Пираты Северных морей

24 мая 1940 года.       «Четвертый день в стальном чреве. Море сегодня играет в прятки: то чернеет, как уголь, то вспыхивает медью. В бинокль вижу, как волны рисуют узоры — будто руны, которые никто не сможет прочесть. Кристофф стоит на мостике, словно каменный идол. Он не смотрел в мою сторону. Или смотрел, когда я отворачивалась. Интересно, о чем он думает? Может, о том же, о чем я: как пахнет земля? Здесь всё пахнет железом и страхом. Даже воздух, который мы вдыхаем, будто пропитан ржавчиной. Но иногда, когда ветер дует с востока, мне кажется, я улавливаю запах сосен… или это просто сон?»       Майский вечер, словно старый зверь, вцепился в перископ ржавыми когтями, рассыпав по рубке призрачные блики — будто луну, разбитую на дне океана, собрали из осколков и бросили в темноту. Лодка, вздрагивая от каждого удара волны, продвигалась вперёд. Её обшивка скрипела, как нож, тонущий в студенистой плоти моря. Кристофф, прижавшись спиной к холодному металлу мостика, глубже укутался в дублёнку, будто пытаясь спрятаться не от ветра, а от собственных мыслей. Воздух, пропитанный гнилью водорослей и горькой солью, обжигал лёгкие, но он вдыхал его жадно — искал в этой смеси отголоски земли, тёплые ноты песка или хвои. Вместо этого нос щипало от металлической пыли, сочившейся из люков, отполированных до зеркального блеска руками тех, кто давно стал частью глубины.       Он закрыл глаза, позволив шуму волн проникнуть под веки, но через мгновение снова открыл их — будто магнит, невидимая нить потянула взгляд к корме, где Анна, привязанная страховочным поясом к перилам мостика, глядела в бинокль за горизонт, навстречу ярко-красному закату. Её рыжие волосы выбившиеся из-под вязаной шапки трепетали на ветру, как пламя сигнального факела в последних лучах заходящего солнца. Огненная спираль дрожала на ветру, будто пыталась вырваться — единственный яркий маяк в этом мире, где даже рассветы пахли смазкой и пороховой гарью. Кристофф замер, ощутив, как сердце сжалось в груди: каждый локон казался ему отдельной искрой, способной воспламенить этот промозглый мир. Он ловил ритм её дыхания — неспешный, вопреки порывам ветра, — и думал, что даже шторм не смеет нарушить её спокойствие.       «Спустись вниз. Пожалуйста.» — промелькнуло у него в голове, и он стиснул перила, подавив порыв подойти, обернуть её плечи своим тулупом из овчины, стереть пальцем эту слезу, ставшую частью океана. Но остался на месте, как заворожённый. Её профиль, очерченный багряным сиянием, напоминал ему старинные гравюры из морских легенд — недосягаемые, вечные. Она смотрела вдаль, а он — на неё, словно пытаясь разгадать, что она ищет там, за кромкой воды: берег, спасение или конец этого бесконечного плавания.       Он представил, как подошёл бы, коснулся её руки, всё ещё дрожащей от вчерашнего страха, и сказал... А что? Слова терялись в рокоте волн, растворялись в солёном воздухе. Вместо этого он лишь глубже втянул в себя запах ветра, надеясь уловить хоть намёк на её аромат — ваниль из далёкого порта, смешанную с порохом, — но море, ревнивое, не допускало даже этого. Анна повернула голову, и их взгляды встретились на миг, прежде чем она снова устремилась к горизонту. В этом мгновении он прочитал всё: усталость, упрямство, тихий вызов судьбе.       Где-то внизу грохнул люк. Венц вылез на мостик. Его карие глаза скользнули по ним, как масло по наклонной палубе. Снова затянувшись в улыбке, офицер, извлек из кармана смятую пачку, и зубами достав одну из сигарет, проговорил: — Романтика на мостике, герр Kaleun? Только не забывайте — у принцесс в открытом море срок годности короче торпедного запала. Анна резко выпрямилась, словно её дёрнули за косы, но Кристофф, не дав ей вскипеть, бросил сквозь зубы: — На вахту, Венц. И глаза — на горизонт, а не на собственные остроты. Он исчез в люке, так быстро, словно пытался сбежать от оставшихся на мостике, оставив за собой лишь звон металла. Венц, не меняя позы, выпустил дым колечком в сторону Анны. Кольца таяли в сумерках, как призраки его же сарказма. — Интересно, — начал он, растягивая слова, будто разматывая канат с узлами, — сколько минут он простоял здесь, глядя на тебя, как чайка на брошенный паёк? Пять? Десять? Или с тех пор, как солнце начало падать в воду? Анна намертво вцепилась в бинокль, будто он мог стать щитом. — Ты бредишь, Венц. Он проверял горизонт. Как и я. Офицер фыркнул, подмигнув темноте: — Проверял горизонт? Ага. Только его горизонт — это твои веснушки. Видел я, как он сжимал перила, пока ты в бинокль кокетничала. Чуть железо не погнул. Она резко повернулась к нему, и рыжие пряди, осветились в последних лучах заходящего солнца. — Может, тебе пора к врачу? Галлюцинации — плохой знак в море. — О, нет-нет, — Венц прищурился, уголки его губ снова поползли вверх. — Я просто наблюдатель. А наблюдатель видит: наш дорогой лейтенант тает, как айсберг в Гольфстриме. Ты не замечала, как он слова глотает, когда ты рядом? Уже не первый раз кстати.       Анна попыталась закатить глаза, но взгляд дрогнул в смущении, уперевшись в горизонт. — Кристофф… он просто сосредоточен. Ему только нужно довести нас живыми. — Ага. — кивнул чёрной фуражкой Венц, затягиваясь сигаретой. — А я тогда святой апостол Пётр. Щёки Анны вспыхнули румянцем, слившись с закатом. Она потянула шапку ниже на лоб, словно пытаясь спрятаться. — Он профессионал. Не то что некоторые, — бросила она, но голос дрогнул. — Профессионал? — Венц фыркнул, прищурившись. — Да он ради тебя готов курс изменить на «Анна-компас». Север — твои глаза, запад — твои косы… — Заткнись! — вырвалось у неё, хотя губы дрожали от сдерживаемой улыбки, а Венц, довольный, захихикав хрипловатым голосом затянул: — «В море девушка — как шторм…» — Венц! — «…без неё и ром не пьётся!» — ВЕНЦ! — «А с ней — хоть волком вой…»

