Пираты Северных морей

— Шлюпка по правому борту! Голос Олафа прорвался сквозь утро, как ржавый гвоздь сквозь парусину. Хриплый, пропитанный солью и страхом, он повис в воздухе, заставив даже туман сжаться от резкости. Капли с его промокшей пилотки упали на стекло компаса, разбиваясь на сотни радужных осколков — крошечные миражи в царстве свинцовой мглы. Кристофф ворвался на мостик, машинально вдавливая фуражку на лоб — жест, отточенный до автоматизма, словно этим движением он мог пришпилить к реальности расползающийся мир. Его тень — длинная, изломанная — накрыла Венца, вцепившегося в бинокль так, будто это был спасательный круг, брошенный в океан безумия. Свен, безмолвный как призрак, уже стоял у зенитки, его пальцы сжимали рукоять наводки с такой силой, что суставы побелели, будто кости вот-вот прорвут кожу. Анна втиснулась между ними, вцепившись в обледеневший поручень. Её рыжие волосы бились на ветру, как окровавленные знамёна, бросившие вызов ледяному безмолвию. — Что там? — выдохнула она, но вопрос растворился в вой ветра, смешавшись со скрежетом антенн. — Обе машины стоп! — Кристофф бросил вниз команду, как нож в стену. Лодка замерла, подчиняясь, но в её стальном нутре что-то застонало — протяжно, словно пробуждаясь от векового сна. Волны шлёпали по борту, как плоские ладони мертвецов, а из тумана, медленно и неотвратимо, выползла шлюпка. Облупившаяся краска, расщеплённые вёсла, силуэты — не люди, а тени, выплеснутые океанской тошнотой на поверхность. Руки, больше похожие на корни вырванных деревьев, цеплялись за борт. Голоса плыли над водой, обрывочные, хриплые, как предсмертный хрип: — Hey! Herr Captain! On the boat! Help! For God's sake! Help us! — Форма флота. Без оружия, на первый взгляд. — Свен выдавил из себя, словно пережёвывал сухарь. Его взгляд уткнулся в замок пулемёта, где уже был заряжен магазин с патронами — пластмассовый коробок со смертью. — Венц, взгляни. — Кристофф передал фельдфебелю бинокль. Радист прищурился в окуляры, его рот скривился в ленивой полуулыбке. — Ага. Синие мундиры, вежливые жесты, умоляющие глаза. Чистая школа ВМФ Его Величества. Очаровательны, как всегда. Прямо как на параде в Портсмуте. Только слегка… подмоченные. Он передал бинокль Кристоффу, пальцы на мгновение сцепились в борьбе за металл. Тот поднёс линзы к глазам. Лица британцев всплыли из дымки — потрескавшиеся губы, глаза, полные немого ужаса. Юнга, не старше восемнадцати, прижимал к груди окровавленный бинт, другой, чуть седой, с лицом, изъеденным морщинами, крестился, шепча что-то в кулак. — Они нас заметили, — сказал Кристофф возвращая себе наблюдательное приспособление. — Что они говорят, капитан?  На шлюпке стали видны очертания размахивающих руками нескольких человек пытающихся привлечь внимание экипажа подлодки. — Они умоляют принять их. — оторвав взгляд от бинокля констатировал Кристофф. Шлюпка дрейфовала примерно в двухстах метрах. Над морем висел туман, солнце еще не пробилось сквозь белёсую мглу. Из лодки действительно раздавались крики — выцветшие, хриплые, но понятные:  «Help! For God’s sake! Help us!» Кристофф не отвечал. Он смотрел на шлюпку, а в голове всплывали обрывки: их лодка, захваченная толпой чужих голосов; руки, сжимающие горло Свена; Анна, прижатая к переборке… Или — вспышка сигнальной ракеты, рёв эсминцев, глухие удары глубинных бомб, сталь, скручивающаяся как бумага. Анна опустила бинокль. — Мы не можем оставить их. — Почему нет? — весело поинтересовался Венц, словно в разговоре за столом. — Это не приказ свыше. У нас даже этого самого «свыше» нет. — Это люди. — Это двадцать британских матросов, — уточнил Венц. — Семь волков против двадцати овец. Математика, золотце. Овцы сожрут волков вместе с костями. Или ты всерьёз думаешь, что если мы поднимем их на борт, они отдадут честь и займутся уборкой кают?  Свен молчал, но подбородок его нервно подрагивал. Венц тем временем отвернулся от возмущенной девушки и снова вгляделся в бинокль. Поправив черную фуражку с орлом на тулье он удивительно спокойным тоном продолжил: — Нас семеро, их двадцать, а то и более. Если они вооружены — мы мертвы. Да даже если и нет — все равно. Если поднимем их на борт — они возьмут лодку под контроль. Они голодные, злые, и считают нас фрицами. Если отпустим — рано или поздно их найдут, и они с радостью сообщат наши координаты. И это они еще не знают что на борту у нас есть "Энигма". Единственное безопасное решение — не поднимать. И больше — чтобы не кричали.  Венц стоял чуть позади Кристоффа, и выронив последнюю фразу он поднял взгляд на затылок капитана, который всё еще изучал внезапных «гостей». Ветер трепал его волосы, глаза не отрывались от дрожащей лодки. Он был бледен. — И что ты предлагаешь? — тихо спросил он. Венц посмотрел на него внимательно. Потом перевел взгляд к поворотной тумбе зенитного орудия. — Лейтенант, стреляй. Один проход, и проблема уходит вместе с пеной. Быстро, чисто, никто не подумает. Анна обернулась к нему резко: — Ты с ума сошёл? — Я, милая фройляйн, очень даже в уме. Просто, в отличие от тебя, я умею считать. Нас — семь. Их — двадцать. Наше добро нам аукнется, вот видишь. Олаф шагнул к Венцу, его лицо напряглось: —Те, кто выжил не враги. Это такие же выжившие. — Если они поднимутся на лодку — врагами они станут очень быстро, — жёстко, чуть ли не в плотную к его лицу, ответил Венц. — Кто-то из них обязательно подумает, что сможет перехватить управление. Или просто сдать нас. А потом уже будет поздно жалеть.  Англичане на шлюпке уже были достаточно близко, чтобы можно было различить лица. Молодые, обветренные, кто-то перевязанный, кто-то даже без частей форменной одежды. Один держал над собой выцветший спасательный круг, другой по-прежнему отчаянно махал руками, выкрикивая что-то. На мостике стояла тишина. Даже Венц замолчал. Кристофф отложил бинокль. Медленно, как будто движение само давалось с трудом, перевёл взгляд на Свена. Глаза их встретились. Свен чуть кивнул. Почти незаметно. Всё было понятно без слов. Анна, словно почувствовав это движение, резко обернулась: — Нет! Кристофф не ответил. Он смотрел на воду, чуть ниже горизонта. — Нет! — повторила она, уже громче. — Кристофф, они безоружны! Он поднял глаза. Усталые и тусклые. — Анна, из-за них мы погибнем. — позабыв про любые остроты попытался вразумить девушку Венц. Свен уже подошёл к зенитному пулемёту. Руки его двигались по механизму спокойно, как будто он просто собирался почистить орудие, как будто это был просто ещё один день службы. Но губы были плотно сжаты, и лицо каменное. Анна шагнула к нему, встав почти напротив широкого дула и почти выкрикнула: — Свен, пожалуйста! Это не битва! Это не война! Это… это просто люди! Свен отвернулся, избегая встречи с её взглядом. Лишь резкий вздёрнутый подбородок выдал едва сдерживаемый трепет — словно невидимая нить дергала его за челюсть, заставляя кивнуть. Он слышал. Понимал. Но пальцы уже впились в рукоять наводки, будто приросли к металлу, став его продолжением. Кристофф выдохнул так, будто выжимал из лёгких последний глоток воздуха. Его глаза метались между шлюпкой — жалким пятном на свинцовой воде — и Анной, застывшей словно белая свеча посреди адского круговорота. Что-то треснуло внутри него с хрустом ломающегося ребра: обломки совести, долга, страха застряли в горле колючим комом. Но губы сомкнулись плотнее, чем рубочный люк при погружении.       