Забуду год, день, число.
Запрусь одинокий с листом бумаги я.
Творись, просветленных страданием слов
нечеловечья магия!
Сегодня, только вошел к вам,
почувствовал -
в доме неладно.
Ты что-то таила в шелковом платье,
и ширился в воздухе запах ладана.
Рада?
Холодное
«очень».
Смятеньем разбита разума ограда.
Я отчаянье громозжу, горящ и лихорадочен.
Послушай,
все равно
не спрячешь трупа.
Страшное слово на голову лавь!
Все равно
твой каждый мускул
как в рупор
трубит:
умерла, умерла, умерла!
— Алик, что случилось?.. Почему ты сорвался?.. Всё ведь было так хорошо, ты держался почти два месяца… — голос убитый и тихий, дрожит немым стоном сожаления и раскаяния за вину, которую снова придумал и внушил себе. Ты всегда так делал. Ничего не меняется…
Прости меня. Я опять теряю контроль. Я всегда теряю контроль. И что должно поменяться сейчас? Зависаю и теряюсь во времени и пространстве. Подходишь ко мне так внезапно, неожиданно. Движения твои дёрганные, болезненные и, поднимаешь мой подбородок сильным порывистым нервно-резким движением, а меня охватывает дрожь трепета, незримая, но ощутимая, я чувствую, как притихло нутро, замерло, так… Так котёнок прижимает ушки, когда его ласкает хозяин. Так таю я рядом с тобой. Пожалуйста, умоляю, не отворачивайся от меня… Ты мне нужен, очень нужен!.. Я просто не переживу, если ты уйдёшь по моей же вине. Потому что You’re so fuckin’ special и I don’t belong here А у тебя такие затягивающие глаза… И мне нельзя смотреть в них, потому что крышу уносит мгновенно, или это ты её срываешь мне?.. Боже, я сошёл с ума с тобой… Почему ты так меня мучаешь, Тёма?.. Почему это всё не может оборваться одним твоим ударом? Просто убей меня, как грозишься. Но, кажется, мои муки и тогда не оборвутся… Я так сильно подсел на тебя — мой личный наркотик, что даже смерть не оборвёт эту связь, и мои муки продолжатся вместе с прочими в Аду, куда я попаду за любовь к тебе, которая пропахла сигаретами и наркотиками… Смотрю куда-то в никуда и ничего не вижу перед собой. Кажется, даже мой мозг отчаянно отказывается воспринимать информацию, что изливается текущей вокруг жизнью. И только ощутив твою горячую руку, которая с уверенной жёсткостью поднимает мой подбородок вверх, заставляя встретиться взглядом с твоим густым, почти чёрным, взором, в который стекается весь мой мир, в котором путаются мысли, чувства, слова и завихряется плывущая реальность.
— Кроет? —
выдыхаешь угрюмо и тихо, с сожалением и разочарованием. Тебя злит моё состояние. Тебя злит осознание, что допустил это.
— Не волною, — выдыхаю взволнованно, заставляя себя вернуться, блять, в реальность и неуверенно-коротко вымученно улыбнуться. Схуяли у меня дрожит голос? Этого ещё, сука, не хватало…
— Я серьёзно. Тебе нужно завязывать с этой поеботой, Алик. Наркота сведёт тебя в могилу.
—
Нет, меня сведёт в могилу не наркота. Меня сведёшь в могилу ты, — хочу ответить, но заставляю себя прикусить язык и опустить глаза, пока ещё раз не отхватил от тебя.
— Эй, чё случилось-то? Почему сорвался? Мне нихуя не нравится, что с тобой творится… Поговори со мной, пожалуйста. Нет, не отворачивайся. (
Замер и не смею дёрнуться, потому что твоя тёплая ладонь так мягко и осторожно, ласково поворачивает моё лицо к себе, заставляя меня сомневаться, гомофоб ли ты на самом деле…) Смотри на меня. Так меньше шансов, что меня снова унесёт, —
не требование, не приказ — просьба. Даже не верится, что ещё какое-то время назад ты хотел меня избить, а теперь вот просишь не отворачиваться и хочешь поговорить… Это так… Ну, типа как во сне, что ли… Сюрреалистично. И я понимаю, почему ты так агрессивно реагируешь на мою тягу к тебе, и понимаю, как сильно казнишь себя после каждого приступа этой звериной агрессии ко мне… Я, правда, всё понимаю. Тц… Прям как уличная псина — всё понимаю, ток сказать не могу.