***

      В тесном подводном камбузе воздух густел от тяжелых запахов — прогорклый шоколад смешивался с едким ароматом свиного жира, словно сама сырость океана пропитала стены. Свен, только что сменившийся с вахты, прислонился к плите, от которой исходил жар, будто от раскаленного сердца корабля. Его руки механически двигались: затупившийся нож со скрипом снимал с картофеля тонкие полоски кожицы, а ломтики падали в кастрюлю с глухим плеском, как камни в заброшенный колодец. Эрзац-кофе, больше похожий на жижу, булькал в жестяном ковшике, пуская пузыри, будто дыша ядовитой жизнью. — Ну и дерьмо. — произнес появившийся в проходе Фолькер. — Сегодняшний спец. выпуск: «Какао с нотками мазута». — Я не про кофе, а солонину. Терпеть не могу. — Тогда давай свою порцию, — Фолькер посмотрел на матроса так, будто тот только что вытащил у него из кармана кошелёк. — Девушки уже больше суток нормально не ели. Эльза сидела на нижней полке офицерской кают-компании, обмотав плечи одеялом с выгоревшим орлом Кригсмарине и кутаясь в растянутый свитер, поджав под себя ноги. Мысли одна за другой метались в её голове, но ни одна не могла задержаться надолго. Впервые с момента попадания на лодку, девушка пыталась осознать всё произошедшее с ними в более-менее спокойной обстановке. Жестокость и смерть Ханса, благородство Кристоффа, цинизм Венца, наивность Олафа и окружающая её узкая, консервная банка именуемая подводной лодкой. Всё это казалось ей одним страшным ночным кошмаром. Кошмаром, который длился уже четвертые сутки. Ад, упакованный в стальной саркофаг. Даже скрип шагов Свена не вырвал ее из оцепенения — он возник внезапно, как призрак, с тарелкой и кофейником в руках. — Ты должна поесть, — голос Свена перекрыл шипение воздуха из вентиля. Он поставил тарелку с солониной на столик, и жестяная поверхность задрожала, словно повторяя судороги дизелей. — Хотя бы немного… и отдохнуть не помешало бы. Эльза вздрогнула, будто ее вырвали из иного измерения. Ее пальцы вцепились в край одеяла, когда взгляд медленно скользнул по лицу матроса. — Спасибо, — она прошептала, но рука так и не потянулась к еде. — Ты… ты ведь тоже уже сколько не спишь. Зачем? Свен отвернулся к кофейнику, наливая густую жидкость в кружку с треснувшим ободком: — Если я усну, кто будет напоминать вам, что кроме консервных банок и ржавой воды в этом аду есть что-то съедобное? Хотя повар из меня конечно так себе. Он протянул кружку, и Эльза машинально взяла ее, ощутив тепло. — А где Анна? — спросил Свен, оглядывая тесное пространство. — На мостике. Говорит, хочет «дышать, пока есть чем». — Губы Эльзы дрогнули, едва заметная трещина в ее ледяном спокойствии. — Она до сих пор верит, что скоро мы будем дома. — А ты нет? — сорвалось у него. — Я уже ни во что не верю, — ее смешок прозвучал, как щелчок предохранителя. — Нас либо расстреляют свои, либо потопят чужие. — Оптимистка. — усмехнулся в ответ Свен. — А я ставлю на магнитные мины у берегов Эренделла. — Эй, тут собрание клуба самоистязателей? — в проеме каюты возник Фолькер, держа в руке тарелку пустую алюминиевую тарелку. Его комбинезон был испачкан машинным маслом, оставившим на ткани узоры, похожие на кровоподтеки, явно не подходящий наряд для ресторана, но вполне подходящий для перекуса на подлодке. — Надеюсь на меня оставили? — Твоя порция уже в помойном ведре, — огрызнулся Свен, но подвинулся, давая место. — Садись, если не боишься, что Эльза заставит тебя мыть посуду. — Страшно, — механик фыркнул, втискиваясь на койку. — Предлагаю игру: кто проглотит солонину без гримасы — забирает мой паек. —Проиграешь на первом куске, — парировал Свен, на что Эльза неожиданно улыбнулась. Ее улыбка была хрупкой, как лучик в трюмной мгле. Фолькер сдался, подняв руки: — Ладно, не велика потеря. Мой паек всё равно отдает соляркой. Со стороны центрального поста послышался скрежет — Анна спускалась по лестнице напевая обрывок какой-то мелодии. Ее голос, звонкий и неуместно живой, разрезал тишину: — Эльза! Ты должна видеть звезды! — ее голос звенел, как колокольчик в часовне. — Они… — Она замолчала, заметив уютно расположившихся матросов в компании сестры за импровизированным обеденным столом, и игриво прищурилась: — Значит обед не для всех? — Твоя порция, — Эльза подвинулась, дав сестре место. Анна схватила кусок мяса, и лицо её исказилось, будто она откусила кусок обшивки лодки. — Шеф-повар явно перепутал камбуз с паяльной мастерской, — её голос звенел ядовитой сладостью, как сироп из испорченных персиков. Взгляды, словно щупальца, потянулись к Свену, уплетавшему картошку с видом человека, глотающего шрапнель. Тот лишь развёл руками, будто показывал: «Мои руки чисты — виновата плита». — Знаешь, Эльза, когда мы вернемся, надо научить Свена готовить. Он явно путает соль с заклепками. — Вернемся? — Эльза произнесла это слово так тихо, что его едва не заглушил гул вентиляции. — Да. И мы купим тебе то платье с синими бантами, — Анна села рядом, прижавшись плечом к сестре. — Помнишь, из магазина на углу Зимней площади? Ты обещала за ним вернуться! — Обещала, — Эльза устало кивнула, и ее пальцы нежно сжали руку сестры. Фолькер вскинул вилку, словно это был абордажный крюк: — А я вам обещаю! Если не доедите этот «подвиг кулинарного искусства», капитану доложу — сирены в камбузе пайки разбазаривают!       Свен фыркнул, и в его смешке прозвучало что-то вроде извинения. В этот миг, под аккомпанемент воя гидролокаторов и шипения клапанов, в стальных кишках подлодки зародилось нечто, напоминающее жизнь — хрупкая, как пузырёк воздуха под обшивкой, но цепкая, как щупальце спрута. Надежда. «24 мая. Вечер. Ужин. Свен назвал это «рагу по-подводному». На вкус — будто жевала старую кожаную куртку. Эльза ела молча, словно принимала лекарство. Я спросила Фолькера, почему он не стал поваром вместо Свена. Ответил: Что такого греха на душу точно не возьмет. Кажется, это единственное, что объединяет весь экипаж. Кроме страха. Желание жить. Сегодня ночью услышала, как Олаф плачет в торпедном отсеке. Притворилась, что сплю. Иногда молчание — единственный способ сохранить достоинство…»       Отгородившись от мира потрепанной занавеской из грубой ткани Анна лежала на койке, продолжая вести карандашом свой дневник. Карандаш в её руке казался осколком иного мира — острого, ясного, где слова ещё имели вес. Дежурное освещение, марганцового цвета, сливалось с тьмой в удушливый компот, и фонарик, любезно одолженный Олафом, оказался как нельзя кстати, разместившись на подушке, рядом с лицом девушки. Луч выхватывал из темноты страницы, испещренные нервными строчками. Карандаш царапал бумагу, будто пытался пробить её насквозь. За переборкой заскрежетала лестница — кто-то поднимался на мостик. Анна прислушалась: шаги были тяжелыми, но ритмичными. Кристофф. Она представила, как он стоит у перископа, его профиль вырезан на фоне багрового заката, а глаза ищут в темноте не вражеские корабли, а проблеск земли. Карандаш замер на странице, оставляя размашистый штрих. «Он всегда искал землю, даже здесь, на глубине, где небо было мифом, а горизонт — сдавленной линией между металлом и тьмой. Может, в этом был его способ бороться с безумием — цепляться за призраки…»       Анна вздохнула, переводя взгляд на трещину в переборке. Та, как жила, ползла вверх от самого днища, напоминая о том, что даже дерево не выдерживает вечного давления. Где-то за шторкой послышался чей-то негромкий храп. Экипаж давно нуждался в хорошем отдыхе. Внезапно фонарик дрогнул, и тень от карандаша метнулась по странице, словно испуганная мышь. Анна замерла. Тишина стала гуще, тяжелее, будто сама вода за бортом просочилась сквозь обшивку. Потом — глухой удар. Не сверху, не снизу, а изнутри, как будто сердце субмарины сжалось в судороге. Девушка прижала ладонь к холодной стали. Где-то вдали заскрипела дверь торпедного отсека, и сквозь сон послышался голос, лежавшего на противоположной полке Олафа, сдавленный, будто его рот прижимала подушка:  «Не открывай. Не смей открывать! Иначе всё!».       Карандаш выскользнул из пальцев, оставив на бумаге колючий росчерк. Анна поймала себя на том, что считает удары в такт собственному сердцу. Раз. Два. Тишина. Три. И снова — тишина, такая плотная, что её хотелось резать ножом. Кристофф на мостике, должно быть, тоже слышал. Но его шаги не сорвались в бег, не замерли. Их просто… не было. Лодка продолжала качаться на волнах, методично, как будто ничего не случилось. Или как будто всё уже случилось давно. Она подняла карандаш, но слова вдруг потеряли форму. О чём писать, когда даже страх стал рутиной? О том, как они с Эльзой чуть не погибли в торпедном аппарате? О том, как Фолькер продолжает сражаться со сломанным электромотором на корме? Нет. Это уже было. Это неизменно становилось частью подводного быта, как ржавчина и скрип переборок от давления забортной воды. Анна закрыла глаза, вдохнула воздух, пропахший машинным маслом и отчаянием, и дописала единственную фразу, которая ещё что-то значила: «24 мая 1940 года. Мы всё еще живы!» Фонарик погас.