Англичане кричали. Голоса их слились в единый вопль — первобытный, животный, пронизывающий туман. Они не знали, что отсчитывают свои последние секунды под мерный скрежет поворотного механизма. Пулемёт вздрогнул, будто пробуждаясь от векового сна, и щель ствола уставилась на шлюпку, как зрачок циклопа. — Нет! — Анна рванулась вперёд, ударившись грудью о ледяной ствол. Ладони прилипли к металлу, словно к айсбергу, обречённому утащить её на дно. — Кристофф, останови его! Это же люди!       Тишина на мостике стала густой, как смола. Даже волны замерли, затаив дыхание. Кристофф стоял, будто распятый на невидимых балках — один взгляд к дрожащей шлюпке, другой к её лицу, искажённому яростью и надеждой. Свен замер у прицела: мушка дрожала на мокром силуэте матроса с перевязанной головой. Олаф, прижавшийся к лееру, сжимал бинокль так, что казалось тот вот-вот переломиться пополам. Только Венц двигаясь — плавно, как тень, — схватил Анну за талию и оторвав от пулемёта с силой развернул её, закрывая своим телом обзор. — Руки прочь, ублюдок! — она вцепилась ему в запястье, оставляя кровавые полосы ногтями, но он лишь скривился, будто отгонял надоедливую муху. — Давай уже, — бросил он через плечо, прижимая Анну к себе так, что её рыжие волосы смешались с чёрным сукном его мундира. — Или ты ждёшь, пока они споют «God Save the King» перед смертью? Кристофф взглянул вниз. На шлюпке матрос, казалось что совсем старик, поднял к небу распятие — золотой блик мелькнул в тумане. — Feuer. Свен стоял у зенитного пулемёта, словно врос в металлический настил. Ветер хлестал по лицу, солёные капли щипали глаза, но он даже не моргал. Его пальцы легли на рукоятки оружия, холодные и влажные. Прицельный механизм тихо щёлкнул, зрачки сузились, сосредоточенные на дрейфующей шлюпке. На лбу выступивший пот смешивался с летящими каплями морской воды впитываемой синей пилоткой. Вся сцена перед ним расплылась, как будто реальность смылась до одной цели — до группы безоружных теней в лодке, до невыносимо громких криков: — Please! We need help! We don’t have a weapon! Он глубоко вдохнул. Один раз. Потом второй. Анна билась в руках Венца, как птица в капкане, но Свен не видел её. Он смотрел в крестовину прицела. Сквозь крики. Сквозь мольбы. Сквозь самого себя. Его лицо было мраморным, как у статуи. Лишь кадык ходил — глотал, будто пробуя на вкус собственную решимость. — Свен, — Анна прошептала, и голос её сломался. — Если ты выстрелишь… ты уже не вернёшься. Никогда.  Он дернул головой — не в знак согласия, и не в отрицание. Просто жест, чтобы стряхнуть с себя её слова, как комья грязи. И только тогда… он нажал. Раздался глухой треск. Очередь рванулась в небо, сминая туман и разрывая утро на клочья. Орудие дернулось вперёд, словно зверь, которому дали волю. Пули с бешеной скоростью вонзались в шлюпку, поднимая фонтанчики воды и дерева. Свен чувствовал каждую отдачу в плечах, каждый выброс гильз, падающих под ноги с металлическим звоном. Мгновение — и тишину смыло. Люди кричали. Не на английском — просто по-человечески. Как животные. Один из моряков взметнулся в воздух, тело его закрутило, как тряпичную куклу. Спасательный круг, который кто-то держал над головой, треснул и полетел в сторону, ударившись о воду с влажным хлопком. Доски шлюпки начали разваливаться, как рёбра старого зверя. Анна закричала. Это не был просто крик. Это был вопль, вырвавшийся из самых глубин заглушаемый лишь слезами отчаяния. Без слов, без формы — крик, от которого дрожат пальцы и рвётся дыхание. Она шагнула вперёд, не думая, что пулемёт всё ещё работает. Но руки Венца вновь удержали её. — Хватит! ХВАТИТ! Пальцы ослабли, и рукоятка спуска вернулась в исходное положение. Очередь закончилась. И наступила звенящая тишина. Волны лениво катались по бортам подлодки, неся с собой щепки, куски мундиров, пустые взгляды. Вдалеке — слабое, еле слышное бульканье: обломки и пожитки англичан устремлялись под воду. Вместе с обломками под толщей воды исчезала и ярость Анны. Лишь почувствовав, что девушка обмякла в его руках, Венц осторожно ослабил хватку отпуская её. Она отступила, спотыкаясь, как будто её ударили в грудь и схватившись за борт мостика, она подняла мокрые глаза. Лицо было белым, будто стерлось. Губы дрожали. Она смотрела на него с ужасом, с болью — но даже не столько на него, сколько в него, в то, что осталось от человека. — Это были... — её голос сорвался, а ноги подкосились, отчего Анна рухнула на колени, — ...просто люди. Свен не ответил. Он просто смотрел на воду. В глазах ничего не отражалось. Кристофф отвернулся. Его губы сжались в тонкую линию. Он приказал. И он не остановил. Туман снова сгустился, словно природа пыталась скрыть то, что только что произошло. Никто не произнёс больше ни слова.       Море словно застыло. Даже ветер, что минуту назад трепал волосы, ослабел, став вялым, как дыхание тяжелораненого. Волны качались медленно, не спеша, и каждый мягкий удар по корпусу подлодки звучал, как укор. Анна всё ещё стояла на коленях, спрятав лицо в ладонях. Плечи её дрожали. Никто не пошёл к ней. Ни Кристофф, ни Олаф, ни Свен. Даже Венц, хмуро вглядываясь в воду, не позволил себе язвительного комментария.  — Всё, — сказал Свен. Глухо. Он отступил от пулемёта, словно от чего-то грязного. Потом медленно посмотрел на руки, будто впервые заметил, какие они стали. Олаф отвернулся к перилам и застыл, вцепившись в холодный металл. Он тяжело дышал, словно пытался что-то сдержать — то ли слова, то ли слёзы. — Мы не могли иначе, — наконец сказал Кристофф. Тихо. Он стоял, не шевелясь, глядя в белёсую пустоту, где ещё недавно была шлюпка. — Мы не могли… — А может могли? — беззлобно, но с горечью неожиданно вставил Олаф. — Просто не захотели. — Еще одно слово, и я вышвырну тебя за борт, — произнёс Венц, глянув на матроса через плечо. — Мы не позволили себе умереть. И не позволили им убить нас, пусть даже их оружием стала жалость. Большего и не требовалось.  Спичка в его руке чиркнула, поджигая очередную сигарету во рту. Кристофф не ответил. Он медленно стянул фуражку, будто она вдруг стала тяжелее. Волосы прилипли ко лбу. Он провёл рукой по лицу, затем снова взглянул на Анну. Та не шевелилась. Просто сидела, как высохшая статуэтка, и только редкие вдохи выдавали, что она ещё жива.  — Отпиши в журнал, — сказал он устало, не глядя на Свена. — «Контакт с неизвестным судном. Контакт утерян». — И всё? — спросил Свен. — Вот так? — А как? — Кристофф повернулся к нему. В его взгляде не было ни злобы, ни силы — только усталость, пронзающая до костей. — Хочешь дать им имена? Молчание. — Я отведу её вниз, — глухо произнёс Олаф. Он осторожно подошёл к Анне, будто боялся её коснуться, но всё же положил руку ей на плечо. — Пойдём… — прошептал он. Она не отреагировала. Он помог ей подняться, и она, как слепая, покорно пошла за ним, шатаясь на каждом шагу. Когда они скрылись в недрах лодки, Венц заговорил вновь: — С ней будет трудно. — Я знаю, — сказал Кристофф. — Она не простит. — Я и не прошу. — Кристофф натянул фуражку, тень козырька скрыла глаза. — Ей нужно выжить. Как и всем нам. Он снова повернулся к морю, вглядываясь в пустоту, будто в глубине волн всё ещё была та шлюпка, и казалось, что всё ещё кричали голоса их голоса. Ведь только казалось?

