Пираты Северных морей

— Jawohl, herr Kaleun!       Холодный гнев, словно нож, вонзился в сердце Кристоффа, разом погасив едва пробившиеся, сквозь подавленные в душе, искры надежды. Слова капитана, острые, как порывы зимнего ветра, обрушились на него, будто холодный душ, возвращая к реальности. Исчезло недавнее облегчение от того, что пробоину наконец-то заделали, а Анна, хотя и получила легкую травму, все же жива и ничего более сейчас ей не угрожает. На их место пришла злость и ненависть. Нет, вовсе не к девушкам. К командиру. Всё больше и больше капитан начинал переходить невидимые границы, что отзывалось в сердце старпома молчаливой ненавистью. Пока что скрытой, но уже готовой вырваться наружу. Но сейчас перед их экипажем вновь встала та же проблема - вражеский корвет, маячивший на поверхности, словно маятник в огромных часах, в попытке отыскать в серых, туманных водах, узкий силуэт подлодки. Несмотря на то, что отсеки субмарины всё ещё напоминали о недавнем наводнении, а мораль экипажа была слегка подорвана, им предстояло мобилизоваться и вновь вступить в бой. Кристофф, чье лицо, еще недавно выражавшее заботу и напряжение, теперь исказила гримаса нахмуренности и сосредоточенности. Пора было вернуться к делу. Его глаза, казавшиеся до этого, глядящей всё это время на него Эльзе, такими мягкими и добрыми всего несколько мгновений назад, снова стали жесткими и холодными, как закаленная сталь. Надев на свои светлые волосы мокрую чёрную фуражку, старший помощник бросил быстрый взгляд на тех, кто оставался возле Анны. — Олаф, останешься здесь. Присмотри за ними. Свен, ты со мной. — тихо проговорил Кристофф обводя взглядом сидящих на полках сестёр. Его голос звучал хрипло, выдавая пережитый стресс. Не сказав больше ни слова, Кристофф решительно шагнул через переборку в сторону центрального поста, где уже во всю кипела работа. — Глубина? — раздражительно прошипел вопрос капитан, откидывая в стороны ручки перископа. — 20 метров, поднимаемся. — Перископная глубина, лево на борт, курс 370. Обе средний вперед! — Есть лево на борт, курс 370. Обе средний вперед! На центральном посту, не обращая внимания на подтопление, уже шли манёвры. Кристофф прошел мимо суетящихся матросов, их лица, слегка бледные от пережитой бомбежки, снова были полны решимости. Он почувствовал, как тяжесть ответственности снова ложится на его плечи, давящая, но уже не пугающая. Он подошел к своему боевому посту, и взявшись за свой привычный хронометр, он привычными движениями проверил показания, мысленно представляя себе обстановку на карте. Сбросив большим пальцем значения циферблата, он глубоко выдохнул, пытаясь прийти в себя. Забежавший вслед за старпомом Свен, быстро занял свое место рулевого, тоже приступив к своим обязанностям. — Глубина 15 метров! — доложил Кристофф кинув взгляд на глубиномер. — Акустик, что слышишь? — Цель меняет курс. Пеленг 186, дистанция 30 кабельтовых. — Разворачиваются, ублюдки! — прохрипел себе под нос капитан, выжимая руками ручки перископа. — Глубина 10 метров! Перископная глубина, капитан! — Рули на ноль. — отдал приказ Кристофф, ожидая дальнейших команд. В воздухе центрального поста ощущалась наэлектризованная тишина, нарушаемая лишь монотонными звуками труб и шепотом членов экипажа. Капитан, казалось, был поглощён своими мыслями. Стоя неподвижно у перископа, его взгляд устремлён вдаль, туда, где в сером тумане, на волнах скрывался враг. Кристофф внимательно следил за показаниями приборов, чувствуя, как пульсирует кровь в венах. — Лево руля, — внезапно раздался голос капитана, прервав затянувшееся молчание. — Курс 288 градусов.  Кристофф машинально выполнил команду, чувствуя, как лодка начинает медленно поворачивать. Все вокруг замерли, ожидая следующего приказа. Никто не осмеливался говорить лишний раз. Враг был близко, слишком близко, чтобы позволить себе ошибку. — Вот он! Свинья! — сквозь зубной скрежет прорычал капитан, сильнее вжимая ладони в ручки перископа. — Туманом прикрывается. Матросы замерли с интересом наблюдая за происходящим. — На взгляни! — капитан отошел, уступая окуляр старпому. Отложив хронометр, Кристофф схватился за ручки, вглядываясь в небольшой, но такой опасный силуэт, мелькающей в сером тумане, на не менее серой воде. — Скорость узлов 12, не меньше. — Да, эти твари проворные… — капитан, словно нетерпеливый мальчишка, несколько раз хлопнул старпома по куртке, и подобно магниту, вновь припал к окуляру. — прогревай торпеды! — Не попадем! — резко возразил Кристофф, тут же замечая на себе раздраженный взгляд капитана. — С такой скоростью, качкой и при такой видимости, без шансов. Хоть злость и терзала командира изнутри, словно морское чудовище, он был неглуп, и прекрасно понимал, что старпом прав. Напряжение на центральном посту сгустилось, словно грозовая туча, готовая разразиться шквалом. Капитан, отлепившись от перископа, глубоко вздохнул, пытаясь привести свои мысли в порядок в поисках лучшего решения. — И что предлагаешь? — прорычал он. Голос его хрипел, словно старый механизм, забитый песком. — Плыть, как безмозглые кретины, пока нас не потопят?!       Кристофф не дрогнул под тяжелым взглядом командира. Его лицо оставалось непроницаемым, словно маска из закаленной стали. Он понимал, что сейчас нужно действовать быстро и хладнокровно, подобно хирургу во время операции. — Сменим тактику, — ответил он, голос его был ровным и спокойным, контрастируя с бурей, бушующей в душе командира. — Слишком рискованно атаковать в лоб при такой скорости и видимости. Предлагаю уйти на глубину, оторваться, а затем попробовать подкрасться с фланга, воспользовавшись акустическим преимуществом. Капитан молчал, сверля Кристоффа тяжелым взглядом, словно обдумывая что-то, что могло стать альтернативой словам старпома. Он снова прильнул к перископу. Корвет, уже на всех парах шел бортом к подлодке, продолжая прожектором пытаться осветить серую мглу. Повернувшись снова к Кристоффу, он тихо, чтобы его мог слышать только оберлейтенант проговорил: — У них только одна 4-х дюймовка. Остальное всё глубинное и противолодочное. — слова капитана уже не понравились старпому. Тот в свою очередь приподнял одну бровь, глядя на меняющегося в лице офицера. — Воспользуемся погодой. Когда эта тварь будет разворачиваться, всплываем и всажаем в него из палубного.  И без того мокрого Кристоффа бросило в холодный пот. Было очевидно, что идея командира – чистой воды авантюра, которая может очень выйти экипажу боком. Предложение капитана было, если нее безумным, то уж точно просто рискованным. Оно скорее граничило с безумием, подобно прыжку с высокой скалы в бурлящее море. Он понимал, что спор с капитаном сейчас может стоить ему очень много, но и промолчать он не мог. — Капитан, это самоубийство — произнес Кристофф, его голос звучал тихо, но в нем чувствовалась стальная решимость. — Если мы не успеем всплыть и точно выстрелить, они нас заметят раньше, чем мы даже успеем перезарядить орудие. Если они смогут быстро пристреляться, нас разнесут на части, даже не моргнув глазом.  