***

      — ALARM!!!! — раздирающий крик Венца с мостика, брошенный в люк, казалось, разлетелся по всей подлодке, цепляясь за каждую заклепку, как стальная щетина. Резкая тишина в центральном посту взорвалась визгом аварийной сирены. От внезапного крика, сменившегося отвратительным звоном механической сигнализации, находящиеся на центральном посту Анна и Олаф подскочили на месте. За секунду казалось всё пришло в хаотичное, но тем не менее имеющее осмысленный порядок движение. Анна, до этого с интересом изучавшая разложенные под стеклом штурманские карты, ударилась головой об прикрученный над столом медный обод светильника. Рядом Олаф, бледный, как матросский комбинезон после стирки в солёной воде, судорожно схватился за штурвал горизонтальных рулей, его пальцы дрожали, будто пытались вывинтить саму ось лодки. На камбузе звякнули банки консервов — Эльза, помогая Свену разбирать провиант, вскрикнула, рассыпав жестяные цилиндры по решетчатому полу. — Срочное погружение! По местам стоять! — рявкнул появившийся на центральном посту Кристофф энергично прокручивая два вентиля главного балластного клапана. Венц слетел вниз по трапу, сдирая кожу с ладоней о поручни, и уже через мгновение его фигура, сгорбленная под низким потолком, как-то лениво метнулась к гидрофону. Его глаза, всегда ледяные, теперь горели синевой глубинных мин.  — Закрыть люки! Просыпаемся! Просыпаемся! Свен, выронивший кастрюлю с остатками вчерашнего «рагу по-подводному», уже мчался по узкому проходу, спотыкаясь о болтающиеся тросы. Его ботинки скользили по луже конденсата, а в голове пульсировала единственная мысль:  «Люки. Закрыть люки!» — Рука автоматом потянулась к маховику боевой рубки. Металл обжигал пальцы, но он крутил, пока суставы не захрустели. — Эльза! — Анна рванулась к сестре, но та стояла у помпы, прижав ладонь ко рту. Страх явно снова начинал овладевать девушкой. Её глаза, широкие и пустые, отражали мелькающие белые лампы и звон аварийной сигнализации. — Эльза, иди ко мне! — Анна схватила её за рукав потащив к противоположной переборке. — Девки, с дороги! — влетая обратно на центральный пост Венц чуть было не врезался в них плечом, успев оттолкнуть Эльзу к переборке. Его лицо, искажённое гримасой, напоминало маску театрального злодея. — Здесь не детский сад! — Он рванул рычаг аварийного клапана, и воздух с шипением вырвался из баллонов, заставляя лодку содрогнуться. Анна схватила Эльзу за плечи, пытаясь стащить её с пола: — Бежим на нос! Быстро! — но сестра вырвалась, прижавшись спиной к переборке. Её глаза, расширенные, будто провалы в океане, смотрели в никуда: — Они нашли нас… опять… — Эльза, дыши! — Анна встряхнула её, но та лишь замотала головой. Лодка затряслась. Где-то на корме, в электромоторном отсеке, Фолькер выругался на диалекте, понятном только машинам. Его руки двигались автоматически — годы службы превратили тело в продолжение машины.  — Чёртов балласт… Не успеваем… — сквозь зубы процедил он, чувствуя, как лодка кренится, словно раненый кит и продолжала падать.  — Глубина пять метров… — голос Кристоффа сквозь зубы по привычке отчеканил показания глубиномера. Он стоял, вцепившись в карту стола, будто пытаясь удержать равновесие между жизнью и смертью. — Прекратить шум! Все замерли! Машинное, малый вперед. Воздух густел, пропитываясь запахом пота и смазки. Где-то капала вода, отсчитывая секунды. Олаф, пригнувшись у глубиномера, шептал молитву, слёзы смешиваясь с каплями конденсата на щеках. Фолькер, переключив режим электромотора, прильнул ухом к переборке, в попытке поймать звуки извне: шаги вражеского эсминца, скрип его винтов — как ножницы над шеей.  — Они нас слышат… — прошептал он сам себе под нос, и в тишине это прозвучало громче любого взрыва. Анна прикрыла глаза. В ушах звенело, но сквозь шум она уловила хриплое дыхание Эльзы. Сестра сидела на полу, обхватив лицо руками, стараясь не шевелиться, но дрожь её тела не прекращалась. «Мы всё ещё живы», — вспомнилась последняя запись в дневнике. Но сейчас это звучало как насмешка. — Пятнадцать метров… — Кристофф не отрывал взгляда от манометра. Его пальцы побелели на рукоятке перископа, давно убранного. — Тишина. Лишь тихое стрекотание хронометра быстро-быстро отсчитывало секунды на борту. — Анна… они здесь… — Эльза указала на трещину в переборке, где тень от троса колыхалась, как щупальце. — Это тень, глупышка! — Анна обняла сестру в попытке успокоить, но сама чувствовала, как ногти от напряжения впиваются в кожу. Она осмотрелась. На посту совершенно не было ощущения паники. Лишь только побледневшие лица Олафа и Свена, занявшие места у рулей глубины, нервно вслушивались в ухающие звуки за бортом. Кристофф, с невозмутимым видом смотрел на хронометр, и лишь бесячая ухмылка Венца, обнявшего лестницу на мостик, явно давала понять, что что-то не так. — Стоп! — Кристофф поднял руку, щелкнув механизмом хронометра, сводя тихое стрекотание на нет. — На шесть минут хуже положенного. Отсек замер. Даже появившийся в круглом проёме Фолькер удивленно вскинул бровь вверх. Все обернулись на капитана. — Ч…что? — Анна прошептала, не выпуская Эльзу из объятий. — Учебная тревога, — Венц, сияя ухмылкой поправил фуражку на голове. — Оценка: «удовлетворительно». Мышке — бонус за драматизм. Кристофф, наконец, позволил себе усмехнуться, поправив фуражку: — Норматив — четыре минуты. Анна стояла, сжимая кулаки, её рыжие волосы, выбившиеся из-под пилотки, казалось, вот-вот вспыхнут. — Это… шутка?! — её голос дрожал от ярости и незатухающего адреналина. — Вы знаете, что мы… — Пережили? — Венц наклонил голову, еле сдерживаясь чтобы не засмеяться. — О да, я видел, как ты чуть не снесла Эльзу с ног. Браво! Эльза, бледная, молчала. Её пальцы теребили край свитера, будто она пыталась понять, реально ли только что билось сердце в горле. — Вы оба… — Анна сделала шаг к Кристоффу, но Свен перехватил её взгляд, покачав головой:  «Не стоит». — Учебные тревоги — часть службы, — капитан выпрямился, возвращаясь к роли каменного идола. — Настоящий враг не предупреждает, когда нападает. Продолжаем. Погружение 90 метров. — Всё ещё живы? — Венц подмигнул Анне, но та резко развернулась, толкнув его плечом. — Тварь… — Ого, искра! — он рассмеялся снова. — Herr Kaleun, твоя «сигнальная ракета» ещё и взрывоопасна! Эльза, наконец, подняла мокрые от слёз глаза: — Вы… проверяли нас? Кристофф замер. На секунду в его взгляде мелькнуло что-то вроде вины. — Проверяли всех. — Вранье, — прошептала Эльза так тихо, что услышала только Анна.       Лодка стонала, будто живое существо в агонии. Каждый скрип заклепок отдавался в ребрах экипажа ледяными иглами. Стрелка глубиномера, подрагивая в маслянистой жидкости, напоминала теперь не пьяную муху, а раненую птицу, бьющуюся о стекло прибора. На отметке 58 метров латунный циферблат начал резко подёргиваться — а казавшееся призрачным дневное свечение выхватывало из полумрака лицо Венца, устроившегося поясницей на столе с морскими картами. Его длинные пальцы водили по изгибам норвежских фьордов, будто ощупывали шрамы на теле земли. Эльза прижалась спиной к холодной переборке. Кончики ее пальцев, белые от напряжения, впились в рыхлую шерсть свитера, вытягивая петли, как струны арфы. — Mäuschen, — протянул Венц, заставляя карандаш танцевать между суставами в макабрическом балете. — Твоя бабушка когда-нибудь объясняла, почему квашеная капуста взрывает банки? — Он щелкнул грифелем по лабиринту проводов над головой, где тени сплетались в движущиеся иероглифы. — Эти заклепки — как пробки в адском шампанском. На двухстах метрах... — Его зрачки расширились, отражая мерцание аварийной лампы. — Каждая превратится в шестидюймовый снаряд. Вообрази: стальной град, вспарывающий плоть прежде, чем ты услышишь хлопок.       Эльза резко вдохнула, прикусив нижнюю губу так, что выступила капелька крови. Анна, до этого молча наблюдавшая за сестрой сквозь дымчатое стекло компаса, рванулась вперед. Ее кожа, подернутая синевой от неоновой подсветки, вспыхнула жемчужной яростью: — Ты совсем рехнулся? — Просвещение — лучший фермент для пищеварения, — Венц откинулся локтем на стол с картами. — Инженеры божились, что 90 метров для нас как воскресная прогулка. Но ведь интересно, правда, где на самом деле... Лодку вдруг качнуло, будто гигантская рука швырнула стальную сигару в каменную стену. Со скрипящего трубопровода сорвалась капля ржавчины — она упала на плечо Эльзы, оставив кровавый след, словно пулевое ранение. Гул от удара пополз по отсеку низким вибрато, заставляя дребезжать зубы. — ...лежит предел, — Венц не сбавил тембра, хотя его ноготь впился в ладонь до белизны. — Давление — великий скульптор. Оно может слепить из нас... — он провел пальцем по воздуху, очерчивая невидимый саркофаг, — ...абстрактную композицию. Видишь стрелку? — Кивок на манометр, где алюминиевая игла дрожала в конвульсиях. — Сейчас нас сжимает как лимон в руке ребенка. Но на двухстах... — Его свист превратил похоронный марш в леденящий мотивчик из детской считалки. — Сталь запоет сопрано. Сначала тихо-тихо... — он приложил ладонь к переборке, где уже слышалось потрескивание, будто кто-то царапал сталь извне когтями, — ...