— Хочу курить. Лёлик, конечно, сказала «хуй вам, а не сиги»? — нихрена не оставила?.. —
вздыхаешь так жалобно и грустно. Ну да, каждый на что-то подсел… Ты — на сигареты; я — на тебя.
— На, —
достаю из кармана помятую белую пачку, от которой шмонит табаком и протягиваю тебе. Перехватываю короткий непонимающий взгляд, а в нём неуловимо мелькнула вспышка удивления. Твои строгие губы легко складываются в восхищённую усмешку. Ну да. Я думал, ты в курсе.
— Хорошие сиги… —
отмечаешь с этой самой усмешкой.
— Ага, —
весело киваю.
— Не знал, что ты тоже их любишь… —
задумчиво-печально. Хрустально.
— Достаточно того, что люблю тебя уже ёбаную вечность. Люблю тебя, — люблю твои сигареты, твои руки, такие грубые, с постоянно запёкшейся кровью на сбитых костяшках… Они всегда пахнут табаком, и… —
блять, куда меня несёт?.. «Они всегда пахнут табаком, и сейчас ещё и моей кровью запахнут, если не заткнусь нахуй…» Поднимаешь на меня серьёзный немой взгляд. Нет, ничего не говори мне, не надо. Я сам понимаю, правда. Становлюсь маниакально-навязчивым, это пугает, знаю.
— Почему ты замолчал? Пахнут табаком, и?.. —
ебать, меня наёбывает слух или мозг? Или просто так широко кроет сразу по всем фронтам?
— Я… —
только и выдыхаю так жалко и растерянно. Ничего не понимаю. Что за ебанина происходит ваще?
— Алик, что с тобой творится?.. Ты два месяца был чист, а тут обдолбался и заявился на вписку, изнасиловал Аню, ушёл и вернулся. Такую лютую хрень ты не творил никогда — ни до, ни после учёбы в Москве. Я тебя не узнаю. Я за тебя беспокоюсь, —
знаю, говоришь искренне. Друзьям никогда не лжёшь. Но ты не захочешь слышать мой честный ответ, а иного я дать тебе не смогу, ведь любая моя попытка солгать будет мгновенно обнаружена и наказана твоим разочарованием, а на сегодня лимит превышен, и я молчу.
— Это из-за меня, да?..
Молчу.
— Это из-за меня, да.
Молчу до сих пор. А надо ли вообще хоть что-то говорить? Да даже если надо, что тут скажешь? Иногда молчание — лучший ответ.
— Я… Я бы очень хотел родиться заново и прожить эту жизнь нормально, избегая всех ошибок, и… знаешь, дружбу с тобой я не считаю ошибкой. Мне лишь грустно оттого, что я не умею дружить и любить никого за пределами своей семьи.
—
А я — часть твоей семьи, Тём? — нет, молчи!
— О чём думаешь? —
мысли читаешь, да? Из-за долгого молчания между нами твой хриплый голос першит неровностью, шершавостью сухих и горьких ноток в нём. Это сводит с ума. Всё в тебе сводит с ума, — от умопомрачительной хрипотцы в низком приглушённом голосе, тембр которого настойчиво что-то обещает, до запаха табака героина, которым исходят твои грубые и постоянно израненные чем-то руки. М-м… Сколько можно? И как тут не сорваться, Тём?..
— Алик, твои загрузки-подвисания стали меня пугать в последнее время, —
уведомляешь с настороженностью.
— О тебе, блять, о чём я ещё, по-твоему, могу думать?! — сорвался я, едва ли не плача.
Блять, нельзя было этого делать… Нет, — нельзя было в тебя влюбляться.
— Хочешь покинуть группу? —
тихо выдыхаешь угрюмо и сделав над собой усилие. Избегаешь смотреть на меня, как… как хозяин, вознамерившийся бросить свою собаку. Твои решения я всегда принимал, но это принять слишком сложно, и я до последнего буду сопротивляться. Не надо, прошу тебя, не оставляй меня!.. Я готов вцепиться в тебя, пригвоздить к полу массой своей туши, лишь бы не потерять осеннем ветре. Таком ебаном и ублюдском осеннем ветре уныния и одиночества и ещё холода и гнили сраных листьев. Не потерять в холодном и неприветливом тумане осенней печали, не потерять за стеной слёз холодного серо-равнодушного осеннего неба. Молчу, потому что знаю, — мой ответ ты поймёшь без всяких слов, а тратить тепло я не могу, потому что знаю, — если ты сейчас уйдёшь, то для меня предстоящая зима будет смертельно холодной.