Капитан повернулся к нему, его лицо исказила гримаса, в которой смешались раздражение и презрение. Он словно выплевывал слова, произнося каждое как удар ножом. — Не думай что умнее меня, Кристофф! — прошипел он. — Я это прекрасно понимаю. — его глаза горели нездоровым блеском. — Ты думай наперед, сынок. Пока мы будем мотаться под водой туда-сюда, здесь будет весь чертов британский флот. И тогда мы не то что «Энигму», мы себя из-под воды достать не сможем. — капитан тяжело дышал, пересказывая Кристоффу свою тираду. — Утопленники в трюмах набухнут!       Кристофф на мгновение замолчал, взвешивая сказанное. Он знал, что сейчас не время для споров, но и соглашаться на самоубийство совершенно не хотелось. Он понимал, что их единственный шанс на выживание — это действовать умно и расчетливо, а не полагаться на слепую удачу и авантюризм. — Я не пытаюсь тебя учить, капитан. — ответил Кристофф, стараясь сохранять спокойствие и твердость в голосе. — Я лишь предлагаю использовать более разумный подход. Мы можем подобраться к ним на глубине, выждать момент и нанести удар. Так у нас будет больше шансов на успех, чем пытаться разыграть из себя мишень.       Он понимал, что его слова могут вызвать еще большую ярость у капитана, но он был готов пойти на этот риск. Он верил в свой план, он знал, что это их единственный шанс выжить. Капитан молчал, его грудь тяжело вздымалась, словно он пытался сдержать бурю эмоций. Он снова посмотрел в перископ, словно ища там ответа на свой внутренний конфликт. Корвет всё-также рыскал вокруг да около в поисках притаившейся субмарины. — Хельмут! Хельмута ко мне! — прорычал капитан, его голос разорвал напряженную тишину. — Jawohl! — козырнул один из матросов и скрылся за переборкой носового отсека. — Корвет меняет курс. Пеленг 220. Приближается! — голос акустика Венца звучал, как похоронный звон, напоминая о нависшей угрозе. Все замерли, ожидая решения капитана. — Унтерлейтенант Хельмут, herr kaleun! — раздался на посту голос потрепанного рыжеволосого боцмана, получившего лёгкую травму головы после бомбежки. На его мокрой, форменной рубашке с имперским орлом теперь помимо рабочих пятен были видны еще и пятна недавно запекшейся крови. — Ты как? — коротко поинтересовался капитан, оценивающим взглядом окинув боцмана. Тот в ответ лишь кивнул, прижав ладонь к носу и рту, словно пытаясь остановить кровотечение. — Нам нужен точный выстрел. — С 88-ого? — капитан молча кивнул, его взгляд был полон мрачной решимости. Боцман, словно загнанный зверь, забегал глазами по отсеку, словно ища щель, в которую можно было бы провалиться, лишь бы не выполнять приказ. Но, не найдя спасения, он снова взглянул на капитана. — Jawohl, kaleu. Я с-с-делаю! — было видно, что боцман еще не совсем отошел после первой бомбежки и лезть теперь под свистящие снаряды у него желания не было. Но выбора ему не оставили. — Готовь расчет. У вас будет очень мало времени.  Козырнув к непокрытой голове, рыжеволосый мужчина, поспешил обратно в носовой отсек готовиться выполнить задачу. — Значит, всплываем? — спросил Кристофф, его пальцы скользнули по цепочке хронометра. — Подойдем ближе, тогда всплывем! — отрезал капитан снова вернувшись к перископу.

***

      В затопленном жилом отсеке, где ледяная вода, словно змеиные объятия, сковывала щиколотки, витал гнетущий покой, нарушаемый лишь тихим плеском и утробным гулом механизмов подлодки. Анна, закутанная в мокрый плед, сидела, привалившись к холодной металлической переборке. Ее лицо, по-прежнему бледное, прорезал болезненный румянец, словно отголосок внутреннего жара. Ее глаза, обычно полные жизни, то тускнели, погружаясь в полумрак, то вновь вспыхивали тревогой. Она то и дело нервно сжимала край одеяла, словно пытаясь успокоить постоянно пульсирующую головную боль.  Рядом, как изваяние из мрамора, сидела Эльза, являя собой образец кажущегося спокойствия, хотя напряжение, пронизывавшее её тело тонкой нитью, выдавало бурю внутри. Она сидела, поджав под себя ноги, но спина её была пряма и непоколебима даже в этом сыром, мрачном пространстве. Руки покоились на коленях, но пальцы, как невидимые струны, то и дело сжимались в кулак, выдавая клокочущие в душе переживания. Её взгляд, обычно пронзительный, сейчас был прикован к Анне, с тревогой следя за каждым её вздохом, каждым дрожанием ресниц. Она чутко прислушивалась к натужным звукам подлодки, ощущая, как напряжение нарастает с каждой секундой, как давление океана, жаждущего раздавить их в своих безжалостных объятиях, стучит по тонким металлическим бортам субмарины. Сердце Эльзы разрывалось от бессилия и страха за сестру, но показать это она не смела. Олаф, юный матрос-подводник, примостился на полке, подтянув к груди промокшие ботинки, дабы хоть немного уберечь их от сырости. Тонкие руки обхватили колени, а взгляд, голубой и напряженный, ловил каждый звук. На смену юношескому румянцу пришла бледность, выдававшая его неподдельное беспокойство. Этот испуганный паренек не имел ничего общего с тем собранным моряком, который еще недавно, с холодной расчетливостью, оказывал первую помощь Анне. Страх, словно незримый туман, вновь окутал их, и Олаф, словно не до конца осознавая всю глубину беды, но все же пытаясь справиться с гнетущей тишиной, на ломаном немецком предпринял робкую попытку успокоить девушек. — Alles wird gut, meine Damen! Keine Sorge! Wir werden alle wieder zu Hause sein! — пробормотал он. Его голос звучал неуверенно, но искренне. В какой-то момент Эльзе показалось, что этот матрос — еще совсем мальчишка. Скорее всего чей-то единственный ребенок, также угнанный войной, и, кажется, еще совсем не познавший её жестокую суть. — Wie alt bist du? — обратилась к Олафу Эльза, не сумев сдержать своего любопытства. Олаф, словно очнувшись от оцепенения, вздрогнул от неожиданного вопроса. Его голубые глаза, расширившись от удивления, устремились на Эльзу. Он на мгновение замялся, не ожидая, что кто-то обратится к нему в этой мрачной атмосфере, словно забыв о своем присутствии. Тишина, казалось, набрала еще большую плотность, нарушаемая лишь тихим плеском воды и монотонным гулом механизмов. — Achtzehn… — пробормотал он, его голос звучал неуверенно, словно он сам сомневался в своем возрасте. — Achtzehn Jahre…       Эльза, слушая его неуверенный ответ, не могла отделаться от ощущения, что перед ней сидит совсем ребенок, которого война безжалостно вырвала из уютного гнезда. Восемнадцать лет — это, конечно, еще мальчишка, что было видно в его глазах, полных растерянности и страха. Она перевела взгляд на Анну, которая, казалось, снова погрузилась в забытье, но, по крайней мере, дышала ровнее, чем несколько минут назад. Этот факт, хоть и мизерный, все же дал Эльзе немного призрачного