а потом хор заклепок подхватит арию разрушения. Анна вцепилась в сестру, пытаясь прикрыть ее ухо ладонью, но Эльза вырвалась, впервые подняв глаза на Венца: — А вы... — ее голос сорвался на шепоте, — ...вы когда-нибудь видели, как это происходит? По-настоящему?       Тишина повисла гуще масляного тумана. Даже глубиномер замер, стрелка застыла на 72 метрах. Венц медленно повернул голову, и в его глазах, этих всегда насмешливых озерах, мелькнуло что-то черное и маслянистое — как нефтяное пятно на воде. Все остальные в отсеке кинули взгляд на радиста. — Она тебя подловила, фельдфебель. — усмехнулся Кристофф.  Венц замер, затем медленно приподнял бровь, будто примерял Эльзу к невидимой рамке. Пальцы, вертевшие карандаш, вдруг сложились в теневое сердце. — Видишь ли, Mäuschen, — голос его стал сладок, как испорченный коньяк, — в юности я помогал жене пиротехника. — Щелчок языком заставил Анну дёрнуться. — Она хранила соленья в ящиках от патронов. Когда одна рванула... — Теневое сердце рассыпалось чёрными брызгами. — Малиновый дождь расписал стены лучше Сикстинской капеллы. — Ноготь ткнул в потолок, где ржавые разводы и правда напоминали брызги акварели. — С тех пор предпочитаю быть зрителем, а не холстом.       Тишину разорвал скрежет обшивки, будто лодку выворачивали наизнанку. Переборки скрипели так, будто лодка подавилась собственной шуткой. Капля воды упала Венцу на фуражку, медленно сползая вниз. — Это твой чёртов юмор такой, да? — Анна впилась в радиста взглядом-штопором. — Естественно, — Венц увлёкся изучением заусенца, растягивая паузу. Остальные переглядывались, будто попали в абсурдный спектакль. — Но, если серьёзно... — он внезапно швырнул на стол смятый конверт, из которого выпал пожелтевший рецепт квашеной капусты, — ...всё, что ты видишь вокруг — всего лишь плохая пародия на бабушкин погребок. Давление, глубина, эти жалкие заклёпки... — Его ноготь звякнул по серой трубе, и эхо прокатилось по отсеку, как пустая бочка по мостовой. — Идеальный рецепт для нервного расстройства. Но! — Он обвёл всех взглядом алхимика. — Пока крышка не слетела — будем танцевать кадриль.       Анна, всё ещё сжимавшая руку сестры, фыркнула — звук получился странно двойным: полусмех, полустынь. Эльза же не сводила глаз с рецепта, где рядом с пропорциями соли и капусты кто-то аккуратно вывел: «При критическом давлении добавить ложку сахара и прочитать "Отче наш"!».       Лодка погружалась как закупоренная бутылка с проклятием. Стрелка глубиномера, преодолев 80-метровую отметку, забилась в истерике — её тень плясала на переборках, словно пьяный маятник. На 85 метрах в обшивке запела первая заклепка. Звук был тонким, пронзительным, будто расстроенная скрипка в руках призрака. Эльза прикрыла уши, но визг металла просачивался сквозь пальцы, вгрызаясь в барабанные перепонки. — Девяносто! — крикнул Олаф с поста управления, так, будто все в отсеке были поголовно глухими.  — Глубже. — стоя за спинами рулевых отдал команду Кристофф, не отрывая глаз от глубиномера. Ответ последовал не сразу. — Jawohl. — Свен с Олафом дружно повернули рули на погружение. Трубопроводы в отсеках продолжали стонать под толщею пробегающего по ним давления, пугая экипаж. На 92 метрах свет аварийной лампы стал густым, как сироп. Тени на переборках ожили — извивающиеся силуэты тянули к экипажу крючковатые пальцы. Анна вцепилась в сестру, их дыхание сплелось в единый прерывистый ритм. Девушка была готова поклясться, что увидела, как по потолку поползла трещина, медленно выписывая иероглиф катастрофы. — Сто метров. — выдохнул рулевой, солевые кристаллы пота жемчужинами висели на висках и под пилоткой. Кристофф поднялся во весь рост, его тень поглотила потолок, сплетаясь с пляшущими призраками. Капитанские глаза вспыхнули алым отсветом, когда губы высекли: — Глубже. Погружаем до ста десяти. — Он бросил приказ как гирю на весы судьбы. Тишина после приказа оглушила громче глубинной бомбы. Даже Венц замер — его карандаш застыл в воздухе, словно стрела на тетиве. Эльза первой нарушила молчание: — Вы... — её голос раскололся на осколки. — Вы же слышите? Она уже... Лодка ответила за неё. Глухой удар снизу, будто циклоп ударил кулаком по килю. Женский визг чуть было не оглушил остальных, на посту. — Да, что ж ты так орёшь? — прижав ладонь к уху проворчал Венц. — В оперетте вам место, а не в стальной утробе.       Лодка погружалась, скрипя всеми швами, как старый сундук с проклятым золотом. На 100 метрах обшивка завыла басовито — звук напоминал скрежет зубов гигантской пираньи. Стрелка глубиномера ползла вниз, будто её тянули за невидимую нитку. — Сто три... сто пять... — голос Олафа дрожал синхронно с тенями на потолке. На 108 метрах мир взорвался какофонией. Переборки заскрежетали, будто стальные челюсти перемалывали гранит. Трубопроводы завизжали хором замурованных в металл душ. Эльза вжалась в угол, ощущая, как вибрация проходит сквозь рёбра, выбивая ритм похоронного марша. — Интересно, — Венц перекрикивал грохот, крутя в пальцах карандаш как дирижёрскую палочку, — они в проекте писали «музыкальное сопровождение» или это бонус от... Его слова утонули в леденящем скрипе. Весь корпус задрожал, будто субмарина пыталась стряхнуть с себя океанское бремя. Анна зажмурилась, ожидая, что вот-вот хлынет вода, но лишь капля конденсата упала ей на колено. — Сто десять, — довольный Кристофф бросил фразу как гирю на дно колодца. Его пальцы впились плечи сидящего перед ним Свена, оставляя вмятины на его форменной куртке. — Рули на ноль. — Есть рули на ноль. — одновременно отчеканили Свен и Олаф.  Тишина не наступила. Шум давления продолжал давить на барабанные перепонки — низкий, беспрерывный гул, будто сама бездна скрежетала зубами. Тени на стенах замерли в неестественных позах, словно загипнотизированные звуком. — И? — Эльза выдохнула, осознав, что неосознанно задержала дыхание. — И ничего, — Венц щёлкнул карандашом по столу. Звук получился жалким на фоне вселенского грохота. — Видимо, инженеры не соврали. Мы — банка тушёнки, которую забыли где-то в погребе.       Минута тянулась вечность. Скрежет то нарастал, превращаясь в визг циркулярной пилы, то стихал до шепота ржавых пружин. Анна, прислушиваясь, вдруг фыркнула нервным смешком: — Думала, будет... громче. — Поосторожней, огнегривая! — Венц притворно ахнул. — Ты только что оскорбила Атлантический океан. Он сейчас... Лодка дёрнулась, будто в ответ на шутку. С потолка посыпались хлопья краски, смешиваясь с каплями конденсата в серую жижу. Глубиномер показал 112 метров — стрелка дрожала, как лист на ветру. — Все ещё живы? — Кристофф спросил без интонации, проверяя показания манометров. — К сожалению, — Венц достал из кармана латунную монетку и подбросил в воздухе. — Орёл — ныряем дальше, решка... Он раскрыл ладонь. Монетка лежала между пальцев, впившись в кожу. — Хм. Видимо, океан ещё думает. — Auftauchen! Носовые 15, кормовые 10. — наконец-то отдал команду Кристофф, заставляя всех остальных в отсеке облегченно выдохнуть. — Неплохо поработали. — повернувшись, его взгляд задержался на девушках, а голос дрогнул едва заметно, когда его взгляд скользнул по Анне, словно возвращая старпома в реальность. — Но некоторым... — Взгляд снова метнулся к рыжим локонам, выбившимся из-под повязки, и он резко кашлянул, — ...стоит научиться держать нервы в узде.       Анна приподняла бровь, заметив, как раздавая свои замечания относительно проведенной тренировки, капитан вдруг избегает смотреть ей в глаза. Его обычно уверенные движения стали резкими. Не дав даже вставить что-либо, уже явно собирающейся открыть рот Анне, Кристофф, поспешил удалиться в сторону машинного отсека, с видом человека, спасающегося от пожара. — Это он... про меня? — Анна выпрямилась, подбородок дерзко вздрогнул. Её палец вцепился в рыжий локон, будто готов был вырвать его с корнем, а покрытые царапинами щёки выдали лёгкий румянец. Сидящие за рулями Олаф и Свен с усмешкой переглянулись, а Венц, не теряя момента, подхватил нить, разыгрывая театр одним актёром: — О, милая! — ловкие шулерские пальцы достали из кармана смятую пачку сигарет и щелчок зажигалки снова разнес едкий, табачный дым по всему душному отсеку. — Разве не видишь? Наш святой адмирал только что прочёл тебе сонет в пяти актах. Аж до глубины в 110 метров. Советую запомнить: мужчины, бегущие от женщины, обычно бегут к ней.       Анна, всё ещё гладящая выбившийся локон, вдруг усмехнулась. Звук, колючий и звонкий, будто удар шпагой о лёд, разрезал тишину: — Знаешь, Венц, твои шутки — как эти заклёпки. Чем глубже, тем противнее скрипят. — Зато держат на плаву, золотце, — он затянулся привычно, держа сигарету между двух пальцев, выпуская едкий дым, который так возненавидела здесь Эльза. — В отличие от некоторых... — Взгляд его скользнул к круглой двери переборки, ведущей на корму, за которой недавно скрылась фигура капитана. — ...кто предпочитает тонуть молча. С героизмом. Идиотизмом. Ну, вы поняли.       Анне было сложно признать правоту радиста, ведь наэлектризованная атмосфера на центральном посту действительно пошла на спад, и лишь Эльза, несмотря на поддержку сестры, всё это время прижимала руки к груди. Её пальцы разжались лишь тогда, когда стрелка глубиномера дрогнула на отметке «50».