— Тебе будет легче, —
да… Да что ты несёшь вообще?! Блять. Всё-таки разбился, как сопливая восьмиклассница. Разбился непрошенными слезами, я не могу, не могу контролировать. Ни их, ни себя, ни свои мысли, они возникают и гаснут в небытии моего смятения. Я, сука, прям чувствую, как мой позвоночник заливается флейтой… «Смятеньем разбита разума ограда.
Я отчаянье громозжу, горящ и лихорадочен», — приходят на ум полузабытые строчки, которые в нас вдалбливала Анастасия Владимировна — учителка по литре в школе. А чё там дальше, после этого?.. — Еба, забыл… Хуясе… Маяковский — мой любимый поэт, хуй знает, почему его громоздкие, гротескные стихи так запали в душу и почему я вспоминаю это сейчас, спустя шесть с хуем лет после окончания школки.
— Смятеньем разбита разума ограда. Я отчаянье громозжу, горящ и лихорадочен… Чё там дальше, не помнишь? —
спрашиваю, пошатывая рябью брошенных мною слов новую волну молчания, которой мы с тобой в очередной раз затягиваемся, такого ебаного задумчивого молчания, что охота вскрыться или сбежать отсюда или от себя — не знаю, просто паршиво как-то на душе. А ты замер, заплутав в своих мыслях, и вряд ли думаешь о Маяковском. Ты больше любишь почему-то Бродского. «Не выходи из комнаты…» — твоё любимое стихотворение, ты читаешь его наизусть так… Так до мурашек проникновенно, так, что меня в первый раз, когда читал его мне, пробило на слёзы. Ты читал его как бог, хотя, ты почти всё делаешь как бог… Это было так глупо… Я тогда попытался спрятать лицо, отвернувшись, чтобы не выдать, что меня тронуло, потому что… Блять, потому что некошерно ныть парню, уже мужчине в мои-то двадцать четыре…
— Не ебу, а не не не помню. Чё с тобой? Сильно кроет? Это нихрена не дело, Алик. Нам нужно как-то решить это без наркоты, алкашки и прочей смертельно-суицидальной фигни… —
вырываешь меня из задумчивости, не позволяя раствориться, забыться и утопиться в ней. Не даёшь суициднуться своими мыслями. Спасибо.
— Почитай мне Бродского, —
прошу, в последний раз.
— Ты меня пугаешь, Ал. Наркота никогда не шевелила в тебе тягу к поэзии… —
замечаешь, действительно, обеспокоенно и встревоженно. Пусть это настроение не так явно звучит в твоих словах, но я слишком хорошо и преданно знаю и люблю тебя, чтобы не уловить дрожь твоей тревоги за меня.
— Наверное, нужно особенное эмоциональное состояние… А ваще, чё ты доколупался-то? В падлу читать — так и скажи, чё начинать-то? —
не знаю, почему ответил так резко и психованно, но, поверь, я удивлён этим не меньше тебя.
— Когда мне было в падлу выполнять твои просьбы, Алик? Не в падлу, ща почитаю. Сам же только что сказал — нужно особенное эмоциональное состояние, —
тихо, мрачно, с дрожью тяжёлой угрюмости. Встревожен, из-за меня, и не можешь это скрыть. Прости. Я тоже не могу. Не могу и не хочу. Терять тебя. Уходить из группы. Не прогоняй. Прошу.
Вздрагиваю задумчивой печалью, когда ты, читая «В темноте», на словах «Я любил не многих, однако сильно», опускаешь глаза, вздыхая, и замираешь. Стараюсь не подать вида, что меня как-то касаются эти слова. Не твои, — Иосифа Александровича. Пытаюсь убедить в этом себя, прокручивая в голове, на репите, твоё высказывание о том, что не умеешь дружить или любить за пределами семьи. Задумался так глубоко, что не заметил, как так вышло, что…
— Алик, всё хорошо?.. О чём думал так крепко, что даже меня не слушал, м?.. —
мягко спрашиваешь ты с плотной тревогой, которой угрюмо вибрирует каждое твоё слово, дочитав стихотворение.