покоя. — Du bist so jung… — прошептала она, скорее себе, чем Олафу. Слова ее были наполнены горечью и пониманием того, как бессмысленно война ломает жизни, не делая скидку на возраст. Она вспомнила своего отца, которому пришлось взять бразды правления государством еще моложе Олафа, и в горле встал ком, не давая говорить дальше. Матрос, казалось, понял ее грусть. Он потупил взор, рассматривая свои мокрые ботинки, сжимая коленки еще сильнее. В его глазах плескалась печаль, которая, казалось, накладывала тень на его светлое лицо. Он не был готов к этой войне, к этому затопленному отсеку, к этим страдающим девушкам, которых он должен был зачем-то охранять. Он был простым парнем, мечтавшим о мирной жизни, о семье и уютном доме, но вместо этого попал в ловушку ужаса и отчаяния. — Ich… Ich wollte es nicht… — пробормотал он, его голос был еле слышен. — Ich bin es einfach... ich hatte Angst, in der Infanterie an die Front zu kommen, als alle angerufen wurden. Ich habe in Kriegsmarin nachgefragt. Ich wusste nicht, dass es so weitergehen würde.       Слова его, подобно свинцовым каплям, повисли в затхлом воздухе, пропитанном сыростью и тревогой. Эльза, проникшись его смятением, хотела найти слова утешения, но тщетно. Как можно было объяснить юноше, попавшему в водоворот войны, что его выбор имел смысл? Как было возможно развеять мрак отчаяния словами, когда вокруг царила лишь боль и страх? Она лишь молча кивнула, принимая его исповедь без осуждения. Кто мог знать, какие мысли и страхи терзали его, когда он, в поисках защиты от ужасов фронта, выбрал путь на флот? Возможно, он действительно думал, что там будет безопаснее, что море защитит его от судьбы пехотного солдата, жизнь которого невыносимо коротка. Но вот они оказались здесь, в этой тёмной, сырой «консервной банке», где каждый звук может стать последним. Словно пробудившись от тяжелого забытья, Анна приоткрыла веки. В ее мутном взоре читалась усталость, но сквозь туман проступало понимание — она тоже знала вкус страха, бремя необходимости выбирать между двумя безвыходными дорогами. Она медленно приподнялась, опираясь на холодную стену, и обратила взор на Олафа. В нем не было ни тени презрения, лишь усталое сочувствие, подобное тому, что испытывают друг к другу товарищи по несчастью. Она видела в нем не воплощение врага, а такую же жертву неумолимой войны, чья судьба, как и их собственные, была обречена на растерзание. И не имело значения, что на его груди, в отличие от их собственных, красовался имперский орел с ненавистной свастикой – символ, пропитанный кровью и ложью, но под этой эмблемой скрывалось израненное сердце такого же человека, как и они. — Всё хорошо…, — прохрипела она, ее голос был слабым и охрипшим. — Мы понимаем тебя… Эльза благодарно взглянула на сестру. Всё-таки уроки немецкого и для сестры не прошли даром. Слова Анны, произнесенные с такой искренностью, словно принесли в отсек немного тепла. Они не могли изменить их положения, но, по крайней мере, они больше не были одиноки в своем отчаянии. Теперь их трое, запертых в этой железной ловушке, связанных общей бедой и общей надеждой. Олаф поднял на девушек свои голубые, глаза которые явно были на мокром месте. Он казался растерянным, словно не ожидал такого понимания. Легкая дрожь пробежала по его телу, и он вновь опустил взгляд, стараясь скрыть свои эмоции. Внезапно, словно разорвавшая тишину молния, гул подлодки изменился. Усилились вибрации, нарастая в мощный, оглушительный рев. Окружение, казалось, само приняло участие в этом хаотичном движении, увлекая пассажиров в свой водоворот. Эльза вздрогнула, инстинктивно прильнув к Анне, пытаясь незримой стеной защитить сестру от надвигающейся опасности. В груди заколотилось сердце, а холод, сковывавший ее, сменился липким, удушливым жаром. Словно рой пчел, члены экипажа метались по отсеку, не замечая мешающуюся под ногами воду. Олаф, вздрогнув от резкого перепада звуков, замер на полке, пригвоздивший взгляд к переборке, ведущей в центральный пост, словно жадно ожидая оттуда каких-то объяснений. Страх, ледяной хваткой, вновь сдавил его сердце. Сглотнув с трудом подступивший к горлу ком, он, стараясь придать голосу уверенности, прошептал:  — Кажется плохо дело.

***

      Корвет, подобно хищной птице, выслеживающей добычу, продолжал кружить где-то вдалеке, винтами своими разрывая водную гладь, и создавая мощный гул, который, словно громким эхом, отдавался в ушах подводников. Капитан знал, что каждый лишний метр сближения с противником приближает их к успеху атаки, но и риск быть обнаруженными возрастал пропорционально. Он бросил быстрый взгляд на Кристоффа, заметив, как тот, словно заколдованный, нервно теребил цепь хронометра, подобно узнику, отсчитывающему последние минуты перед смертью. Выражение его лица не выражало ничего, кроме откровенного презрения к авантюрному замыслу капитана, но он молчал, понимая, что его слова уже не смогут изменить ход событий. Капитан же, словно одержимый идущей охотой, просто фыркнул и продолжил наблюдать за целью в окуляр перископа, с нетерпением ожидая, когда расстояние сократится до критической отметки. — Дистанция? — прорычал он. В его голосе слышался стальной скрежет. — Цель прямо по курсу, в двадцати кабельтовых от нас, — откликнулся акустик, словно произнося приговор. — Пеленг 010. — Где там Хельмут? — Я здесь, herr kaleun! – в ответ на его зов на центральном посту, словно тень, появился боцман, уже облаченный в чёрный кожаный плащ. – Расчет к стрельбе готов.  Капитан тут же отлепился от перископа, и, положив руку на спину боцмана, подвел его к окуляру, показывая тому свою добычу. — Взгляни – приказал капитан, и в его голосе прозвучал холод, словно прикосновение смерти. Рыжеволосый боцман, заглянул в окуляр. — Они не знают где мы. — Верно! – подтвердил командир, и в его голосе прозвучала торжествующая нотка, словно он уже предвкушал победу. — Франс, значит, слушай, — капитан развернул перед ним рабочую тетрадь и, подобно чертежнику, принялся за карандаш. — Мы попытаемся как можно незаметнее подобраться к ним на пять-шесть кабельтовых, а может быть, и ближе, полагаясь на туман. Как только мы поднимемся на поверхность, — капитан провел карандашом жирную линию вверх, словно рисуя траекторию их подъема. — эти ублюдки сразу же обнаружат нас и начнут поворачивать в нашу сторону. Ты, должен, пока они не сориентировались, всадить им снаряд прямо в четырехдюймовку на носу, – и обвел кружком предполагаемое место попадания на грубо нарисованном кораблике. Боцман, слушал капитана, нервно скрежеща зубами, но задачу понимал. — Если все сложится удачно, стреляй по капитанской рубке, — командир провел еще одним кругом на кораблике, ставя на нем ещё одну метку, — а затем огонь по ватерлинии. Бум. Лучше и не придумаешь. — его голос звучал так, словно они собирались провернуть какой-то глупый розыгрыш, а не отправить на дно около полусотни людей. Хельмут внимательно разглядывал художества капитана, пытаясь отыскать в них ответы на бесчисленные вопросы, но понимание того, что капитан не ответит ни на один из них, тут же отбило у него всякое желание их задавать.       