может позволить себе такой ни с чем не сравненный приход как после дозы и поцелуя с тобой. Бля… Ты такой охуенный кайф… Меня кроет так, как никогда не накрывало… И я чувствую, как расслабляет всё тело, как исчезает вся боль, которой стонало моё тело после твоих пиздецки охуенных ярких ударов. Каждый — уносит в космос, за пределы сущего, это как оргазм, самый яркий, самый пробирающий, насыщающий каждую клеточку взрывом, чтобы потом так нежно укрыть обессиленное тело мягкой волной ласкового наслаждения. И каждый раз я снова и снова умираю и попадаю в Рай. А потом ещё доза, вот только какая ирония… Единственный человек, который способен дать мне кайф такого рода — отбитый псих-гомофоб, то есть ты. И я знаю, что эти побои, эти удары направлены не против меня лично, но против меня-гея, как дань уважения твоему прошлому. Как дань уважения Кириллу.       И я принял правила этой игры. Да, я мазохист, нарик и гей. Просто я опять теряю контроль. Просто я всегда теряю контроль.