***

      Тусклый свет лампы, подвешенной на проволоке, дрожал, словно испуганный зверь. Капли конденсата стекали по переборкам, оставляя на ржавой стали следы, похожие на слезы. Отсек младших офицеров — такой же узкий, как и все, но более отдающий комфортом — казался сейчас пещерой, где время застыло. На столе, привинченном к полу, лежали книги. Старые, в потёртом переплёте, с загнутыми углами страниц. Эльза сидела, уткнувшись в одну из них, но глаза её скользили по строкам, не цепляя смысла. Пальцы перелистывали листы механически, будто отмеряя ритм, который должен был заглушить гул в ушах — тот самый гул, что до сих пор оставался с ней с тех пор, как Ханс медленно убивал её изнутри. Со стороны центрального поста послышался скрип люка переборки и вскоре Олаф, поддерживая под руку, чуть ли не волоком привёл Анну к столу, сам замерев на пороге, словно боялся переступить невидимую черту. Девушка шагнула вперёд, спотыкаясь о край стола, и рухнула на койку. Её руки — всё ещё в пятнах соли и пороховой гари — сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Рыжие пряди, выбившиеся из её спартанской прически, слиплись в багровые нити, будто в них запеклась кровь. Она не плакала. Не дрожала. Просто смотрела сквозь стол, сквозь книгу, сквозь Эльзу — в пустоту, где всё ещё метались тени с той шлюпки.       Эльза закрыла книгу. Золотой обрез страниц блеснул тускло, как последний луч заката. На обложке угадывались стёршиеся немецкие буквы: «Сказки Андерсена». Пожалуй одна из единственных книг на этой лодке, которая хоть как-то отличалась от другой нацистской и даже оккультной литературы. Она провела ладонью по переплёту — жест, ставший ритуалом после тех дней, когда единственным спасением были строчки о принцах и русалках. Но сейчас даже сказки не могли отогнать воспоминания: холод стали на шее, хриплый смех Ханса, крики Анны у торпедного аппарата… — Ты промокла, — сказала она, и голос её прозвучал неестественно ровно, будто заученная фраза. — Сними куртку. Анна не ответила. Её взгляд медленно пополз вверх, остановившись на руке сестры, лежащей на столе. Та — тонкая, бледная, с синими прожилками вен — вдруг показалась ей чужой. Как будто Эльза была восковой копией, а не живой. — Анна. — Эльза потянулась к ней, но та дёрнулась назад, ударившись об деревянную обшивку отсека так, что висящие на стенке чёрно-белые портреты заходили ходуном. Но боли Анна не почувствовала. Слишком сильной была обида и злость на тех, кого она считала своими… друзьями? Эльза замерла, её пальцы сжали край стола до белизны. Звук удара совпал с воспоминанием: лязг ножа, приставленного к горлу, а после град глухих ударов руками в непрекращающемся темпе и до смерти. Она зажмурилась, пытаясь вытолкнуть образ, но он впился в сознание, как заноза. — Не трогай меня. — воскликнула Анна. Олаф, всё ещё стоявший в проходе и пытавшийся слиться «с местностью» сглотнул. Его пальцы сжали в руках пилотку так, что побелели ногти. — Я… принесу чаю. Или… — он запнулся, не зная, что предложить. Слова застряли в горле, как рыбьи кости. — Уходи, — прошептала Эльза, не оборачиваясь. Голос её дрогнул, выдавая трещину в ледяной маске. Он кивнул, хотя она этого не видела, и исчез, в стороне центрального поста. Скрип петель люка прозвучал как стон. Эльза встала, обходя стол. Её тень — длинная, дрожащая — легла на Анну, но та даже не моргнула. Ноги подкашивались, словно ватные, но она заставила себя двигаться. "Надо держаться. Ради неё", — пронеслось в голове, как мантра. Но другая часть шептала: "Беги. Спрячься. Они снова придут..." — Что случилось? — спросила Эльза, опускаясь на койку рядом с сестрой. Губы её подрагивали, будто пытаясь удержать вопрос, который мог развязать её собственные страхи. Анна засмеялась. Звук вышел рваным, как скрежет железа. — Они убили их. — Кто? — Все. — Анна наконец подняла глаза. Зрачки её были расширены, будто вобрали в себя весь свет отсека. — Кристофф приказал. Свен стрелял. Венц… — Губы её дёрнулись. — Венц смеялся. Эльза почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Слова сестры наложились на её собственные воспоминания: автоматная очередь, тела английских матросов, падающих с палубы лодки в холодную пучину Атлантики…. Она резко вдохнула, пытаясь поймать ритм дыхания, которому её научили в детстве. "Раз-два-три. Раз-два-три". Но цифры путались, превращаясь в счёт жертв. — За что? — спросила Эльза, но вопрос повис в воздухе, как дым. Руки её непроизвольно потянулись к шее, к шраму, скрытому под воротником. Прикосновение ткани вызвало спазм — будто нож снова скользнул по коже. Анна резко подняла заплаканные глаза: — За то, что они были людьми! — её голос взорвался, ударившись о стены. — За то, что кричали! За то, что мы — трусы! Она рванулась к стеллажу, схватила первую попавшуюся банку, неизвестно откуда взявшихся здесь, консервов и швырнула её в переборку. Жесть звонко лопнула, тушёнка брызнула на стену, как гнилая кровь. — Они молили о помощи! А мы… а мы… Эльза отпрянула к стене, прижав ладони к ушам. Каждый удар, каждый звон металла отзывался в её рёбрах, как тогда, когда кулак Ханса бил по переборке рядом с её лицом, а его мерзкие пальцы тянули её за волосы.  — Не сейчас. Не сейчас!, — бормотала она про себя, но тело не слушалось. Глаза застыли, широко открытые, дыхание участилось. Когда Анна, наконец, рухнула на койку, дрожа всем телом, Эльза сделала шаг вперёд, спотыкаясь о собственную тень. Она подняла книгу. Страница с Русалочкой была испачкана тушёнкой. Пальцы её дрожали, когда она пыталась вытереть жир, оставляя кроваво-рыжий размаз. "Как тогда... как кровь на палубе..." — Они сделали выбор, — сказала Эльза тихо. Голос звучал чужим, будто её губами говорил кто-то другой. — Как мы когда-то. — Какой выбор?! — Анна впилась в неё взглядом. — Мы не выбирали это! — Выбрали жить. — Эльза прижала книгу к груди, как щит. — Даже если для этого нужно убить часть себя. Анна застыла. Слова сестры повисли между ними, как лезвие. Где-то за переборкой заскрежетал насос, заглушая тиканье часов. — Ты не понимаешь, — прошептала Анна. — Ты не видела их лиц… — Видела. — Эльза провела рукой по корешку книги. Ноготь зацепил трещину на коже — царапина от ножа, которую она старалась скрыть. — В зеркале. Каждое утро. Она встала, подошла к сестре и взяла её за руки. Ладони Анны были ледяными, как у утопленницы. Эльза думала, что прикосновения снова сыграют с ней злую шутку, но сейчас… Внезапно, прикосновение вызвало волну тепла — исчезли руки Ханса, впивающиеся в её плечи... исчез автомат, что уперся дулом ей прямо в живот… исчез нож, со свастикой на обухе, у её бледной шеи... осталось лишь её тепло. То самое которого ей так не хватало, в её попытках цепляться за реальность. — Мы все убьём друг друга, — сказала Эльза. — Но не сегодня. Снаружи донесся гул шагов. Кто-то крикнул Свена — язвительно, с матерной рифмой. Эльза вздрогнула, непроизвольно пригнувшись, будто ожидая удара. — Ложись, — приказала она. — Я принесу тебе еды. — Не надо. — Ложись! Анна послушалась. Повернулась к стене, втянувшись в клубок, как раненое животное. Эльза накрыла её одеялом, руки её всё ещё дрожали, когда она поправляла складки. Через ткань чувствовалась дрожь — мелкая, неконтролируемая. — Они не люди, — пробормотала Анна в подушку. — Мы не люди! Эльза не ответила. Её пальцы дёрнулись к шнуру светильника, и лампочка погасла, оставив их в кроваво-красном свете аварийных ламп. Она знала — через минуту, может две включится яркий белый свет, и тогда придётся видеть всё: пятна тушёнки на стене, дрожь Анны, свои руки, всё ещё пахнущие кровью Ханса. Голос в голове настойчиво повторял:  «Ты следующая. Ты следующая», — сливаясь со скрежетом вентиляции, будто Ханс шептал это прямо в ухо. — Поспи, — сказала Эльза, заставляя губы сложиться в подобие улыбки. Голос звучал чужим, как будто её рот контролировал кто-то другой. — Вот увидишь… как проснешься, всё будет иначе. — Враньё, — выдохнула Анна в стенку. Эльза замерла. Пальцы её сжали ручку в руках книжный переплет. — Но иногда враньё… — Глаза непроизвольно метнулись к отверстиям от пуль, на деревянной переборке — тем самым, что появились в день мятежа. — …это единственное, что не даёт нам сгореть. Люк на центральный пост, по пути на камбуз, захлопнулся с глухим стуком. Она прислонилась к нему спиной, сжимая виски ладонями.  — Раз-два-три. Дыши, — прошептала про себя, но счет сбился, превратившись в молитву:  "Только не сейчас. Только не при ней".