Кристофф, наблюдавший за происходящим, не мог поверить своим ушам. План капитана был безумным, но в то же время имел свои плюсы. Если им удастся подойти настолько близко, что корвет не успеет среагировать, то у них действительно появится шанс. Однако вероятность успеха зависела от множества факторов, включая мастерство боцмана, качку и ветер. Уж слишком много капитан ставил на кон. В рубке воцарилась напряженная тишина, нарушаемая лишь тихим шумом винтов и мерным гудением работающих механизмов. Тишина была столь плотной, что можно было услышать, как бьются сердца, как сжимаются кулаки от напряжения, как пересыхают губы в ожидании неизбежного. Капитан, словно зачарованный, вновь вперил взгляд в окуляр перископа, стремясь запечатлеть в памяти каждую деталь вражеского силуэта. Корвет, беспечный и наивный, продолжал рассекать хмурые воды, оставляя за собой шлейф пенного кружева. Он был дьявольски близок, маняще близок, словно до него можно дотянуться кончиками пальцев. Но капитан ощущал эту близость как обманчивую грань, зная, что единственная оплошность может обернуться катастрофой. — Приготовиться к всплытию, — прозвучал его голос, и в нем явственно ощущался тот стальной скрежет, который заставлял подчиняться без единого слова. Расчет 88-го, словно призраки, уже поднимался по лестнице, стремясь занять свои боевые посты, как только лодка окажется на поверхности. — Дистанция двенадцать кабельтовых! — отчеканил акустик, словно произнося приговор. — Продуть балласт! — Jawohl, Kaleu! — отозвались матросы, и их руки, четкие и уверенные, принялись за работу, открывая вентили и впуская сжатый воздух в цистерны, изгоняя оттуда тяжелую морскую воду. Подводная лодка содрогнулась, словно разбуженный от векового сна зверь, и начала свое медленное восхождение из глубины, пробиваясь сквозь мрачную толщу воды, навстречу серому небу и своей предначертанной судьбе. С каждой секундой подъема напряжение в рубке нарастало, словно сама лодка, подобно натянутой струне, готова была лопнуть от перенапряжения. В воздухе повисла зловещая тишина, предвещающая бурю, и в этот момент, словно повинуясь невидимой команде, из чернильной мглы вырвался верхний край рубки. Еще одно, короткое мгновение – и подводная лодка, словно исполинский морской монстр, вырвалась из пучины, являя миру свою серую, угрюмую палубу навстречу хмурому небу. Густой туман, словно саван, обволакивал ее со всех сторон, до последнего мига скрывая их зловещий силуэт от ничего не подозревающих британцев, беспечно идущих впереди. — Перейти на дизель! Белое освещение! Обе машины полный вперед! — Есть капитан! Обе дизель, вперед! — прозвучал хор голосов, и в них чувствовалась напряженная готовность. Кристофф, не произнося ни слова, щелкнул переключателем, и мертвенный синий свет, царивший в отсеках, сменился резким, непривычно ярким светом ламп. Словно погруженная в летаргический сон, подводная лодка вдруг ожила, наполнившись шумом и движением. Бесшумный ход сменился оглушительным лязгом поршней дизельных двигателей, а приглушенныq шепот переговоров уступил место крикам, звучавшим почти на пределе голоса. Теперь они не были призраками в глубине, они были охотниками, вырвавшимися на поверхность, готовыми к смертельной схватке.       Капитан, мгновенно вынырнув из люка, замер на мостике, тут же схватившись за бинокль. Экипаж корвета, застигнутый врасплох и оказавшийся почти что кормой к внезапно всплывшей субмарине, закипел на палубе, словно муравейник, разворошенный чьей-то ногой. Крики, призывы, спотыкающиеся команды - всё смешалось в единый звон тревоги. Пока что, словно коварная судьба сдерживала их, у англичан не было ни малейшего шанса для точного выстрела по нацистской подлодке. Расчет Хельмута уже занял свои позиции расчехляя орудие. Ствол орудия медленно, но неумолимо наводился на цель, а Хельмут, припав к прицелу, впивался взглядом в силуэт корвета. Его пальцы, казалось, слились с холодным металлом, ощущая каждый изгиб, каждую шероховатость. В этот момент он был не просто моряком, он был воплощением смертоносной точности, инструментом возмездия. Внезапно корвет начал разворачиваться, пытаясь выровнять позицию для нанесения удара. Маневр был резким, почти отчаянным, но в нем чувствовалась ярость загнанного в угол зверя. — Хельмут?! — перекрикивая ветер глядя в бинокль воскликнул капитан. — Орудие готово к выстрелу, herr Kaleu! — Огонь! — выдохнул капитан, и его голос прозвучал как удар грома, раскалывающий тишину. Орудие содрогнулось, выплевывая из своего жерла бронебойный снаряд. Сердце подводной лодки замерло на мгновение, словно в преддверии неминуемого. Но чуда не случилось. С диким свистом, снаряд пролетел совсем немного выше от уже поворачивающейся в сторону подлодки 4-х дюймовки. За доли секунды, пока снаряд, пронзая воздух, летел мимо, время на мостике корвета сжалось до тугой пружины. Британский капитан, вцепившись побелевшими пальцами в бинокль, сквозь зубы прошипел команду наведения орудий. Словно по мановению невидимой руки, комендоры с лихорадочной поспешностью вертели маховики, прицеливаясь в грозную тень, идущую на поверхности. Свист пронесшегося мимо снаряда еще отдавался в ушах, когда с палубы корвета раздался ответный оглушительный залп. Окутанный клубами порохового дыма, их собственный снаряд, выпущенный с точностью, отточенной долгими годами учений, помчался навстречу субмарине. Этот залп был не только актом отчаяния, но и вызовом, брошенным прямо в лицо смерти. Корвет, словно загнанный зверь, на мгновение замер, затаив дыхание, наблюдая за траекторией своего снаряда. Взгляд капитана, прикованный к приближающейся смерти, был абсолютно без эмоционален и сосредоточен. Казалось, что в эти мгновения вся вселенная сосредоточилась в этой точке противостояния, где две силы, не на жизнь, а на смерть, сошлись в смертельном танце. Исход этого поединка должен был стать ответом на вопрос, кому сегодня будет сопутствовать удача, а кому - забвение. — Мать твою! Хельмут! — попытался докричаться до расчета капитан, которого только что обдало мокрыми брызгами ледяной воды, от вошедшего чуть дальше от правого борта лодки снаряда. — Качка капитан! — боцман, стиснув зубы, вновь впился взглядом в прицел, его лицо исказила гримаса ярости. — Перезаряжай! Не выдержав более ни секунды в ожидании, на мостик вслед за капитаном поднялся Кристофф и поправляя съехавшую на светлых волосах фуражку окинул взглядом разразившейся прямо перед ним как на ладони морской бой. — Огонь! — Выстрел прогремел, разорвав звенящую тишину морского простора. Снаряд, выпущенный с яростью из орудия боцмана, подобно стальной птице, взмыл к