— О том, что… Ни о чём. Я не хочу отвечать на этот вопрос. Не выгоняй меня, —
выдыхаю нехотя, уткнув глаза в пол.
— Не выгоню… Знаешь, я решил кое-что. Ты попытался изнасиловать Аню из-за меня. Это не может повториться. Поэтому я дам тебе полгода на решение своих сложностей. Я прошу, Алик, проработай свои зависимости с психологом и наркологом в течение полугода, и мы будем с тобой общаться, возможно, как раньше, но если ты сорвёшься, я выгоню тебя не только из группы, но из своей жизни, возможно, навсегда. Это нездорово, Алик, нездорово. Я не могу стоять в стороне и смотреть, как ты умираешь у меня на глазах и по моей вине. Потому что ты мой друг и семья. Ты для меня очень дорогой человек, и я хочу, чтобы ты обратился за помощью к квалифицированным специалистам. Сделай это ради меня. Сделаешь? —
ты сейчас говоришь серьёзно, Тём?.. Это же значит, что на полгода мы… Но ты меня просишь об этом, так заботливо и мягко. Пока просишь, хотя вправе приказать, выдвинуть ультиматум, и я повинуюсь тебе. Но ты всё равно просишь, и я не имею права выказать несолгласия. Не имею права показать, как мне больно слышать подобную просьбу от тебя. И я не покажу. Сцепить зубы посильнее, прям до ноющей боли, и кивнуть. Уверенно и твёрдо, чтобы больше не мучать ни тебя, ни твою обострённую ебанутую совесть.
— Когда мне было в падлу выполнять твои просьбы, Тём?.. —
спрашиваю, опуская лицо в наивной и обречённой на провал попытке скрыть свою грусть.
Ты молчишь так же, как я. Думаешь о чём-то так же, как я. Взор рассеянно рисует узоры на голом полу. Мысли («крови сгустки», — приходит на ум строчка Маяковского) тревожные и сложные, — ты кусаешь губы и изредка кидаешь на меня короткие взгляды. Думаешь обо мне? Чувствуешь вину. Не нужно. Всё нормально, я привык быть просто другом.
Вдруг поднимаешься на ноги и подходишь ко мне. Снова играть в гляделки?.. Нет, ещё раз твой взгляд я не выдержу. Но когда бы ты меня спрашивал? Садишься рядом, почти вплотную со мной на полу и поворачиваешься ко мне. Сердце замирает и останавливается, пока ты заторможенно рассматриваешь мои губы. Это не то, о чём я думаю, это не то, о чём я думаю, это не то…
Нет, это именно то, потому что осторожно и нерешительно порываешься ко мне и, прикрыв свои глаза, целуешь меня. Так мягко, ласково, так заботливо-любовно. Не понимаю совсем ничего. Ты же гомофоб!.. Но сейчас так похую… Целовать тебя — крышесносно, но, позволять тебе целовать меня — ещё невероятнее. Я десяток раз пережил смерть от микро-остановки сердца, и растворился в тебе, запутался в твоих волосах, которые пахнут такой тёплой и уютной корицей. Если это всё — просто глюк прихода, принесённого наркотой, то я буду долбить дозы каждый день в надежде, что когда-нибудь это мгновение, в реальность которого не могу поверить, когда-нибудь повторится, но если окажется, что это меня просто кроет, то я вскроюсь нахер. Вот именно поэтому наркота ассоциируется с тобой.
— Типа поцелуй на прощание? —
спрашиваю, когда мягко отстраняешься, лишая тепла своих губ.
Опускаешь голову и утыкаешься в пол. Прям как провинившийся ребёнок. Конечно, наивно и глупо было бы поверить, что этот поцелуй значил что-то. Конечно, я даже в двадцать четыре наивный дурак. Это грустно, но усмехаюсь. Спасибо, Тёма. Увидимся через полгода.
Поднимаюсь с места и покидаю нашу камеру, которую определила нам Оля. Это так странно… Меня поцеловал Артём. Сам. Сюрреалистично. Надо на воздух и покурить.
— Помирились? — спрашивает Лёлик, выходя в коридор, чтобы проводить меня.
В ответ только пожимаю плечами, — не знаю, но я абсолютно точно счастлив, и единственное, что омрачает моё состояние — необходимость полугодовой разлуки. 