***

25 мая 1940 года. Вечер.       «Море сегодня не играет — оно затаилось. Даже сквозь сталь слышно, как океан прижимает ухо к обшивке, слушая наши шаги. После учебной тревоги Эльза не говорит. Сидит, свернувшись в углу, и рисует пальцем круги на запотевшем металле. Сказала только, что это помогает считать часы. Я не решаюсь спросить, сколько и до чего. Еще и заколку как назло во всей этой суматохе потеряла. Наверное уже с концами. Даже жалко немножко. Кристофф снова на мостике. Иногда мне кажется, он ищет не вражеские мачты, а собственное отражение в черной воде. Сегодня, когда мы поднимались после погружения, он прошел мимо, не глядя. Но его рука дрогнула, едва коснувшись моей, будто обжегся. Венц, конечно, заметил. Шепнул: «Адмирал тонет быстрее лодки». Я бросила в него ложкой. Он рассмеялся так, будто это лучший комплимент за неделю. Ужин — снова солонина с привкусом мазута. Фолькер сказал, что за такой провиант какого-то "Дёница" нужно "вздёрнуть на рее", а Свен швырнул в него гнилой картофелиной. Эльза жует, не моргая. Глаза ее пусты, как иллюминаторы на затонувшем судне. Иногда я ловлю ее взгляд на переборках. Она боится, что они окончательно треснут. Или может наоборот, надеется...       Олаф отлынивал от работы показывая, как изменять глубину подлодки рулями, а сам то и дело косился на Фолькера который пытался заставить его драить полы. Пишу, прикрыв страницы рукой — вдруг Венц подкрадется, как таракан в темноте. Он сегодня сказал, что дневники тонут быстрее людей. «Слова — это гири, золотце». Возможно, он прав. Но если я перестану писать, кто докажет, что мы были живы?       Снилось: мы с Эльзой бежим по дороге ведущей сквозь наш заснеженный перевал, а за спиной — стая чаек. Кричим, но голоса глохнут, будто рты полны воды. Проснулась от того, что кто-то гладил мои волосы. Думала, Эльза. Открыла глаза — никого. Только тень от лампы качалась на полу, как медуза в аквариуме.       Мы идем на север. На карте — петля вокруг Гебридских островов, в реальности — бесконечность серой воды. Хотя, возможно так даже лучше. Там, за кормой, осталась Ирландия — и всё, что случилось у её берегов. Море тогда покраснело. Не от заката. А после этого лодка взорвалась изнутри. Не торпедой — людьми. Теперь в отсеках пахнет не мазутом, а... Нет, не буду писать это слово. Пусть останется просто пустотой — как эти пять коек, на которых никто не спит. Очень страшно. Даже сейчас, когда мы с Эльзой вроде как стали частью экипажа, всё равно. Очень страшно. Хотя я продолжаю верить что всё будет хорошо. P.S. Поймала его взгляд у рубочного люка. Всего миг. Он горел, как спиртовка в ледяном погребе. Может, это и есть надежда? Или опять просто отсвет от лампы...»       Носовой отсек, залитый мертвенным светом ламп, напоминал раненого зверя: облупившаяся краска обнажала ржавые швы, а пулевые отверстия в деревянной обшивке зияли, как оспины на лице великана. Анна сидела, уткнувшись в разрозненные страницы дневника, пальцы её ловко скрипели карандашом по плотной бумаге, выводя строчку за строчкой её личной истории. Перед ней дымилась кружка эрзац-кофе, запах которого напоминал горелую паклю. Эльза, поджав под себя ноги, наблюдала за сестрой сквозь вуаль спутанных волос. Её бледность казалась синеватой под фосфоресцирующим плафоном. — Я слышала, как Олаф сегодня молился. — голос Эльзы прозвучал хрипло, будто ржавый гвоздь царапнул металл. — Просил Бога о тишине. Анна прикрыла дневник, ощущая, как фраза сестры впивается в ребра. — Мы все сходим с ума по-своему. Венц шутит, Свен молчит... — А ты пишешь письма в никуда! — Эльза впервые повысила голос, и стальная коробка отсека усилила его, как рупор. — Эти страницы... они же тяжелее свинца. Рыжие пряди, выбившиеся заплетённых кос, вспыхнули в луче света, когда Анна рванула руку к кружке. Жидкость вздыбилась волной, оставив на столе круглую кляксу, а несколько капель всё же расплескались, попадая на форменные головные уборы девушек, лежавших на столе. Синяя шерстяная ткань всё быстро впитывала в себя, не оставляя даже и следа. — Если перестану писать, мы растворимся в этом железном брюхе! — её ладонь несколько раз прошлась по столу, ликвидируя последствия разлитого кофе. — Как Ханс... как те двое которые... — Голос сорвался, оставив фразу висеть обрубком. Эльза дотронулась до шрама на бледной шее — такого розового, словно след от раскалённой проволоки. Боль всё никак не хотела утихать. Отведя виноватый взгляд от сестры, Анна вернулась к дневнику. — Ты хочешь, чтобы он прочитал, да? Ты цепляешься за него, как за спасательный круг, — голос Эльзы стал удивительно мягким, как шелест волн по обшивке. В коридоре раздались шаги — тяжёлые, размеренные. Анна инстинктивно прикрыла дневник ладонью, словно могла защитить слова от посторонних глаз и глянула за перегородку. В проёме на миг мелькнула тень — чёрная фуражка с выцветшим орлом склонилась, у радиорубки, но почти тут же исчезла, заставляя девушку облегченно выдохнуть. — Если б хотела — оставила бы на штурманской карте, — она стиснула зубы, чувствуя, как предательский румянец жжёт щёки. — Но ты прячешь их под подушку. Как письмо от возлюбленного. — Взгляд Эльзы впервые за долгое время начал меняться от равнодушного к настороженному. — Он немец, Анна. Как и все здесь. Даже если его глаза теплее, чем у других... — Он спас нас, когда другие хотели выбросить за борт! — прошептала она, наблюдая, как фотографии неизвестных, немецких офицеров в рамках, повешенные на перегородке, качаются в такт качке подлодки на волнах. — В его глазах нет того... того голода, что был у остальных. Эльза протянула руку, и её пальцы, холодные как морская глубина, коснулись Анниной ладони над дневником: — Голод бывает разным. Одни грызут плоть, другие — душу. — Она резко дёрнула страницу, вырвав её с корнем. Бумага зашуршала, как парус в шторм. — Ты стала его компасом, сестра. Север — твои глаза, запад — твои косы...       Глаза Анны округлились, снова услышав уже знакомую фразу теперь из уст Эльзы, но секунду подумав постаралась не подать виду. Гулкий механический лязг эхом разнёсся по отсекам, и где-то по коридору заскрежетал люк. Лодка продолжала жить своей жизнью. — Мы не пленники, Эльза! — голос Анны бился о стальные стены, как чайка о форштевень. — Он обещал. И дал слово... — Слово офицера рейха! — Эльза отодвинулась от сестры, и тень от неё, искажённая кривизной переборки, упёрлась руками в потолок, словно пыталась разорвать лодку пополам. — Когда мы причалим где-нибудь в Киле, первое, что ты увидишь — гестаповцы с наручниками. А он... — Голос её сорвался, превратившись в шёпот и голубые глаза опустились вниз. — Он отведёт тебя к ним под конвоем. Это его долг. — Он так не поступит. — Анна парировала, нахмурившись посмотрев на сестру. — И остальным не позволит. Мы, если помнишь с ними теперь в одной лодке… — Лучше и не скажешь! — сестра выдавила смешок, делая акцент на точности ситуации. — Думаешь не позволит? После того, как загнал нас на сто метров, чтобы проверить, лопнем ли мы, как консервная банка? Он винтик в механизме. Выбора у него нет. — Эльза потянула рукав свитера, скрывая дрожь в пальцах. — А у нас и подавно.       Пауза повисла гуще масляного тумана. Где-то за стеной заскрипел насос, выкачивая страх по трубопроводам. Анна придвинулась ближе рядом, обняв сестру за плечи: — Даже если так… Я не позволю им тебя тронуть, Эльза. Я почему-то уверена, что всё будет хорошо. Кристофф доставит нас домой, и сдержит слово вот увидишь! Я ему верю. — Ты влюбляешься в тюремщика, — прошептала Эльза, отведя взгляд. Рука Анны замерла. Где-то вдали по узкому проходу заскрипел пол. Гулко прокатились шаги — размеренные, безжалостные, как тиканье часов на мине замедленного действия. — Что ты знаешь о любви? — хихикнула Анна, прижалась щекой к ее плечу, и Эльза почувствовала, как дрожит сестра — мелкой, птичьей дрожью. — Ну уж побольше чем ты.

***

      Утро следующего дня накрывало туманом. Лодка, разрезая острым носом волны, сражаясь с нарастающим Атлантическим валом продолжала идти на север, сопротивляясь ветру и серым облакам. Внутри лодки наоборот кипела жизнь. После раннего завтрака, Свен, постаравшись кое-как привести свою матросскую форму в порядок, получил специальную задачу от капитана и уже стоял посреди носового отсека перед Анной и Эльзой с видом профессора, готового прочесть лекцию о квантовой физике чайникам. — Итак, капитан сказал приобщить вас к делу… — хихикнув он потянул ладони, хрустнув костяшками так, что казалось это было слышно на другом конце посудины, — поэтому «курсанты», сегодня вы узнаете, почему мы не тонем, даже когда очень хотим. Эльза скрестила руки, прижимая к груди потрепанный свитер. Анна же, напротив, приподняла бровь, ухватившись за свой блокнот с карандашом. — Торпедный аппарат. — Свен хлопнул по одной из четырёх труб ладонью. — С ним, к сожалению, вы уже немного познакомились. — Здесь живут наши «угри», — матрос постучал носком ботинка по торпеде, отчего та глухо звякнула. — Загружаем, целимся и пшик! — Его руки изобразили взрыв, заставив Эльзу вздрогнуть. — Но если «угорь» застрянет... Он скользнул по девушкам взглядом. — Будет неприятно. Анна замерла, чувствуя под пальцами шершавую поверхность торпеды. Где-то в трубе капнула вода, словно отсчитывая секунды до детонации. — Она... послушная? — голос её по детски дрогнул. — Послушнее немецкой овчарки, — Свен подмигнул, но его взгляд упёрся в фотографию над одной из полок: девушка в платье с васильками улыбалась сквозь прошедшую через всю карточку трещину. — Если знать команды. Идём дальше.       Минуя уже знакомый девушкам гальюн, от которого всё ещё несло морской солью с романтическими иллюзиями новичков, и жилой отсек младших офицеров — царство потертых мундиров, пустых бутылок под койками и фотокарточек с полуодетыми красотками, — «экскурсия» добралась до радиорубки. Половица негромко скрипнула, словно возмущаясь вторжением, и взору открылась картина, достойная кисти декадентского художника: фельдфебель Венц, развалившись на стуле, как римский патриций на пиру, листал журнал с обложкой, с полуголой девицей, кричавшей всеми оттенками красного. Ноги его, обутые в ботинки с отбитыми каблуками, красовались на столе рядом с «Энигмой», будто два неприличных памятника беспечности. — Капитан, видимо, коллекционирует живые парадоксы, раз позволяет тебе околачиваться здесь, — процедил Свен, чьё лицо исказилось, будто он глотнул нашатыря вместо воздуха. — О, мой дорогой педант! — Венц швырнул журнал в угол тесной каморки, где тот приземлился с выразительным шлёпком. — Без меня ты бы уже месяц назад умер от тоски, как кактус в бюро похоронных услуг. Неужели думаешь, что твои уроки светских манер заменят девчонкам пульс жизни? — Он погладил «Энигму», словно кота, готового выпустить когти, и заиграл на её клавишах похабный мотивчик из кабаре. — Слышишь? Моя версия «Лунной сонаты». Бетховен бы заплакал. Или повесился. Свен, стиснув зубы, лишь закатил глаза и ткнул пальцем в соседний пустующий стул за перегородкой, рядом с массивным лимбом на 360 градусов, круглой рукояткой и наушниками: — Пост акустика. Здесь мы слушаем, как англичане воспевают туман, а янки — свои жвачки с бейсболом… — …а немцы? — перебила Эльза, не расцепляя сложенных на груди рук. — А немцы, мышка, — Венц приподнял бровь, высунувшись из радиорубки, — молчат! Молчат тишину, которая звенит в ушах врага громче всех ваших «ах» и «ох». Представь: ты в темноте, а вокруг… — он нахлобучил на Анну наушники и резко повернул рычажок. В голове Анны раздались странные звуки, напоминающие больше чавканье, нежели что-то похожее на шум двигателя. — Это эсминец?! — Анна вцепилась в наушники, глаза её стали размером с иллюминаторы. — Нет, золотце, — Венц склонил голову, изображая трагического актёра. — Это твой сердечный ритм. Видишь, как он учащается при моём присутствии? — он забрал у закатившей глаза девушки наушники и снова усмехнулся: — Я же говорил — тишина убивает. — Вообще-то, здесь должны работать двое… — начал Свен, глядя в потолок, будто взывая ко всем святым мореплавателям. — …но боги, увы, вышли на перекур! — Венц плюхнулся обратно на стул в радиорубке, расставив руки, как мессия, и чуть не снёс со стола кружку с кофе десятидневной выдержки. — А пока — я ваш пастырь, дирижёр эфира и единственный человек, знающий, как отличить морзянку от икоты того сопляка на мостике! — Пойдемте. Пока его искрометный юмор окончательно не задавил нас. — Ах, если б ваша серьёзность была валютой... — Он снова щёлкнул клавишей "Энигмы": — Мемуары назову: «Как я выжил, пока Свен учил зеркало улыбаться».