горизонту, оставив за собой дымный след. Но в этот раз капризная Фортуна отвернулась от корвета, словно обидевшись на его дерзость. Снаряд подводной лодки, вырвавшийся из ее 88-ого, словно злой рок, настиг свою цель. Он вонзился в основание четырехдюймовой пушки, словно ядовитый клык, пронзая плоть. Мощный взрыв обрушил свою ярость на корабль. Орудие в мгновение ока превратилось в груду искореженного металла, а расположенный рядом боекомплект, словно извержение вулкана, выпустил на волю пламя и смерть. Огненный столб взметнулся к небу, а затем, обрушился на палубу раскаленными обломками и яростным пламенем. На мгновение воцарилось оглушительное безмолвие, будто само море, содрогнувшись от ужаса, затаило дыхание. До ушей, находящихся на палубе лодки, тут же донеслись, прорвавшиеся из преисподней, истошные крики перемешались с треском ломающейся конструкции. Корвет, как раненый исполин, содрогался в предсмертных муках, окутанный плотной пеленой дыма и огня. Дым от пороха, взрыва и пожара, смешавшись с едкими солеными брызгами, создал хаос, сквозь который невозможно было различить живых от мертвых. В этот миг каждому на борту стало ясно, что победа, казавшаяся столь близкой, ускользает, словно песок сквозь пальцы. Теперь борьба шла уже не за триумф, а за жалкое выживание в этом кромешном аду. И лишь ветер, словно безучастный свидетель трагедии, невозмутимо продолжал играть с британским флагом, развевая его на мачте подбитого судна. Оправившись от неожиданно мощного взрыва на борту противника, капитан и старпом, выглянув из-за рубки подлодки, удивленно глядели на охваченный огнем, но все еще идущий по курсу корабль. Капитану потребовалась всего секунда на размышление: — Перезарядить орудие! — рявкнул его голос, хриплый от напряжения. Глаза, до этого момента расширенные от изумления, сузились, в них вспыхнул холодный, расчетливый огонь. Внутри его, казалось, в одно мгновение переключился тумблер, отбросив в сторону секундное созерцание трагедии и вернув к ледяной сосредоточенности на боевой задаче. Он наблюдал, как корвет, словно раненый зверь, продолжал извиваться в дыму и пламени, не желая признавать своего поражения. Запах гари и пороховой дым, разнесенные ветром вплоть до подлодки, щекотали нос, напоминая о том, что война продолжается и не прощает ни секунды промедления. По рукам матросов пробежала лихорадочная суета. Механизмы орудия заскрежетали, словно в агонии. Гильза от предыдущего выстрела звякнула о металлическую палубу, как отголосок только что свершившегося кошмара и утонула в серой морской пучине. В мгновение ока, тяжелый снаряд был заряжен, и казенник защелкнулся с глухим лязгом, обещая новую порцию смерти. Старпом, ухватившись за перила мостика, стараясь удержаться на ногах от качки, с волнением в голосе произнес: — Нам повезло, капитан. Он горит, но еще не сдаётся! — словно в подтверждение слов Кристоффа, с борта корабля был открыт огонь из зенитных пулеметов, заставляя экипаж пригнуться. Стараясь не отрывать взгляда от тонущего в дыму корабля, капитан кивнул. Лицо его оставалось бесстрастным, словно выточенным из камня, хотя в глубине глаз, если приглядеться, можно было заметить легкий отблеск восхищения. Он не мог не признать их отвагу и неукротимость. — Точно, он горит, но не сдаётся, — проговорил он с мрачной интонацией. — Значит, нужно помочь ему окончательно уйти на дно. Хельмут, наведи прицел чуть ниже ватерлинии. Это их добьёт. Они показали нам свою решимость, а мы покажем свою. — Огонь! — подхватил команду боцмана холодный морской ветер растворяясь в туманной серости. В этот раз приказ прозвучал спокойнее, увереннее, но от этого не менее властно. Казалось, сама сталь корабля содрогнулась от предвкушения. Миг напряженного ожидания, казавшийся вечностью, взорвался грохотом выстрела. Подводная лодка дрогнула, как зверь, наносящий смертельный удар. Все замерли, наблюдая за результатом своей работы. Тяжелый снаряд пронесся по воздуху, оставляя за собой след дыма, словно черту, подведенную под судьбой обреченного корвета. Он угодил точно в цель, пробив корпус ниже ватерлинии по центру, оставляя на месте разрыва снаряда огромную дыру с отогнутыми листами металла. Корвет от удара накренился еще сильнее, начиная зачерпывать в свои отсеки забортную воду. Сопротивление зенитным огнем тут же сошло на нет, ибо на борту британца был отдан приказ об эвакуации. Судно не спеша начинало уходить под воду. — Готово, капитан! — радостно произнес боцман, отрывая взгляд от прицела. Голос его теперь же источал веселье, а в интонации все же слышалось облегчение. Капитан медленно выдохнул, его плечи немного опустились, словно бремя, которое он нес на себе, наконец-то ослабило свою хватку. Он окинул взглядом команду, на их лицах читались усталость и напряжение, но также и гордость за проделанную работу. — Хорошая работа, парни. Обе машины малый вперед! — произнес он команду в недра подлодки, переводя взгляд на стоящего рядом старпома. Лицо Кристоффа являло собой маску бесстрастности, лишь карие глаза были прикованы к тонущим фигурам в спасательных жилетах, безнадежно борющихся за жизнь в ледяной воде. До ушей доносились их вопли, полные животного ужаса, в которых не было ни намека на былой героизм или гордость. Лишь леденящий душу страх перед неминуемой кончиной. Капитан фыркнул, наблюдая за невозмутимым лицом Кристоффа. «Жалость? Да быть такого не может!» — пронеслось у него в голове, впрочем, вслух он этого не произнёс. Эта маска непроницаемости бесила его не меньше, чем крики тонущих. Ненависть к врагу, которую он так тщательно пестовал в себе, не позволяла ему тратить время на сочувствие. А Кристофф… Кристофф, со своей якобы «задумчивостью», лишь раздражал. Сентиментальность на войне – это роскошь, которую они не могли себе позволить, и уж точно капитан не собирался потворствовать слабости своих подчиненных. — И даже не смей заявить мне, что в тебе проснулась жалость. — Кристофф, казалось, не слышал. Его глаза, по-прежнему прикованные к кренящимся обломкам и барахтающимся людям, казались пустыми. Капитан скривился. «Хорошо прячет свою мерзость», — подумал он. «Но не от меня». — Ему нравилось видеть, как ломаются люди, как их гордость превращается в пепел. Это давало ему чувство превосходства, ощущение власти над жизнью и смертью. Он считал, что эта жестокость — необходимое условие для выживания, как его, так и экипажа. И это молчание Кристоффа, это его «отсутствие» в столь важный момент, казалось ему чем-то вроде саботажа. Он подошел еще ближе, грубо толкнув старпома плечом. В его глазах плескалась злость, готовая вспыхнуть, как порох. Он хотел видеть не отблеск вины, а страх. Страх перед ним, перед его авторитетом, перед его яростью. «Смотри мне в глаза!» - хотел он сказать, но сдержался. Он знал, что сломить Кристоффа будет не так просто, но удовольствие от этой победы будет особенно сладким. Подумав немного