***

      Мостик U-232 дышал смертью. Свинцовые гильзы, рассыпанные у леера, звенели под ботинками, как погребальные колокольчики, которые Свен, молчаливо сгребал подошвой в море. На обледенелых поручнях застыли причудливые узоры — соленые брызги Атлантики, смешавшиеся с темными подтёками. Казалось, сама сталь плакала кровавыми слезами за тех, чей вопль уже растворился в океанской пустоте. Ветер, пропитанный̆ запахом пороха и йодистой свежестью, выл в растяжках антенн, будто души погибших зацепились когтями за радиофары. Погода начинала портиться. Венц прислонился к боевой рубке, его пальцы нервно барабанили по обшивке, покрытой пупырышками инея. Рядом Кристофф, облокотившись на перила, напоминал каменную горгулью — лицо застыло в маске, лишь глаза, узкие и блестящие как штыки, следили за водной гладью. Его дыхание вырывалось клубами пара, сливаясь с дымком от еще теплого ствола зенитного автомата. Между ними висела тишина, густая как мазут в трюме — два волка, обнюхивающих раны после схватки. — Ну что, капитан? — голос Венца скрипел, будто ржавый шарнир на затопленном корабле. Он облокотился на обгоревшие перила, сжимая в руке смятую папиросу. За спиной дымились остовы мачт, а внизу, в ледяной пучине, плясали обломки — щепки от шлюпок, клочья парусины, обугленные доски. — Порадуемся статистике? — он резко выдохнул дым, тыча пальцем в сторону темнеющего горизонта. — Двадцать минус семь — всё равно больше нуля. Математика милосерднее нас с вами. Кристофф не ответил. Его ладони впились в металлические поручни, совершенно не реагируя на холод. Он вглядывался в воду, прищурив глаза против соленых брызг, секущих лицо. Среди хаоса, рассыпанного по свинцовой глади, что-то шевелилось — не тело, нет. Рука. Пальцы, цепляющиеся за обломок, как паук за последнюю нить паутины. Затем — всплеск, сдавленный стон, уходящий под грохот волн. Человек. Живой. Выживший. Абсурдная лотерея войны, где пуля выбирает наугад, а смерть смеется над расчетами. — Чёрт побери… — пробормотал Кристофф, подаваясь вперёд. — Там кто-то жив. Венц скривился, оглядываясь на капитана. Кристофф повернулся медленно, будто его шею сдавили стальные тиски. В глазах вспыхнуло то, что Венц ненавидел больше всего — упрямство праведника, готового сгореть ради абсурдной идеи. — И что? Пристрелить недобитка. Или, может, чаю ему предложить? Кристофф проигнорировал его язвительность и повернулся к Свену и Олафу. Олаф стоял, привалившись к борту, лицо его было обеспокоенным, но взгляд — острым, внимательным. Свен уже вытаскивал спасательный трос. — Поднимайте его, — коротко скомандовал Кристофф. — Что? — Венц замер, будто в него воткнули штык. Радист медленно обернулся, его худое лицо с оспинами от пороховой гари исказилось в гримасе, напоминающей улыбку утопленника. — Ты издеваешься?! Мы добили их шлюпку, Кристофф! Да они уже на дне с Хансом бутылки распивают! — А этот еще нет, — Кристофф кивнул на плескающуюся в воде фигуру. — Он жив. Венц оскалился, подаваясь к самому краю мостика: — С ума сойти! Мы не санитарный отряд! Это враг, мать твою! — он схватил Кристоффа за локоть, его пальцы вонзились в грубый материал куртки. — Он "ТОММИ", чёрт возьми! — Радист выкрикнул это слово так, будто сплёвывал яд. — Сейчас дотащишь его до камбуза, а ночью он Эльзе глотку перережет. Или Анне. Или... Удар пришелся снизу, точный как выстрел торпедиста. Костяшки Кристоффа со стуком встретились с челюстью Венца. Лишь только крепкая хватка лейтенанта за ворот куртки не дала радисту отлететь прямо на прибор UZO. Капитан встряхнул отбитой кистью, не повышая голоса: — Ещё слово — и ты поплывёшь следом за ним, ясно? — голос капитана звучал спокойно, словно он диктовал координаты для торпедного залпа. Венц выдохнул, глядя на капитана, как на сумасшедшего. Его рука невольно потянулась к занывшей челюсти, языком лизнув медь крови на губах. —Ты с ней окончательно спятил,— хрипло рассмеялся он, тыча пальцем в сторону корпуса лодки, под которым располагался жилой отсек, где пряталась Анна. — Кумирня тебе вместо рубки нужна. Свечки ставить за упокой... Кристофф резко оттолкнул его. Венц, пошатнувшись, прислонился к гирокомпасу, но язвительная усмешка не покидала его лица. Свен уже сбросил ботинки и куртку, оставшись в одной только рубашке. Его лицо было сосредоточенным, руки работали быстро. — Так себе идея... — скептически пробормотал Олаф, наблюдая за скидывающим одежду товарищем. — Держи крепко, — кивнул он в ответ, закрепляя верёвку на поясе. — Только не утопи его окончательно. — Не утоплю, — Свен обернулся. В его глазах, обычно пустых как иллюминаторы затопленного на глубине торговца, мелькнуло что-то человеческое — может, отблеск того самого мальчишки, которого когда-то забрали в армию прямо с фермы. Коротко кивнув юноше за спиной он, не раздумывая, шагнул с палубы в холодную воду. Прыжок в пучину больше походил на казнь. Солёная вода заполнила уши, выжигая дыхание, но Свен быстро нашёл ориентир. Ледяной шок выжег все мысли, кроме одной: «Если он выживет — может, Анна перестанет смотреть на них с капитаном как на палачей». Британский моряк барахтался среди обломков, его рука бессильно тянулась к небу, как к последней надежде.       Свен поднырнул под него, нащупал воротник формы и рванул вверх. Матрос был без сознания, его голова моталась из стороны в сторону, губы посинели. Свен обхватил безвольное тело, ощущая под пальцами пульс — слабый, настырный, как тиканье часового механизма в груди утопленника. Схватив барахтающегося британца, Свен вдруг понял, что тот совсем юн — похоже даже моложе Олафа. Его оборванная морская форма болталась, как на манекене, а в глазах застыл тот же ужас, что был у норвежского мальчишки, когда Ханс приказал затопить транспорт. — Тащи! — крикнул он из последних сил, и верёвка натянулась, впиваясь в пояс. — Давай его сюда! — крикнул сверху Олаф, натягивая верёвку. Кристофф стоял на палубе, наблюдая за каждым движением, словно от этого зависело нечто большее, чем просто спасение чужой жизни.       