***

      Центральный пост. Кристофф, будто вытесанный из айсберга, стоял у штурманского стола изучая Эрендельские фьорды. Когда Свен с девушками вошли, он не поднял головы, но тень улыбки мелькнула в уголках губ. Створки рубочного люка были распахнуты, впуская столб свежего воздуха и света, в котором плясали пылинки. — Капитан! — Свен щелкнул каблуками. Улыбнувшись Кристофф просто кивнул: — Продолжайте. — Здесь он… — палец Свена указал на Кристоффа. — …превращается в циклопа, — матрос оперся рукой на зенитный перископ. — Один глаз видит всё…, — кивок на перископ, — другой... — он внезапно накрыл свой глаз ладонью, — ...ничего.       Эльза обернулась, услышав скрип вращаемого Анной штурвала. Стрелка глубиномера дёрнулась, показывая «0» — лодка, как довольный кит, покачивалась на поверхности. — Начнем с лёгких, — Свен махнул рукой в сторону вентилей балластных цистерн. — Когда капитан кричит «Tauch!», мы крутим эти вентили, открываем клапаны цистерн и вдыхаем воду. — Его рука легла на красную рукоять клапана. — Двести тонн воды за тридцать секунд — быстрее, чем вы успеете перекреститься. Анна ткнула карандашом в лабиринт труб на потолке: — А всплываем? — Выдыхаем! — Матрос рванул маховик, и шипящий воздух ударил по барабанным перепонкам. — Только вместо шампанского — обломки конвоя и крики чаек. А иногда... — он прищурился, глядя на Эльзу, — ...огни Ливерпуля на горизонте.       Эльза смахнула каплю пота, скатившуюся по виску. Влажность в девяносто процентов превращала кожу в пергамент. — Здесь, фройляйн, ваша линия жизни. — Свен пнул ногой помпу осушения. — Если воды в отсеке станет больше чем положено — крутите эту рукоять до кровавых мозолей. А это... — он провел пальцем по стеклу эхолота, — ...глаз, видящий дно. Анна торопливо записывала в блокнот, её карандаш выводил: «Помпа — сердце, эхолот — глаза». Эльза же стояла, будто статуя, её взгляд уткнулся в переборку, за которой начинался страх.  — Дальше.        Пролезть через люк — словно родиться заново. Теснота, запах немытого тела и прогорклого жира. Свен, протискиваясь между койками, жестикулировал, рассказывая о распорядке, но Эльза его не слышала. События недавних дней, когда сёстры еще были пленницами, угнанными насильно на лодку, всплыли в памяти стоило им перешагнуть из центрального в жилой отсек для матросов. Перед глазами снова встал лишь ужас. В памяти всплывали кадры, как кинопленка: дождь, хлеставший по стальной палубе и мостику, крики матросов, оружие и смерть. Руки, впившиеся в её плечи.  «Шагай, шлюха!» — голос Ханса, хриплый от шнапса, когда он с силой пихал её заставляя идти. — Эльза? Ты в порядке? — Анна сжала её руку, словно пытаясь удержать на краю пропасти. — Да… просто душно, — соврала она, глотая ком в горле. — Наше «кафе», — Свен пнул ногой массивную плиту с пятнами столетнего нагара, протиснувшись в самый узкий камбуз на свете, который только видела Анна. — Завтрак — в пять, обед — как получится, ужин... — он взглянул на одиноко брошенные кастрюльки со вчерашним варевом, от которого инстинктивно начинались рвотные рефлексы, — ...когда выживем. Да, надо бы тут прибраться.  Эльза не слушала. Её воспоминания снова не отпускали её. Герхард держит нож у её горла, пока Анну, с криками волокут на корму. В жуткой тесноте, Кристофф проливает первую кровь. Потом стрельба. Выстрелы, крики, кровь, брызнувшая на переборку. Ужас и страх. В отсек вернулись матросы, чуть не сбив её с ног. А с ними окровавленный Ханс. Его свитер побагровел алым, а в глазах ярость.  — Erschieß sie! — раздается приговор из его уст, а рука, вся в крови, указывает прямо на неё, но к исполнению его приказ привести не суждено. Автоматная очередь в упор сносит капитана Ханса и его подручных, пригвоздив пулями к металлической двери переборки. А сзади Свен. Испуганный взгляд, и дымящийся ствол автомата в его руках. — Эльза? — Анна снова потревожила её оцепенение. Беспокойный взгляд младшей сестры молчаливо носился по бледному лицу девушки. — Всё хорошо. — соврала девушка, потянув большими пальцами рукава свитера и шагнула следом обойдя сестру едва не задев плечом. — Машинный отсек. — Перешел на крик Свен, ибо по другому его было не услышать. Жара стояла как в кузнечных цехах. Температура 55°C превращала воздух в сироп. Фолькер, в одной лишь майке, колдовал над дизелем, чьи поршни ходили ходуном, будто сердце гигантского робота. — Эй Фолькер, у нас всё смазано? — механик, нехотя повернул голову и легонько улыбнувшись девушкам, вернулся к дизелю — Как видите, Фолькеру приятнее общество пердящих моторов, чем милых дам.  Матрос, услышав, обернулся и плюнул на раскаленный коллектор. Слюна с шипом испарилась. — А это наш старый «MAN», — Свен похлопал по вибрирующему металлу. — 1400 лошадей, 6 цилиндров, аппетит — 800 литров солярки в час. Гремит, воняет, но если погладить против шерсти... — Он резко дернул рычаг подачи топлива, и мотор завыл на тон ниже. — ...становится шептуном. — Шептуном? — Анна перекрикивала грохот, записывая: «Дизель — зверь, любит ласку». — Да. Но это только на поверхности. Когда ныряем... — Свен махнул рукой приглашая следовать за ним в следующий отсек. —… включаются электромоторы!  Зайдя в отсек, матрос хлопнул ладонью по огромным цилиндрам с рычагами. Лодка будет тише, а мы живее. Здесь уже воспоминания катком прошлись и по Анне. Хотя девушка старалась максимально скрыть это, но при виде кормового торпедного аппарата, в который всего пару дней назад её пытался засунуть Ханс, девушке стало, равно как и Эльзе не по себе. — Вот и всё, — Свен швырнул гаечный ключ в ведро. Звон эхом пронесся по отсекам. — Запомните: техника любит три «М» — масло, матерщину и молоток. А люди здесь… — он посмотрел на Эльзу, — …выживают, пока помнят, зачем дышат.       Свен замолчал, его шутка повисла в воздухе, как дым от недокуренной сигареты. Губы Анны сжались в тонкую нить, а Эльза уставилась в ржавый шов переборки, будто надеясь раствориться в его изъеденной коррозией паутине. Даже фонарь над головой мерцал предательски, бросая на их лица мертвенно-зеленые блики — казалось, сама лодка насмехалась над его попыткой разрядить обстановку. — Ладно, — он резко провел ладонью по куртке, счищая несуществующую пыль с облезлых пуговиц. Идёмте. Расскажу более конкретнее что вы должны будете делать, когда снова будет тревога.