капитан усмехнулся. — Флаг на мостик! — полетела в недра лодки команда капитана, не сводящего пристального взгляда со старпома. — Хельмут! — Капитан! — взобравшийся к этому моменту на мостик боцман, тут же предстал перед командиром. Рыжеволосая шевелюра его ерошилась, как грива потревоженного льва, а зубастая улыбка, обычно столь широкая, была лишь робким намеком на себя. — Матроса к орудию, — отчеканил капитан, кивком указав на зенитку, мрачно возвышавшуюся рядом. — И два автомата сюда принеси. — Его слова были отрывистыми, словно выстрелы, не терпящими возражений. Боцман, рыжий бестия с душой простодушного паренька, на мгновение застыл, тщетно пытаясь постичь замысел капитана. Но, привыкший подчиняться без лишних вопросов, он козырнул и, проворно юркнув в люк, скрылся в утробе лодки. — А ты, — вернулся к старпому командир. — тащи-ка сюда наших подружек. — Упоминание «подружек» резануло по нервам старпома, как лезвие. Каждая мышца его тела невольно напряглась, отзываясь на это циничное прозвище, словно струны потревоженной арфы. — Время немного проветриться. — слова прозвучали с издевкой, как удар хлыста, обжигая кожу Кристоффа. Он знал, что «проветриться» означало не свежий морской воздух, а очередное издевательство, участником которого он, по прихоти капитана, должен будет стать. — Кристофф?! Что-то не так? — ехидно расхохотался капитан, наблюдая за смятением подчиненного. — Неужели жалость опять проснулась? — Я солдат, капитан. А не палач. И ваших увеселений не разделяю от слова совсем. — Я приму к сведению. А сейчас тащи девок на мостик!       Кристофф, сглотнув ком в горле. Стараясь скрыть бурю, бушующую в его груди, он молча, с нарочитой медлительностью, спустился вниз по лестнице, выполняя приказ. Каждый его шаг был размеренным, словно он неторопливо прогуливался по палубе, наслаждаясь солнечным днем, а не направлялся к двум невинным девушкам, обреченным на очередное унижение.       В жилом отсеке царил полумрак из-за нескольких разбитых ламп. Пахло затхлостью и страхом. Анна и Эльза, сидели на койках в обнимку, как затравленные птицы устало прислонившись головами друг к другу. Напротив, на нижней полке, с не менее жалким видом сидел Олаф, вопросительно устремив взгляд на подошедшего старпома. В их глазах, некогда полных жизни и надежды, сейчас плескалась усталость и отчаяние. Анна сжимала в руках то самое, все еще влажное одеяло, которым старалась укрыть ее Эльза. Кристофф подошел к ним, медленно, словно нащупывая путь в лабиринте отчаяния, царившего в его душе. Он знал, что сейчас, как никогда, нельзя показывать свою слабость, свою боль. Капитан наслаждался каждым проявлением их унижения, смакуя его, как терпкое вино. Старпом взглянул на них, ища в их глазах хоть искру понимания, поддержки. Но они лишь смотрели на него с осторожностью, смешанной с немым укором. — Идемте, — промолвил он тихо, избегая их взглядов. Голос его звучал ровно, но внутри все дрожало от напряжения. — Капитан приказал. К удивлению старпома, возражений не последовало. Анна, с помощью Эльзы, первой поднялась с койки. Рыжеволосая девушка, словно тень самой себя, с помощью Эльзы поднялась с койки. В ее глазах плескалось такое бездонное отчаяние и усталость, что казалось, она уже перешагнула грань, за которой остается только смирение и безразличие к собственной судьбе. Ей было все равно, что с ней там собираются сделать. Эльза, с каменным выражением лица, скрывающим бурю страстей, последовала за сестрой, неся на себе тяжесть невысказанных страданий, словно обреченная на немое соучастие. Кристофф, не сказав больше ни слова, повел их к лестнице, словно на эшафот.       На мостике капитан встретил их победоносной улыбкой, словно ему принесли желанный трофей. Боцман уже установил на флагштоке зловещий пиратский флаг. Холодный атлантический ветер с громким шумом развевал «Веселого Роджера», добавляя еще больше мрака в и без того тяжелую атмосферу. — А вот и славно, — прорычал капитан, обводя взглядом поднявшуюся на мостик скованную троицу, словно хищник, предвкушающий кровавую трапезу. Его глаза, большие и бегающие, поблескивали нездоровой, почти маниакальной радостью, распаляемой видом двух беззащитных девушек, одетых лишь в жалкие остатки ночных рубашек, которые едва прикрывали их дрожащие тела. — Развлечемся, пока море к нам благосклонно. Сегодня у нас будет особый спектакль, не так ли, оберлейтенант? — Уже перегибаешь, Ханс. Тебе не кажется? — неожиданно для всех проговорил, глядя капитану в глаза Кристофф, за что тут же получил резкий удар прямо в живот. Кристофф согнулся пополам от боли, но продолжал смотреть на капитана, словно бросая ему вызов. В воздухе повисло напряжение, которое становилось все ощутимее с каждой секундой. Море шумело вокруг, напоминая о том, что они находятся в полной власти стихии и этого человека, который теперь был их единственным хозяином. Капитан приподнял старпома за грудки, приблизив свое лицо к лицу Кристоффа. Он впился глазами в его взгляд, будто пытаясь проникнуть внутрь души. В его голосе звучала угроза: — Ты думаешь, я не вижу, кто ты на самом деле? Ты наивно полагаешь, что способен меня перехитрить? Нет, мой друг, нет… Здесь я — закон и порядок! — резко встряхнув руками, он отпустил Кристоффа, грубо оттолкнув его, словно ненужную вещь. Отступив на шаг, он, словно хищник, окинул взглядом своих пленников, после чего небрежно оперся локтем о край мостика и щелкнул пальцами, подавая зловещий сигнал своей команде. Боцман, растянув рот в хищной усмешке, кивнул и, грубо подтолкнув девушек, вывел их к краю мостика, чтобы они могли воочию лицезреть корму подводной лодки. На палубе уже разворачивалась жуткая процессия. Немецкие матросы, подгоняя пинками, с садистской жестокостью выталкивали наверх измученных, едва живых людей, выловленных из ледяной пучины после потопления британского корвета. Их мокрая одежда, словно саван, прилипла к телам, а лица выражали лишь ужас и безысходность перед неминуемой смертью. — Ну-с, девчонки, — протянул Ханс, с наслаждением смакуя каждое слово, словно глоток яда, — уверен вы же обожаете спектакли! Сегодня мы увидим представление, которое навсегда врежется в вашу память. Старпом, наблюдай, учись, как надо мотивировать команду! — Его слова были пропитаны садистской насмешкой.       