Оказавшись у борта подлодки, Свен быстро обмотал канат вокруг британца, насколько позволили силы и море затянул узел и махнул рукой. Верёвка натянулась, и британца начали медленно подтягивать вверх. Он болтался, как тряпичная кукла, его ботинки скребли по стальному борту, оставляя за собой кровавый след — словно море решило вернуть подарок, обернув его в алую ленту. Когда тело наконец оказалось на палубе, Олаф упал на колени рядом с ним, проверяя пульс. На мостике Венц захохотал — высоко, истерично, как чайка над брошенным трупом. — Браво! — он аплодировал нарочито медленно, с издевкой в голосе. Глаза блестели мокрым блеском безумия. — Теперь у нас есть собственный «Томми»! Будем кормить с ложечки? Колыбельные петь? — Чёрт побери, — выдохнул Свен, вылезая обратно на палубу, тут же съежившись от холодного, Атлантического ветра, ударившего по его мокрому телу. — Да чтобы я, да еще раз...       На палубу лодки с мостика спустились Кристофф и Венц, дружно подойдя к насквозь промокшей троице, где Олаф, неумелыми действиями пытался делать извлеченному матросу непрямой массаж сердца. Венц сделал шаг вперёд, его глаза были узкими щёлками, полными ненависти или может быть страха. — Отойди, — Кристофф встал между ними, запах соли и пороха висел плотной завесой. — Вы что делаете? — прошипел он, глядя на Кристоффа с ненавистью в голосе. — Подняли, — отрезал Олаф. — Подняли? Что? Гадюку? — Венц ткнул пальцем в британца. — Ты серьёзно?! Мы только что пустили ко дну его дружков, а теперь тащим их спасёнка на борт? Это уже не война, Кристофф, это… идиотизм! — Он живой, — повторил капитан, не отрывая взгляда от пленного, словно этот факт сам по себе оправдывал всё происходящее. — Так добить! Как всех остальных! Или мы теперь кого попало собираем? Отлично. Просто отлично! Устроим ему экскурсию по подлодке. Может еще познакомим его с Анной? Она ведь будет в восторге от того, что вы всё-таки притащили кого-то из этих «Томми» на борт. — выплюнул Венц, его глаза метались между Кристоффом и телом, будто выискивая подтверждение своей правоты. — Он еще жив, придурок! — удивительно грозным голосом, склонившись над спасенным, прорычал Олаф. — И что дальше? — прошипел он. — Пледик ему дать? Горячий бульон? Мы что теперь, подводная лодка Красного Креста? Кристофф не отрывал взгляда от бледного лица британца. — Он попал сюда, Венц. Сам. И если он умрёт, то тоже только сам. — О, прекрасно. Сам вплыл, сам попросился. «Спасите, я ваш палач!» — Венц шагнул ближе, почти касаясь ногой его посиневшей руки. — Сколько, ты думаешь, у нас времени до того, как этот червяк очухается и пустит нам кровь? Я бы его пристрелил на месте! Кристофф медленно поднял взгляд. В его глазах было что-то твёрдое, нерушимое: — Ты ещё хочешь получить? — слова подействовали на радиста, заставив того будто загнанного быка выдохнуть и отвернуться. — Мы не убиваем раненых, — вмешался Олаф глухо, всё ещё сидя на коленях рядом с матросом. — Это всё-таки человек.  — Мы только что пустили полную шлюпку раненых бриташек на дно! Запиши это где-нибудь в своем моральном кодексе, сопляк!  Кристофф посмотрел на тело. Его ботинок чуть касался порванного рукава. Он вспомнил глаза Анны. Не те, что смотрели на него с доверием раньше. А новые — ледяные, молчаливые, не прощающие. На душе снова стало тяжело, а рядом всё еще маячил бесноватый радист. Заглянув и в его глаза Кристофф тихо произнес: — Если он умрёт от ран — пусть. Но стрелять в него я не позволю. Венц выдохнул, глядя на капитана, как будто тот сошёл с ума.  — Всё ясно. Решил вину искупить? Очень благородно. Не забудьте прислать открытку, когда это… — Венц указал на лежащее на палубе, мокрое тело, — …нам всем встанет в гроб. В этот момент, грудь под ладонями Олафа резко задергалась и наглотавшийся воды англичанин, откашливаясь выплюнул попавшую ему в дыхательные пути морскую воду, на несколько секунд придя в сознание. — Отнесите его пока в кормовой отсек. Дальше решим, что с ним сделать. — Идиоты! — Венц ушёл, хлопнув люком, бормоча что-то про «проклятую благотворительность». Олаф и Свен подняли тело, осторожно, словно не матроса, а свою собственную совесть. Подняли, чтобы он умер в тишине или выжил вопреки всему.

***

      Эльза стояла у штурманского стола, её пальцы впились в края карты, будто пытаясь пришпилить к реальности расползающийся мир. Бумага хрустела под ногтями, оставляя зарубки на аквамариновых водах Норвежского моря. Сквозь рубочный люк, затянутый пеленой конденсата, спускались Свен и Олаф, словно тени, вырвавшиеся из сна кошмаров. Тело в синем мундире, которое они несли, билось о перекладины лестницы — глухие удары эхом отдавались в стальных рёбрах подлодки, будто сама смерть стучала в такт. Холодный ветер ворвался вслед за ними, завывая в щелях переборок, как голодный зверь. Солёные брызги осели на её щеках, смешавшись с каплями пота, но она не шелохнулась. Лишь глаза, остекленевшие от боли, следили за тем, как Олаф, спотыкаясь, волочит ноги пленного по решётчатому полу.       Мерцающие лампы на панели состояния горели белыми надписями «Klar», отражаясь в её зрачках — два холодных огонька в бездне. Взор Эльзы скользнул по лицу пленного: бледному, как лунный свет на палубе, с синевой под глазами, словно тени от удавки. Его губы шевелились беззвучно, повторяя имя, которое она не могла расслышать. «Мэри… Мэри…». В ушах зазвучал эхо-шёпот Анны, зовущей её сквозь сны:  «Эльза, он здесь! Он идёт!»— и тогда пальцы сами потянулись к шраму на шее, скрытому под шерстяным воротом. Из оцепенения девушку вывел резкий звук съезжающего по перилам лестницы вниз радиста. — Эй, королевна! — Голос Венца, словно ржавая пила, перепилил тишину. Он шагнул к ней, едва не сбив плечом, старающегося перехватить ноги пленного, Свена. — Любишь зрелища? Принесли твоей сестрёнке новую игрушку. — Он щёлкнул зажигалкой, осветив лицо британца. — Смотри-ка, почти её ровесник. Ну может чуть постарше. Эльза метнула в его сторону взгляд — острый, как осколок льда, но Венц лишь рассмеялся, в слишком странной манере даже для него. — Не трогай её, — раздался позади голос Олафа, всё ещё державшего матроса за шиворот. Его пальцы впились в ткань мундира, будто в кору дерева. — Ой, простите, ваше высочество! — Венц притворно склонился в поклоне, фуражка съехала набок, открывая давно зажившее, светлое рассечение над бровью. — Забыл, что у нас тут принцессы вместо матросов. — Он повернулся к Эльзе, подмигнув. — Может, чаю ему заварим? С лимончиком, как у вас при дворе? — Слушай, исчезни, уже а! — рявкнул Свен, проталкиваясь мимо с ящиком инструментов. — И оставь Эльзу в покое. Венц приложил руку к сердцу, изображая раненое достоинство: — Унижают, шельмеца! А я ведь хотел предложить тост за здоровье нашего «гостя». — Он достал из кармана флягу, плеснул