***

«26 мая 1940 года.»       Сегодня утром Свен выдал нам «сюрприз» — консервированную капусту, которая пахла, как будто её мариновали в трюме старого траулера. Эльза, сидя на краю койки, разглядывала зелёные липкие комья на вилке и шептала: «Они шевелятся». Я засмеялась, но потом заметила, как по её щеке скатилась слеза и упала прямо в миску. Капли смешались с рассолом, будто море пробралось даже в наши тарелки. С этим надо было что-то делать.       Кристофф сегодня снова стоял у перископа. Я видела, как его тень падала на карту — длинная и острая, как клинок. Когда я проходила мимо, он обернулся, и на миг мне показалось, что его глаза ищут не вражеские корабли, а что-то во мне.        Фолькер постоянно что-то пытается починить. Его руки, постоянно чёрные от мазута, и копоти. Зато мы все точно знаем, что на него можно положиться. Хотя сломанный электромотор всё также ему сопротивляется. Я спросила, верит ли он, что мы вернёмся. Он лишь ткнул гаечным ключом в потолок: «Если эта банка не лопнет, то может, и выплывем». Очень напомнил нашего дворцового управителя Иена. Такой же простой и такой же мастер на все руки. Надеюсь с ним всё хорошо.       Эльза плохо спит. Сегодня ночью проснулась от её крика. Она металась в постели, бормоча: «Не открывай люк! Они войдут!» Пришлось разбудить — она вцепилась в мои руки так, будто я была якорем в шторм. Сказала, что видела Ханса. Его тень будто прилипла к переборке, и ржавая вода сочится из пулевых ран. «Он хочет забрать нас с собой», — прошептала. Венц, конечно, подслушал. Сказал, что призраков не бывает — только галлюцинации от тухлой капусты. На удивление это подействовало.       А потом… Мы чуть-было с ума не сошли, когда на всей лодке внезапно погас свет. Все бросились к постам, но Кристофф крикнул: «Не двигаться!» Оказалось, перегорела проводка. Фолькер и Свен ползали около неё, как сапёры по минному полю, а я держала фонарь, чувствуя, как дрожит луч света. Когда починили, Венц выдал: «Ну, рыжая, теперь ты наш маяк. Только не свети гестаповцам, а то взорвемся раньше времени».       Но самое странное — после всего этого Кристофф подошёл ко мне. Не сказал ни слова, просто протянул мою заколку, которую я потеряла утром. Его пальцы коснулись ладони — холодные, как металл, но в глазах… Будто вспыхнул тот самый маяк. Я хотела спросить его об этом, но он уже ушёл, растворившись в рубочном люке. Эльза говорит, что я глупа. Что он играет в спасителя, чтобы потом сдать нас гестапо. Но почему тогда, когда он смотрит на меня, я чувствую, будто дышу не ржавым воздухом, а ветром с тех сосен, что пахли у нас дома? P. S. Венц подбросил в мой дневник записку: «Если я сдохну первым — обещай, что опишешь мой героизм. А лучше — мою улыбку». Сожгла. Но почему-то запомнила каждое слово…»       Тусклый свет старой лампы под потолком лениво раскачивался, отбрасывая тени по тесной кают-компании. Металлические стены дышали сталью и солью, в воздухе висел запах старого масла, мокрых сапог и дешёвого кофе. Где-то за переборкой, в радиорубке, трещал динамик. Ленивая мелодия джаза расползалась по отсекам, как дым. Тёплая, неживая, оторванная от реальности. Здесь, на глубине, музыка звучала особенно чуждо — словно призрачный отголосок мира, который они давно оставили на поверхности. Все собрались в офицерской кают-компании за небольшим деревянным столом, который был скромно, по-военному накрыт к обеду. Кристофф быстро прикончивший свою порцию, сложив руки на груди, тихо дремал, опускаясь лицом в ворот расстёгнутого свитера. Венц, развалясь на табурете, дирижировал ржавой ложкой в такт саксофону — его тень плясала на переборке, словно демон на шабаше. — Спорю, если мы будем слушать это ещё минут десять, кто-то точно спустит шлюпку и сбежит. Фолькер, ковыряясь в своей порции картошки, не отрывая взгляда от тарелки, буркнул: — Если найдёшь шлюпку на подлодке — я сам грести начну. — А надувные на что? Свен усмехнулся уголком губ, намазывая густую коричневую массу на сухарь: — Грести языком — твой талант. Воздух экономил бы, для всех полезнее бы было. Анна, сидевшая ближе к Эльзе, откинулась на деревянную спинку перегородки, делая вид, что старается не подавиться очередной порцией пресного картофеля. Но на самом деле её взгляд всё время соскальзывал на сестру. Эльза сидела неподвижно, как статуя, но было заметно, что она чувствовала себя гораздо спокойнее. — Слушай, святоша! — Венц приложил руку к сердцу. — Ты бы и в аду умудрялся читать проповеди. «Не кради, не убивай, не пей из моей кружки». Я кстати всё еще жду момента, когда мы наконец-то всем дружным экипажем отбросим коньки от твоей стряпни. Эльза, молчаливо наблюдавшая за всем этим, лениво отодвинула от себя тарелку. — Дай мне завтра камбуз. — сказала она Свену так тихо, что джаз едва не заглушил слова. — Научу тебя... не убивать еду. Тишина упала внезапно, будто лодка провалилась в бездну. Даже динамик с нотами джаза казалось затих на общем фоне. От услышанного Анна внезапно перестала жевать, вместе с остальными уставившись на Эльзу. Свен приподнял бровь, заинтригованный, как кот у мышиной норы. — Мышка решила сменить профессию? — первым оправился радист, разливая по кружкам жидкость, похожую на отработанное масло. — Значит завтра нас ждёт... что? Суп без гарни из солярки? Или может, — он театрально прищурился, — секретное оружие: штрудель из спасательных жилетов?       Эльза не ответила. Её ноготь царапал сталь стола, оставляя тонкую бороздку — как шрам на обшивке. Свен кивнул, и в его обычно каменном взгляде мелькнуло нечто человеческое: — Попробуем. — Он аккуратно вытер ложку об рукав, будто готовясь к священнодействию. — Но предупреждаю: плита там злее глубинных бомб. — Не знала, что ты умеешь готовить. — улыбнувшись проговорила Анна, не сводя глаз с сестры. Та ответила ей лишь молчаливой улыбкой.       Из репродуктора выползла мелодия «Лили Марлен», искажённая помехами до неузнаваемости. Скрипки звучали как крики чаек, а голос певицы тонул в статике, будто её тянули ко дну. Кристофф, молча сидевший в углу, вдруг поднял голову. Его пальцы в тесной хватке, разжались на секунду. — Анна поймала взгляд, промелькнувший между ними, как искра в темноте, тут же поспешив отвести его обратно к сестре. «Она держится.» — подумала Анна. — «Всё будет хорошо».       Чтобы как-то заполнить эту гнетущую пустоту, Анна вслух, стараясь сделать голос бодрым, сказала: — Когда всё закончится, построим дом на скале. С видом на море. И никакого оружия. Только чайки и ветер. — И без этой тухлой музыки, — подхватил Венц, ухмыляясь. — Устроим конкурс: кто проживёт дольше без проклятого радио. Фолькер отозвался, не поднимая головы: — Я ставлю на себя. Я без музыки родился. Анна усмехнулась, но улыбка тут же потухла, стоило ей мельком взглянуть на Эльзу. Она не реагировала.       Внезапно эфир захрипел, мелодия рухнула, словно её перерезали ножом. Джазовые ритмы прервали громкие, величественные фанфары, а после из динамика вырвался чужой, возбуждённый голос диктора: «Срочные сводки! Сегодня, двадцать шестого мая! Войска нашего великого фюрера продолжили давление на периметр обороны Дюнкерка. Англо-французские силы несут катастрофические потери! Более двадцати тысяч пленных! Союзники скоро будут разбиты!» Отсек словно задрожал. Не от слов диктора — от того, как замерли люди за столом. Кристофф поднял голову, вытирая лицо ладонью. Его глаза были тусклы, как сталь на старом ноже. Фолькер медленно положил ложку на стол. Его рука дрожала. Свен тяжело выдохнул, глядя в пустоту. Венц фальшиво рассмеялся: — Ну что, герры, вперёд, к победе! Больше трупов для музея славы! Анна замерла, вцепившись в край стола. А рядом с ней Эльза словно съежилась — незаметно, почти незримо. Было видно, что напористый голос из радио ужасно действовал на неё. Диктор тем временем продолжал: «На северном фронте в ходе операции «Везерюбунг» наши войска уже заняли Осло, Берген, Ставангер, Тронхейм и другие важные города! Германские войска ведут победоносные уличные бои за Нарвик! Силы Люфтваффе и Кригсмарине активно поддерживают действия Вермахта с неба и моря. Скоро Норвегия капитулирует! Наши знамёна развеваются над арктическими портами! Путь на север открыт!»       Анна почувствовала, как кровь ушла из лица. Впервые за долгое время она смогла услышать хоть что-то о родных берегах. И хотя в сводках диктора не было ни слова об Эренделле, тревожное чувство подкатывало с новой силой. — Осло... — выдохнула она. — Это совсем рядом с Эренделлом... Эльза едва слышно прошептала: — Они идут за нами... Венц перестал улыбаться. Его лицо стало каменным. Фолькер глухо пробормотал: — Они идут за всеми. За теми, кто ещё не сгорел. Голос из динамика лился дальше: «Скоро весь мир склонится перед новой Европой! Великой Германией!» Эльза дёрнулась, пытаясь вскочить, но Кристофф, словно оживший бастион, неосознанно перекрыл ей путь, когда потянулся за кружкой. Его локоть мягко упёрся в её плечо — случайно, но этого хватило, чтобы пригвоздить её к месту. Все инстинктивно вздрогнули. Анна тут же подхватилась следом, обхватив её за плечи: — Эльза... Всё хорошо. Мы здесь. Они нас не достанут. Я тебе обещаю. Эльза дрожала. В её глазах плескался ужас — не ярость, не злость, а страх, старый, древний, как инстинкт. — Они сожгут Эренделл, как они сжигают всё, — прошептала она.       Фолькер отвёл взгляд. Его губы сжались в тонкую, бледную линию. Свен тихо, почти не слышно сказал: — Если бы это хоть что-то стоило... хоть одну жизнь. — Выключи, — прошипел Кристофф, глядя на Венца. Его голос напоминал скрежет якорной цепи. Венц, обычно едкий, на этот раз молча подчинился. Щелчок. Тишина. Только приглушённый скрежет металла, словно сама лодка стонала под тяжестью слов, которые не следовало слышать. Кристофф провёл рукой по лицу, оставляя на коже красные следы усталости. Его голос, когда он заговорил, был сиплым: — Мы больше не для них. Мы сами по себе. — Идём, Эльза. Тебе нужно прилечь. Анна помогла сестре выбраться из-за стола и осторожно повела её к её полке, шёпотом что-то говоря ей на ухо, уводя её прочь от возможных обсуждений.       Лишь когда фигуры девушек растворились в узком коридоре, Свен уставился в мёртвый динамик, сжав кулаки так сильно, что побелели костяшки. — И всё-таки, — хрипло сказал он, — лучше уж тут, чем с этими «победителями» там. Фолькер тяжело вздохнул, продолжая чистить ножом апельсин. — Они не победили, — сказал он глухо будто знал нечто большее, чем было сказано в радиосводке.