Кристофф с трудом сдерживал рвущуюся наружу ярость, глядя на эту дьявольскую сцену. Он видел, как Анна отшатнулась, закрыв рот ладонью, словно пытаясь зажать крик ужаса, а Эльза, в отчаянной попытке защитить сестру, обняла её, словно хрупкий щит против наступающего кошмара. Выстроенных в шеренгу британских моряков, этих бледных теней, тут же пронзили невидимые взгляду, но смертельно точные очереди из двух немецких автоматов. Немцы, словно хладнокровные мясники, расстреливали почти в упор по несколько человек за раз, превращая их тела в безжизненные мешки, которые тут же валились за борт, окрашивая воды Атлантики в зловещий алый цвет. Это было не просто унижение, это было бесчеловечное зверство, призванное сломить их дух, превратить их в невольных свидетелей хладнокровной расправы, посеять в их сердцах семена отчаяния и ужаса, отравив их души ядом бессилия. Кристофф сжал кулаки до побелевших костяшек, но старался сохранять спокойствие, понимая, что любое его действие будет расценено как слабость и лишь подстегнет капитана к дальнейшей жестокости. Ярость клокотала внутри, грозя вырваться наружу, но он понимал, что сейчас не время для открытого противостояния. — Здорово, правда? — расхохотался Ханс, словно безумец, глядя на обернувшуюся к нему Эльзу, словно упиваясь её страхом и отчаянием. — По-вашему это… смешно? — прошептала Эльза, с трудом сдерживая рвущиеся наружу слезы и пытаясь удержать равновесие, держа в узде охваченную истерикой сестру. — Погоди, — прорычал Ханс, и в его голосе прорезалась ледяная злоба, — сейчас будет по-настоящему «смешно», - кивком головы отдавая жестокий приказ боцману, стоящему за их спинами, словно палач, ожидающий сигнала. Тот, оскалив свои необычно крупные передние зубы, грубо схватил их за шиворот, и, выволок на правый край мостика, словно на плаху. Отсюда открывался чудовищный вид на уходящие под воду обломки британского корвета, словно могилы поверженных, и две надувные шлюпки, одиноко дрейфующие на волнах. В каждой из них, словно загнанные в ловушку, находилось не менее десятка спасшихся британцев. Они были немыми свидетелями кровавой драмы, разыгравшейся на корме, видели, как палуба лодки и волны вокруг неё обагрились багровой кровью, поэтому ни криков, ни отчаянной мольбы о помощи из дрейфующих шлюпок не доносилось, лишь тишина, зловещая и тягучая, словно предвестие неминуемой беды, нависшей над ними, как дамоклов меч. Тишина, в которой крик ужаса тонул и растворялся, как капля крови в бездонном океане. Ханс обвел взглядом шлюпки, а затем снова посмотрел на Эльзу, его глаза горели зловещим огнем. — Ну что, принцесса, наслаждаешься видом? — промурлыкал он, словно кот, играющий с пойманной мышью. — Видишь этих маленьких человечков? Они думают, что спаслись, что в безопасности. Как же они ошибаются! Он снова щелкнул пальцами, и боцман с омерзительной ухмылкой выхватил из-за спины здоровенный морской бинокль. Поднеся его к глазам, он что-то пробормотал на немецком и передал прибор Хансу. Тот лениво взял бинокль и, не спеша, принялся разглядывать шлюпки. Лицо его исказила гримаса презрения, а затем, хищно оскалившись, он отдал бинокль обратно боцману. — А ну-ка, дружище — проворковал он, не отводя взгляда от девушек, — покажи им, как мы умеем шутить. Боцман с радостным повизгиванием дал команду, и один из матросов, в таком же сером дождевике и синей пилотке повернул в сторону несчастных на лодках длинный ствол зенитки. Кристофф, не отрывая взгляда от Ханса, понял, что сейчас произойдет нечто ужасное. Он чувствовал, как кровь закипает в венах, но не мог ничего сделать, кроме как наблюдать за разворачивающимся кошмаром. Он боялся даже представить, что ждет этих несчастных, дрейфующих в шлюпках. Матрос, с лихорадочным блеском в глазах, наводил зенитку на ближайшую шлюпку, досылая патрон в патронник. Холодный ветер, казалось, застыл вместе с кровью в жилах, когда капитан, с довольной усмешкой наблюдая за бледными, задыхающимися от всхлипов Эльзой и Анной, не спешил отдавать свой жуткий приказ. Тишина, до этого нависшая над морем, теперь звенела от ужаса, предвещая нечто непоправимое. Нутро Кристоффа сжималось от смеси отвращения и бессильной ярости, но слова, словно скованные цепью, не могли прорвать этот вакуум отчаяния. Зенитная установка, подобно хищной змее, замерла в ожидании, нацелившись на обреченную шлюпку. Матрос, чья воля, казалось, была порабощена тёмной силой, медленно вращал орудие, внося последние поправки, и в круглом прицеле уже маячил силуэт дрейфующего плота. Его лицо, искаженное маниакальным восторгом, словно отражало всю черноту грядущего. Кристофф знал, что сейчас прольется не просто кровь, а разлетится на осколки последняя надежда, потонет в пучине бессмысленной жестокости. Капитан, словно зачарованный злым колдовством, следил за зловещей подготовкой, его глаза сверкали дьявольским огнём. Он был словно дирижёр оркестра смерти, наслаждающийся каждым тактом, каждым мгновением грядущей трагедии. Эльза, обнимая сестру, пыталась укрыть её от ужаса, сама же не отрывала глаз от разворачивающегося акта насилия. Напряжение нарастало с каждой секундой. Смерть витала в воздухе, осязаемая и неизбежная, как солёная горечь на губах. Кристофф чувствовал, как его мускулы напрягаются до предела, словно он сам стоял на мушке этого смертоносного орудия. Он знал, что скоро разразится ад, и ничто не сможет его остановить. В этой мгле отчаяния и бессилия он мог лишь наблюдать, как зловещая машина войны готовится обрушить свой смертоносный удар на беззащитных людей, чьи жизни висели на тончайшем волоске, в руках безумного садиста. — Огонь, — команда прозвучала так обыденно и тихо, что казалось, будто это всего лишь реплика в повседневном разговоре, а не смертный приговор. Кристофф лишь слегка содрогнулся, словно от ледяного ветра, пронзившего его насквозь. В это мгновение время, казалось, замерло, каждая деталь запечатлелась в памяти с пугающей ясностью: как напряглись мышцы матроса, с какой механической точностью он нажал на спусковой крючок, как дрогнула от предвкушения победы губа капитана. И затем грянул оглушительный выстрел. Огненная вспышка на мгновение озарила бледные лица девушек, их глаза, полные ужаса и отчаяния, отразили пламя как зеркала. Кристофф неподвижно смотрел на расстрел глядя как пулеметная очередь словно раскаленные когти, врезается в черную, надувную лодку поднимая в воздух клочки ткани, столбы воды и крики. Водяной вал всколыхнулся вокруг шлюпки, вздымаясь и опадая, словно раненое чудовище. Свинцовый дождь пронзал ее бока, с хрустом ломая каркас, рвал резину, словно бумагу. Клочья материи, как раненые птицы, взлетали в воздух, подгоняемые ветром и огнем. Крики людей, теперь перешли в агонизирующий вой, заглушаемый треском пулеметных очередей. Кровь, темная и густая, растекалась по воде, смешиваясь с соленой пеной, окрашивая ее в зловещий багровый цвет. Капитан, не отрывая глаз от истерзанной лодки, расплылся в довольной улыбке, словно наслаждаясь созерцанием разрушения. Он был полон триумфа, как победитель в жестокой игре. Эльза, прижав к себе Анну, закрыла ей глаза ладонью, ее лицо исказила гримаса отчаяния. Она чувствовала, как внутри нее что-то ломается, разрывается на части под тяжестью бессилия и ужаса. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем матрос убрал руку со спуска и зенитное орудие замолчало, выпустив из ствола едва заметный, серый дымок, мгновенно рассеивающийся на холодном атлантическом ветру. Устав от всех этих капитанских выходок, Кристофф отвёл взгляд от места недавней бойни и молча спустился вниз в лодку, под издевательский свист капитана и боцмана, наблюдающих за результатами своей работы. Теперь там, на зыбких волнах, лишь медленно расползалось багровое пятно, словно чернильная клякса на сером полотне моря. Останки шлюпки, израненные и бесполезные, покачивались на поверхности, напоминая о том, что ещё недавно были обителью человеческих жизней.       Эльза, словно очнувшись от кошмара, медленно убрала руку от глаз Анны, но та, подобно затравленному зверьку, цеплялась за неё. Подкашивающиеся ноги девушки не выдержали тяжести, и Эльза едва не уронила рыдающую Анну на холодный, мокрый пол мостика подлодки. Она обняла Анну крепче, пытаясь передать ей хоть немного тепла и защиты, но понимала, что никакие объятия не смогут исцелить раны, нанесённые жестокостью этого мира. — Ich habe es satt. Schafft sie hier weg! — слова капитана, словно хлёст плети, донеслись до Эльзы. Затем грубые руки матросов, схватив их обеих, поволокли их в нутро подлодки, как и в тот злополучный день, когда они впервые ступили на её борт. Загрубевшие ладони, пахнущие гарью и морем, стиснули девичьи плечи, грубо разрывая их зыбкие объятия утешения. Лишь только прикоснулся матрос к Анне, она вскрикнула, словно раненая птица, и забилась в его руках в бешеном визге страха, тщетно пытаясь вырваться из стальной хватки. Эльза, видя это, собрала волю в кулак, и удержала сестру, опасаясь за ее жизнь. Она вступила в словесный поединок с немецким конвоиром, пытаясь усмирить и трепещущую сестру, и жестокого матроса который уже успел вскинуть автомат на изготовку, прицеливаясь прямо в голову Анны. Стерпев еще несколько ругательств на немецком в свой адрес, со скорбным смирением Эльза позволила грубой силе втащить их обратно в мрачное чрево подлодки, зная, что любое сопротивление – лишь тщетное биение сердца обреченного. Ступеньки лестницы под босыми ногами были холодными и скользкими от влаги. Каждый шаг отзывался глухим, обреченным эхом, лишь усиливая гнетущую атмосферу подводного плена. Снова, словно приветствуя их возвращение в преисподнюю, раздалось злорадствующее хихиканье и похотливые выкрики, будто хищные звери учуяли запах крови, и некоторые попытки омерзительных прикосновений, когда наглые руки пытались пробраться под их изорванные подолы рубах, вызывая дрожь отвращения и ужаса. Снова тот же тусклый, белесый свет, пробивающийся сквозь лабиринт труб и вентилей, словно саван, заливал все вокруг, словно был пропитан предчувствием неминуемой беды, которая вот-вот должна была обрушиться на их головы. И снова тот же Кристофф, чьё лицо превратилось в каменную маску, не выражающую ничего, кроме застывшей апатии, словно он сам был пленником этого кошмара. Он лишь отворачивался, потупив взгляд, и принимался с маниакальным упорством изучать штурманскую карту, словно пытаясь найти спасение в бессмысленных схемах, боясь встретиться глазами с девушками, которых уводили обратно в их тесный жилой отсек, словно в могилу. Его молчание кричало о бессилии, о невозможности хоть что-то изменить в данный момент. Следом за девушками, на центральный пост, словно дьявол, сошедший в ад, спустился и капитан, чьё присутствие нагоняло ещё больший страх и отчаяние. Оглядев быстрым взглядом экипаж, его внимание остановилось, на тяжело дышавшем у штурманского стола старпоме, на что Ханс, тут же довольно ухмыльнулся. Проведя ладонью по короткой, рыжей бороде, он подошел к Кристоффу и хлопнул последнего по спине, хотя этот «дружеский» хлопок был скорее похож на еще одну стальную хватку командира: — Мне хочется верить, оберлейтенант. Что это последний раз, когда я вижу ваши сопли. Мы поняли друг-друга? Кристофф вздрогнул, словно от удара, но не повернулся, продолжая вглядываться в карту, словно ища в хитросплетениях линий спасение или, может быть, забвение. Его плечи напряглись, но губы остались плотно сжаты, не желая выдавать ни страха, ни гнева, ни, тем более, отчаяния. Он знал, что любое проявление эмоций в присутствии капитана было признаком слабости, а слабость в этом подводном аду была равносильна смерти. Ханс, однако, не собирался упускать случая поиздеваться. Его глаза, холодные и серые, как зимнее небо, сверлили спину Кристоффа с нескрываемым удовольствием. Его ухмылка стала шире, обнажая ряд крепких, белых зубов, словно клыки хищника, предвкушающего легкую добычу. Он наклонился ближе, и его голос, пропитанный цинизмом и превосходством, прозвучал громче, словно желая донести свои слова до каждого уголка подлодки: — Ну же, оберлейтенант, не стесняйся. Расскажи своему старому товарищу, что ты думаешь о наших маленьких гостьях. Они ведь такие… хрупкие, правда? Как фарфоровые куколки, которые так легко разбить. Он намеренно сделал паузу, словно смакуя тишину, воцарившуюся на центральном посту. Матросы, словно по команде, перестали шуметь, впившись взглядами в капитана, ожидая дальнейших его действий. Кристофф чувствовал их взгляды, словно ледяные иглы, впивающиеся ему в затылок, но продолжал молчать, вцепившись пальцами в край штурманского стола, пытаясь хоть как-то обуздать ярость, которая разгоралась внутри, как пламя в печи. Ханс, видя его реакцию, или, скорее, ее отсутствие, расхохотался, грубым и резким смехом, который эхом отдавался в тесном пространстве подводной лодки. Он отступил на шаг, и его глаза с нескрываемым презрением скользнули по лицу Кристоффа, словно оценивая его, как неисправную деталь механизма. — Ладно, хватит с тебя, мой юный романтик, - выплюнул капитан, словно смакуя каждое слово. — Займись-ка делом, а не грей сопли. Надеюсь, вы не собираетесь снова играть в благородство, пока я этого не позволю, верно? Или может быть, ты хочешь стать следующим балластом на дне морском?       Его слова прозвучали как откровенная угроза, и Кристофф, наконец, заставил себя повернуться. Его глаза, обычно спокойные и задумчивые, были полны ненависти и презрения. Он смотрел на капитана с такой яростью, что Ханс, на миг, даже засомневался в своей власти. Но тут же, самодовольная ухмылка вновь вернулась на его лицо. — Если мне не изменяет память, у нас с вами есть работа. Где-то тут, наша «Энигма», заждалась, когда же мы к ней притронемся. Поднимаем её, и уходим отсюда к чертовой матери. Не проронив больше ни слова, капитан сверкнул мочащему в ответ Кристоффу глазами и скрылся за круглой дверью переборки, ведущей в его отдельную каюту. Кристофф остался стоять на месте, прожигая взглядом закрывшуюся дверь, за которой скрылся Ханс. Тишина на центральном посту стала еще более напряженной, словно воздух наэлектризовался. Затем, медленно, Кристофф перевел взгляд на остальных матросов, и его губы тронула легкая, почти незаметная усмешка. — Уйти к чёрту, говоришь? — прошептал он, обращаясь скорее к самому себе, чем к остальным. — Ну что ж… Это тоже возможно.