коньяком на пол у ног пленного. Золотистая лужица растеклась, смешиваясь с солёными каплями. — Ну, за побег из холодных объятий Атлантики! Пусть Нептун завидует! Эльза глядела на него усталым, ледяным взглядом, не проронив ни слова. Воздух пропитался терпким запахом алкоголя и морской воды. Венц приложился к фляжке, злостно фыркнул и резко выдохнул, будто пытаясь сдуть невидимую паутину молчания, после чего молчаливо протянул флажку Эльзе. Стрельнув глазами, девушка лишь отрицательно помотала головой. — Ладно, неблагодарные. — Поправив чёрную фуражку на голове и закрывая крышечку ёмкости он махнул рукой, скрываясь за переборкой. — Но когда он перережет вам глотки — не зовите на помощь! — Was kommt als nächstes? — уже из-за переборки донёсся его язвительный разговор с самим собой. — Будем учить его вальсу? Или сразу к расстрельной стенке? Снова раздался визг перил лестницы. Кристофф спустился с мостика. Его куртка, пропитанная солёной сыростью, липла к свитеру под ней, как вторая кожа. Фуражка, некогда белоснежная, теперь напоминала комок мокрой бумаги. Он остановился у штурманского стола, его тень — длинная и сломанная — накрыла Эльзу целиком словно пытаясь поглотить последние проблески света. — Что происходит? — её голос прозвучал резко, почти металлически, но последняя нота дрогнула, выдав трещину в ледяной маске. Она метнула взгляд на корму, где Свен и Олаф уже пытались пропихнуть тело в тесный проход между отсеками. Кристофф провёл рукой по лицу, оставляя полосы от соли на светлой щетине. Его глаза избегали её взгляда, будто ища спасения в трещинах ржавого пола. — Пленный, — ответил он, избегая её взгляда. — Британец. Подобрали со шлюпки, одного. Эльза прищурилась. Её пальцы сжали край стола так, что фаланги побелели. — Перед этим расстреляв остальных? — её шёпот звенел, как лезвие, скользящее по обнажённой, стали, оставляя в воздухе невидимые порезы. Каждое слово падало между ними осколком льда, готовым расколоть хрупкое перемирие. Кристофф поднял глаза. В них плескалось что-то чужое — не ярость, не раскаяние, а усталость загнанного зверя, прижатого к краю пропасти. Зрачки, суженные от бессонных вахт, отражали мерцание красных ламп, словно дно пробитого корабля, где копошатся слепые рыбы. — Анна рассказала? — спросил он, но вопрос повис в воздухе, как дым после выстрела, смешавшись с запахом солярки и ржавой стали. Руки Эльзы скрестились на груди, ногти впились в предплечья, глубже зарываясь в шерсть вязаного свитера. Швы ткани напомнили ей узоры на гобеленах Эренделла — те самые, что она разглядывала в детстве, перед сном, когда страх прятался в тени кровати. Теперь эти узоры впивались в кожу, как шипы. — Ей больно! — прошептала она, и голос её треснул, как лёд под сапогом солдата. — Возможно, она была единственная, кто ещё не лишился здесь рассудка, а вы… — Слёз не было. Они просто застыли на ресницах, не смея упасть. — Зачем вы это сделали? Кристофф швырнул фуражку на стол. Металлический орёл на козырьке звякнул о стальную переборку, а солёные капли, сорвавшиеся с мокрой ткани, поползли по картам словно слезы, превращая Норвежское море в паутину мокрых пятен — будто невидимая рука размазала границы между жизнью и смертью. — Мы не могли взять их всех! — прорычал он, вдавливая ладони в дерево стола до скрипа. Сухожилия на руках напряглись, как якорные канаты. — Оставить в живых — значит подписать смертный приговор нам самим. — Его голос сорвался в хрип, обнажив трещину в броне командира. — Война не оставляет выбора, Эльза. Только иллюзии. Анне придётся это понять. — Я хочу, чтобы ты перестал притворяться, что это только «война», — Эльза шагнула к нему, не расцепляя рук, словно это была её броня от всего в этом жестоком мире. Воротник соскользнул, обнажив шрам на шее — ярко-розовый рубец, змеящийся к ключице, будто кровавый вопль в глазах Кристоффа, застывший на коже. — Иначе станешь таким же, как Ханс. Только он хотя бы не прятался за приказами. Она развернулась, чтобы уйти обратно к сестре, но его рука впилась в её запястье, как гарпун в тело кита. Грубые пальцы, впитавшие за много лет достаточно мазута и пороха, сжались так, что казалось кости вот-вот хрустнут. — Кто ты чтоб судить? — голос Кристоффа вырвался хриплым шепотом, словно пробиваясь сквозь годы молчания. Его глаза, обычно холодные как балтийский лёд, полыхали алым отблеском красных ламп. — Я знал Ханса гораздо дольше вас обеих. Ты и понятия не имеешь что это за человек. — Взгляд Кристоффа метнулся к циферблату часов, всё с тем же имперским орлом восседающем на свастике. — Он бросал младенцев за борт, только чтобы посмотреть, кто из них быстрее утонет! Просто так. Забавы ради. А сейчас… — Он резко отпустил её, будто обжёгся и отвел взгляд. — Что-то изменилось? — едва слышно спросила Эльза, потирая запястье. — Сейчас я хотя бы сам могу решать, кого и зачем убивать. Хотя бы в этом... есть смысл. Эльза отшатнулась к переборке, спиной ощущая холодную рябь сварочных швов. Его слова — острые, как осколки стекла, — резали иначе, чем безумные тирады Ханса. Не исступлённый рёв садиста, а ледяное бормотание человека, сбросившего совесть вместе с трупами за борт. Кристофф не был циником вроде Венца — его прагматизм пах не дешёвым шнапсом, а пороховой гарью сожжённых мостов. Она видела, как тихо дрожали его пальцы. Как губы шептали «vergib mir» в такт пулемётным очередям. Но оправдать это... Нет. Даже шрамы на запястьях, за годы, оставленные верёвками в трюмах Ханса, не стали бы повязкой для такой раны.              Лодка дёрнулась, и где-то в машинной утробе завыл перегруженный вал — звук, похожий на стон гигантской стальной акулы, попавшей в сети. Карандаши закатились в танец по столу. Эльза поймала один в воздухе, сломала с хрустом, напомнившим ей детство: берёза за окном королевской спальни, расщеплённая зимней грозой. — Ханс мёртв. — Она разжала ладонь. Обломок грифеля впился в плоть, оставив красную точку — пародию на вышитые золотом звёзды её коронационного плаща. — Но его призрак здесь. — Палец скользнул по шраму на шее, повторяя путь ножа, что когда-то едва не перерезал артерию. — В каждом из нас. И пока мы будем принимать такие решения, Ханс никуда не уйдет.         По отсекам коротко разнеслась негромкая сирена, оповещающая о смене режима хода, а красный дежурный свет сменился белым, ярко осветив её бледное, девичье лицо. На подлодке наступило полноценное утро.