***

      После того вечера, когда Эльза взяла на себя камбуз, жизнь на лодке будто сменила тональность. Еда стала сносной, а иногда даже напоминала о доме: в рассоле плавали ароматные травы, хлеб стали слегка подрумянивать на раскалённой плите, а картошка больше не была похожа на строительную смесь. Даже Венц, циник с ядовитым языком, капитулировал после третьей порции супа, бросив через стол: — Готов обменять орден «Железного креста» на твой рецепт, Mäuschen. Эльза отвечала на комплименты молчаливыми кивками, лишь изредка поправляя Свена: — Морковь режут тоньше — так сладость раскрывается. — Матрос, склонившись над разделочной доской, внимал ей как оракулу. Остальные всё чаще заглядывали на камбуз — то под предлогом помочь, то просто чтобы послушать, как в кастрюле тихо булькает вода.       Анна улыбалась, наблюдая за тем, как сестра возвращает себе контроль над этим крошечным миром — кастрюля за кастрюлей, ложка за ложкой. Повседневность заполняла пространство: Венц рассказывал безумные истории о своих разлиных путешествиях, которые порой отзывались такой бредятиной, что поверил бы в неё разве что сумасшедший. Фолькер предпочитал его болтовне заботу о механизмах подлодки и двигателей, напевая под нос песню про Рейн — мотив звучал так, будто его высекали зубилом по металлу. Олаф, окрепший и уверенный, ловко управлялся с приборами, а его смех, редкий и глуховатый, стал появляться чаще. И среди всего этого Анна начала чувствовать странное, почти забытое чувство... чувство жизни.       Поздно вечером, когда почти весь экипаж уже спал, Анна выбралась наверх. Холодный воздух обрушился на неё, остро пахнув солью и металлом. Туман висел над водой тугими полотнами, скрадывая границы между морем и небом. Подлодка, словно древний зверь, скользила в этой пустоте, разрывая, значительно, увеличивающиеся в размерах, волны Атлантики. На мостике стояли Олаф и Фолькер. Старый механик облокотился на перегородку, сигарета в уголке его рта едва теплилась в темноте. Анна нерешительно подошла. Ей хотелось говорить о чём угодно, лишь бы не слышать, как в голове вновь и вновь прокручиваются слова из радио. — Можно? — спросила она тихо. — В море всем можно, — буркнул Фолькер, но в голосе его не было ни злости, ни раздражения. Она встала рядом, вдыхая тяжёлый воздух. — Свежеповато будет для одного свитерка. Вы бы оделись. — голос механика растворился на ветру, но Анна лишь сильнее укутала ладони в рукава подтверждая его правоту. — Вы женаты, Эрих? — спросила она, больше для того, чтобы заполнить тишину. Фолькер медленно вынул из кармана бумажник, откуда достал старую фотографию и протянул её ей. На снимке — двое детей. Мальчишка с задорной улыбкой и девочка, судя по всему, младшая, крепко обнимавшая плюшевого медведя. — Славные сорванцы. Они… — Анна замерла, боясь сказать лишнее. Фолькер кивнул, выпуская струйку дыма. — Может быть. Может, нет. Война... она как туман. Заблудишься — и всё, никто не найдёт. Анна подержала фото чуть дольше, чем следовало бы, и аккуратно вернула его. — Они будут ждать, — твёрдо сказала она. Фолькер усмехнулся краешком губ, но промолчал. Они стояли так долго — просто дышали холодным воздухом, слушали, как глухо поскрипывает корпус под ногами. Наконец Анна подняла голову. — А вы? — спросил он вдруг, косясь на неё. — Так странно осознавать, что вы, обе, из королевской семьи и сейчас здесь с нами. Анна покачала головой, чувствуя, как в горле встаёт ком. — Мой дом там же, где её. — кивнула она вниз, туда, где в каюте оставалась Эльза. — Я не знаю, живы ли еще родители, но в глубине души уверена, что это так. Они замолчали. Сигарета догорела до фильтра, но Фолькер не заметил, пока пепел не обжёг пальцы. — Надежда — она как пресная вода, — внезапно произнёс он, швыряя окурок в волны. — Кончается — начинаешь пить солёную. И притворяешься, что не тошнит.

***

      Внизу, в красноте ночной подсветки, Кристофф в сотый раз склонился над картами в поисках более оптимального маршрута. Отметка лодки чёрным грифелем застыла на подходе к Оркнейским островам, готовясь поползти севернее по начертанной траектории. Анна, притаившаяся у лестницы, наблюдала, как тень капитана — гигантский спрут — поглощала переборку, щупальца теней цеплялись за ржавые трубы.  — Страшно спать? — его голос прозвучал неожиданно, без предисловий. — Страшнее — проснуться и понять, что это последний рассвет, — Она присела на край стола, задев растрепанный журнал. На развороте мелькнули «А.Р.» — её инициалы, втиснутые между координатами и сухими пометками о давлении забортной воды. Кристофф отложил карандаш. В его глазах, обычно замкнутых как иллюминаторы, вспыхнуло что-то человеческое. — Ты не сломалась. Даже когда… — Сломалась, — перебила Анна. — Просто собрала осколки иначе. Как витраж. Она посмотрела на него, всматриваясь в лицо, на котором усталость смешалась с каким-то странным внутренним светом. — Твой дневник… — он замялся, вертя в пальцах циркуль-разделитель. — Полон глупостей, — она щёлкнула страницами, где между строк о сменах вахт цвели карандашные зарисовки всего и вся. — Полон жизни, — поправил он. — Мы здесь… — жест к переборкам, — … давно забыли, как это.       Он указал на раскрытые страницы судового журнала, где лишь обрывками ёмких фраз с привязкой ко времени описывалось происходящее вокруг. А точнее абсолютное ничего. Тишина обволакивала их, как маслянистая плёнка на воде. Где-то капнуло, эхо раскатилось по трубам. Анна прислушалась — лодка гудела на низкой ноте, словно мурлыкала. Кристофф молчал, его пальцы замерли над картой. Воздух между ними сгустился, будто зарядился статикой перед грозой. Анна невольно приблизилась, её рука легла на край стола так близко к его руке, что она чувствовала исходящее от него тепло. — Ты… — он начал, но голос сорвался, превратившись в шёпот. — Я что? — она наклонилась ближе, ловя его взгляд, который метнулся в сторону, словно воришка пойманный на краже. Лейтенант резко выпрямился, отбрасывая тень на стену. Его дыхание участилось, но он сделал шаг назад, будто отталкивая невидимую преграду. — Ты не должна… — он сглотнул, поправляя фуражку с нервным щелчком. — Здесь. Со мной. — А где же мне быть? — её голос прозвучал с наивной усмешкой. — На палубе, где Венц сочиняет анекдоты про мои веснушки? Или на кухню к сестре меня сошлешь? Он повернулся, и в его глазах вспыхнуло что-то дикое, неконтролируемое — как огонь в трюме. Рука дрогнула, он не знал куда ему деться от взгляда её зеленых глаз, а слова предательски закончились в самый ответственный момент, что конечно от неё не ускользнуло. — Я пойду… — тихо произнесла она, оттолкнувшись поясницей от края стола. Кристофф кивнул, и его взгляд следил за её движением. Анна направилась к переборке на нос, но перед раскрытым круглым люком, замерла, обернувшись. Свет красного освещения выхватил из полумрака рыжие пряди, торчащие из-под вязаной шапки поджигая их еще сильнее. — Мне кажется, я бы могла справится с ролью старпома. Когда чуть-чуть понатаскаешь. — хихикнула она, скрывшись за переборкой, ведущей на нос, не дав лейтенанту даже возразить и оставляя его наедине со странным желанием запустить в неё чем-нибудь потяжелее. Например подушкой. 28 мая 1940 года       «Каждое утро здесь похоже на предыдущее. Те же узкие коридоры, тот же холодный воздух, пахнущий соляркой и железом, те же лица, с каждым днём всё более уставшие, но упрямые.       И всё-таки мы меняемся. Эльза своим терпением вернула на лодку нечто большее, чем просто еду: тепло. Суп с травами из запасов Ханса, тёплый хлеб, шутки на камбузе — всё это стало нашим ежедневным спасением от безликой, серой пустоты вокруг. Даже Венц, всегда насмешливый, стал шутить мягче. Олаф улыбается чаще. А Фолькер бурчит, но следит за каждым из нас с каким-то тяжёлым отеческим вниманием. Всё это странно напоминает жизнь... ту, которую мы оставили далеко за кормой.       Иногда мне кажется, что наша лодка — последний уцелевший остров в этом море войны. Маленький, хрупкий, но живой. Кристофф… Я учусь читать его тишину, как карту — по мельчайшим знакам. Его молчание больше не кажется мне холодным. Оно скорее похоже на тяжёлое ожидание: словно что-то важное рвётся наружу, но должно остаться внутри до поры. Его взгляд иногда говорит больше, чем слова. И в такие минуты мне хочется верить, что у нас есть шанс. И у него. И у всех нас.       Я пишу в этом дневнике, как будто стараюсь не дать себе исчезнуть вместе с этим миром из солёной воды и стали. Пишу урывками, между вахтами, когда пальцы дрожат от холода, а сердце — от страха.  Сегодня утром туман висит особенно густо.       Лодка гудит в глубине, словно зверь, затаившийся в засаде. Свен говорит, что к северу может начаться шторм, но пока море слишком спокойно, и от этого ещё тревожнее. Мне хочется верить, что впереди ждёт не только холод и серый горизонт. Что за ними — всё ещё есть место для света. И для нас. И всё же, чем ближе мы к Оркнеям, тем сильнее ощущение, будто...» — Капитана на мостик!       Анна вздрогнула, вслушиваясь в гулкий отголосок команды, прокатившийся по узким проходам лодки. Карандаш выскользнул из её пальцев, перекатился по тонкому матрасу и упал на металлический пол с коротким щелчком. Она замерла на своей койке, и несколько секунд прислушивалась, похолодевшими руками захлопнула дневник, пряча его под подушку, разогнулась и, натягивая куртку на плечи кинулась к лестнице, откуда уже доносились тяжёлые, торопливые шаги.