***

      Стальная дверь между переборками грузно ухнула, пропуская сквозь себя тащивших пленного матросов. Олаф двигался первым спиной вперед, едва удерживая британского моряка за шиворот его формы. Его спина, сгорбленная под тяжестью пленного, напоминала сломанный мачтовый рей. Британец болтался между ними, как мешок с цементом, мокрая форма липла к телу, обнажая на плече нашивку "HMS Daring". — Verdammt… — Свен сплюнул во мраке отсека, чувствуя, как мокрая шерсть впивается в ладони. — Тянется, как гнилая снасть. Может, бросим… — договорить он не смог, резко прервав диалог громким чиханием. Олаф не ответил. Только кряхтел, перехватывая мокрый рукав пленного. Его лицо в красном свете ламп казалось высеченным из мела — белое, с синими прожилками у висков. Где-то за его спиной, за переборкой, Фолькер лупил кувалдой по заклинившему клапану, и каждый удар отдавался в височных костях. — И зачем он нам? — Олаф споткнулся о порог, едва не выронив груз. — Четверть часа назад мы их же… — Заткнись, — Свен перехватил тело поудобнее, снова поддавшись желанию чихнуть. — Заткнись и тащи. Они втянули тело в кормовой отсек, где пахло соляркой и плесенью. Свен пнул ногой ящик с инструментами оставленный Фолькером, освобождая место на матрасах около торпедного аппарата. — Цепь, — бросил он через плечо, вытирая ладони о брюки. — Ladebalken. Опускай. Олаф схватился за цепь, но тут же замер, разглядывая лицо пленного. Тот был молод — не старше двадцати, с облупленными губами и шрамом через бровь. На его правом плече, синий цвет мундира был значительно темнее остальных, намекая на наличие хоть и небольшого, но всё-таки ранения. Дрожь пробежала по его ресницам, словно он пытался открыть глаза даже в беспамятстве. — Слушай, может… — Олаф потрогал наручники, уже давно висящие на переборке, еще со времен Ханса. — Не к балке же. Вон, в кладовке решётка есть… — Решётку Фолькер под провиант приспособил, — Свен выхватил цепь, звенья звякнули, как кости. — Давай помогай, что уставился? — Он резко дернул за цепь заставляя ladebalken опуститься гораздо ниже, но всё-таки недостаточно, чтобы у пленного не было возможности свободно двигать рукой. Цепь лязгнула, охватывая запястье британца. Свен потянул — сталь заскрипела по полу, приковывая руку к рельсе заряжания. Маркировка на стальном теле снаряда — «Тип G7e, 1940» — блеснула в свете фонаря. — И что дальше? — Олаф присел на корточки, вертя в руках английский жетон, выпавший из кармана пленного. — James Rabbit, AB, кровь: О-положительная. Капитан хочет его допрашивать? Или… — Капитан хочет спать спокойно. — Свен швырнул кусок промокшей ткани в сторону. Где-то впереди, на центральном посту, загремел люк. Шаги — быстрые, нервные — приближались по коридору. Олаф вскочил, судорожно застёгивая куртку. — Свен! — Голос Венца прозвучал сквозь рёв дизелей. — Где вы там, черти подпалубные? — Здесь! — крикнул Свен, проверяя надежность браслетов на руке пленника. Люк распахнулся. Венц протиснулся в проём, как угорь в расщелину, фонарь в его руке дрожал, вырисовывая на стенах танцующие тени. Световой луч — слепое жёлтое око в красном полумраке — пополз по ржавым трубам, выхватывая то цепь, впившуюся в запястье пленного, то торпеду с отслоившейся краской, то лицо Олафа, белое как парусина штормового флага. — Ну и где наш дорогой гость? — Радист пнул ногой ящик, и банка с болтами чуть-было не покатилась по полу. — А, вот он… — Фонарь упёрся в лицо пленного. — О, прелесть. Совсем ребёночек. Скажи, «Томми», тебя мама на войну провожала? Платочком махала? Или хотя бы на прощание пряники в вещмешок положила? — Он без сознания, — буркнул Свен, перегораживая собой проход. — Без сознания? — Венц присел, щёлкая пальцами перед глазами пленного. — Проснись, красавчик! У нас тут вечеринка в твою честь! — Он дёрнул цепь, заставив руку пленного дёрнуться марионеточным рывком. Тело лишь глухо стукнулось о сталь.Тот словно мертвый совершенно не реагировал. — Оставь его, — Свен не отрывая взгляда сказал Свен. — Капитан приказал… — Капитан? — Венц вскочил, тыча фонарём в грудь Свена так, что тень от него сливалась с красным освещением создавая на переборках причудливый узор. — Капитан полчаса назад чуть не утопил нас в собственных соплях! А ты нянчишь эту... — Луч метнулся к пленному, высветив синяк под глазом. — ...заразу. Знаешь, что будет, когда он откроет глазки? Олаф стоял позади как вкопанный, сжимая в кармане английский жетон. Свен едва кивнул — молчи. — Что будешь делать? — Голос Свена был ровным, как горизонт перед штормом. — Снова отстучишь по радио в «OKM»? Венц замер. Фонарь слегка дрогнул в его руке. — Сделаю то, что должен был сделать у шлюпки, — он выхватил «Люгер» из-под подола куртки, чёрный металл блеснул, как панцирь ядовитого жука. — Быстро. Без шума. Как крысу в трюме. Олаф ахнул прижавшись к стоящему неподалеку дизелькомпрессору. Свен не моргнул, хотя черный пистолет уже был нацелен на, лежащего подле фельдфебеля, пленного. — Бах, — театрально хихикнул Венц, рукой изображая отдачу. — Ты закончил? — Свен выдохнул, не меняя позы. — Не нравится шоу? — Венц расхохотался, звук эхом отразился в торпеде. — А Кристофф-то что сказал? «Если сдохнет — виноват сам». Так поможем судьбе, а? — Он ткнул стволом в грудь пленного. — Все они как под копирку! Думаешь, он всплакнёт над Эльзой? Или Анну прижмёт к стенке по-доброму? Внезапно он рванулся вперёд, вплотную к Свену, запах курева тут же ударил в лицо, а радист перешел на шепот: — Слушай, ладно, этот сопляк, — глаз дёрнулся в сторону Олафа, — верит в сказки. У Кристоффа между ног ветром гуляет. У него одна девчонка на уме. Но ты то... — Голос упал ниже, вонзаясь как нож в подушку. — Ты-то должен понимать — одна искра, и мы все вспыхнем, как пороховая бочка.       Свен медленно поднял руку, словно вытягивал якорную цепь из чёрной бездны. Его ладонь легла на ствол «Люгера» — не хватающая, не отталкивающая, а просто перекрывающая. Металл жёг холодом, похлеще айсберга ночью 14 апреля 1912 года. — Ты проржавел до дыр, — произнёс он, соль с губ смешиваясь с хрипотцой. Глаза, сузившиеся до щелей перископа, впились в зрачки Венца. — Страх разъел тебя, как ржавчина эту посудину. Венц дёрнулся, но пистолет не дрогнул. Их дыхание сплелось в единый ритм — ровный гул Свена против прерывистых всхлипов Венца, словно сбоящий телеграф. — Брось фарс, — Свен наклонился чуть ближе, тень от его пилотки накрыла лицо радиста. — Ты не выстрелишь. Потому что тогда тебе придётся объяснять Кристоффу, почему его пленный превратился в решето. А он, в отличие от Ханса... — Мышцы на скулах заиграли, будто тросы под нагрузкой. —...не любит когда просто так людей гасят. Отсек заполнял лишь шум работающих по соседству дизелей. Венц отступил на шаг, пряча «Люгер» за спину, будто ребёнок, пойманный за рисованием на переборке. — Ты слышал, как они кричали? — Голос Венца внезапно стал громче, но мягким, как масло на воде. — Когда пули рвали их шлюпку? Детский визг, Свен. Совсем как у твоего племянника в Гамбурге, помнишь? Свен медленно повернул голову. Его зрачки сузились до точек, как у кошки перед прыжком, а брови нахмурились. — У меня нет племянника. — Ой? — Венц прищурился, делая шаг в сторону пленного. — А может, был. Маленький такой, с веснушками. Исчез под бомбёжками английских «Wimpy». Ему бы еще жить да жить! — Он наклонился к уху Свена, шепча: — Дядя Свен, неужели ты вычеркнул меня вместе с совестью? Лодку качнуло на волнах, словно поддерживая напряжение повисшее на корме. Свен не дрогнул, но тень от его пилотки поползла по стене, как щупальце. — Ты ошибся отсеком, Венц. Свои сказки оставь для Анны. Радист рассмеялся — высоко, истерично, будто чайка, попавшая в винт. — Она-то как раз поверит! — Он лихо крутанул «Люгер» на пальце, словно цирковой артист. — Девчонка до сих пор ищет каплю доброты в этой железной гробнице. Хочешь, расскажу ей, как ты, эталонный исполнитель приказов, «абордажничал» госпитальные суда в Атлантике? Свинцовые волны... крики раненых... Свен рванулся вперёд с внезапностью подводного взрыва, заставив Олафа дёрнуться от испуга. Стальная ладонь вогнала ствол прямо в солнечное сплетение радиста. Рёбра захрустели, как тонкий лёд под сапогом. — Расскажи. Но сначала объясни капитану, — он наклонился вплотную, лбы почти соприкоснулись, — почему в журнале трижды сбой сонара совпал с квадратами, где мы «случайно» натыкались на конвои. Венц замер. Запах дешёвого одеколона вдруг перебило резкой вонью страха — едкой, как аккумуляторный электролит. — Хах... ты не посмеешь... — Проверим? — Свен отпустил ствол, оставив на мундире Венца круглый отпечаток. — Трусы выживают первыми, да фельдфебель? Тишину разрезал стон британца и гулкий металлический скрежет. Его пальцы скрючились, царапая сталь. — Mary... — выдохнул пленный. И в этот самый миг, как тени в дверном проёме переборки, Эльза, стоявшая за спиной рыжей, резко втянула воздух, затаив дыхание. Девушки вцепились в косяк, так как лодку снова качнуло и половица внезапно стала уходить из-под ног. Глаза, младшей, расширенные от ужаса, были прикованы к пленному, но когда Анна шагнула вперёд, рыжие волосы вспыхнули в белом свете лампы — казалось это был настоящий факел ярости. — Вы совсем рехнулись?! — её голос звенел, как треснувший колокол. Взгляд метнулся к Свену, задержавшись на его отвернувшемся лице дольше, чем на усмехающемся Венце. — Это же один из тех, кого вы... — Кого мы прикончили утром? — Венц вытер рукавом подбородок, смазывая в гримасе кровь и насмешку. — Ошибаешься, огнегривая. Этот «счастливчик» — твоя личная совесть. Можете каждый день любоваться, как он гниёт заживо. Анна сжала кулаки, но прежде чем броситься к радисту, её взгляд невольно скользнул к пленному. На мгновение губы дрогнули — в уголках запекшихся трещин заплясали капельки облегчения. Выжил. Хоть один. — Твои шутки пахнут трупной вонищей! — Анна выдохнула сквозь стиснутые зубы, обращая к Венцу весь жар своего гнева. Горло сдавило невидимой удавкой — не яростью, а жгучим стыдом. Мутные глаза пленного, где боль смешалась с непонимающей надеждой, жгли сильнее циничных усмешек фельдфебеля. Mary. Это имя повисло в воздухе ржавой гарью, сплавив воедино Эльзин сдавленный вдох, дрожь в пальцах Анны и незримую нить — ту, что напоминала: за каждым приказом стоит имя, которое война ещё не успела перемолоть.       Свен шагнул вперёд, его рука застыла у самого плеча Анны — ладонь, иссечённая шрамами, дрогнула, будто наткнулась на магнитное поле. Когда пальцы всё же коснулись ткани, прикосновение оказалось странно бережным, словно он боялся раздавить хрупкую бабочку совести. — Анна... — Имя прозвучало как скрип льдины под тяжестью шага, обнажив трещину в его броне из вечной мерзлоты. Венц, уловив слабину, оскалился: — Ой, святоша растрогался! Может, споёте дуэтом под аккомпанемент предсмертных хрипов? Свен резко развернулся, но не к насмешнику — к Анне. Его глаза, всегда напоминавшие замёрзшее озеро, теперь бурлили талой водой. — Ты правда думаешь, я хотел этого? — Шёпот осел на её щеке тёплым конденсатом, смешавшись с гарью и аптечной горечью. Слова были отмерены так, чтобы даже стены подлодки не заподозрили слабости. Ногти Анны впились в ладони, оставляя багровые полумесяцы в надежде подавить в себе кипящую внутри ярость. Пленный зашевелился, снова попытавшись издать звук в котором угадывалось лишь одно: — M-A-R... — Эльза подавив рыдание поспешила покинуть отсек. — Ты мог отказаться! — тихо вырвалось у Анны, когда она не глядя на Свена шагнула к лежавшему, снова провалившемуся в без сознание, англичанину. Венц захохотал, но смех оборвался, когда Свен поднялся во весь рост. Его тень накрыла Анну и пленного, как крыло чёрного альбатроса: — Слушай, я передумал, — Венц, извиваясь угрем, обошёл склонившуюся Анну, и "по-братски" обхватил рукой за шею, не спускающего с девушки печального взгляда Свена. — Докладывай капитану о сбоях сонара, — его голос зазвенел сталью, но когда он добавил тише в издёвке, сталь окончательно треснула. — Остальное я уж сам как-нибудь.

***

      Подлодка, скрипя стальными рёбрами, вздрагивала на вздымающихся волнах. С каждой милей Атлантика становилась яростнее — вода хлестала в борта, словно пытаясь безуспешно переломить субмарину пополам. В рубке, освещённой мерцанием навесной лампы, Кристофф и Венц склонились над картой. Пальцы капитана впились в бумагу, оставляя грифельные отпечатки там, где карандашные линии маршрута пересекали зловещие отметки: «U-Jagd-Gruppe West», «Minenfelder». — Хочешь, повторить подвиг Прина пройдя через "Скапа-Флоу"? — Венц ударил костяшками по Шетландским островам, где волны рисовали зубчатые узоры. — Так себе идея. Тут "Томми", а здесь «волчьи стаи» Дёница крестились, уходя домой! Кристофф молча передвинул циркуль. Лезвие инструмента прочертило алую линию к островам, дрогнув у отметки 59°N. Красная линия ползла к Оклендам — и дальше между Шетландскими островами на юг. Его рука дрогнула, оставив кляксу. Слишком близко. Близко к Оклендским островам. Близко к Шетландам... — Надо менять курс. Если мы уже здесь наткнулись на английскую шлюпку, встретить их эсминцы, а еще лучше наших «побратимов» — вопрос времени. Кристофф схватился за микрофон переговорного устройства и зажал кнопку: — Фолькер, что с остатком топлива?  Из динамика донёсся скрежет, прежде чем механик выдавил: — Двадцать тонн, герр капитан. Плюс ржавчина в фильтрах. — Электромоторы? — спросил Кристофф, уже зная ответ. — Один живой. Второй — как твой моральный компас, — Венц щёлкнул зажигалкой, осветив рукописные расчеты на блокноте. — Хватит до «земли обетованной» наших сестрёнок, если не будем играть в героев. — Меняем курс. Идём на север, — Кристофф прочертил новый курс по транспортиру. — Лево руля тридцать градусов. — Jawohl, herr kaleun, лево руля тридцать. — отозвался звучный голос Олафа, за рулями. — Пройдем севернее обоих архипелагов, затем свернем на юг к Эренделлу. Сделаем крюк, зато сведём шанс встречи с патрулями к минимуму. — Венц схватившись за тросы перископа согласно кивнул, когда в этот самый момент, люк на «централе» распахнулся, впустив спертого воздуха со стороны радиорубки. Анна пронеслась мимо, прижимая к груди ящик с аптечкой — красный крест на крышке был заляпан мазутом, словно насмешка над самой идеей милосердия. — Ты посмотри. Она и судовую аптечку мою умыкнула! — усмехнулся, поправляя фуражку Венц. Кристофф вцепился в транспортир так, что металл впился в ладонь. Где-то там, на корме, Анна склонялась над британцем — он видел это в каждом кошмаре, стоящем перед глазами уже несколько часов. Её рыжие волосы, спутанные морской солью, заколотые в небрежную прическу. Его бледные пальцы, цепляющиеся за край одеяла... — Романтично, — раздался рядом голос Венца. Радист прислонился плечом к перископу, прикуривая сигарету. — Наша принцесса нашла себе рыцаря в сияющих доспехах. Ну, или в мокрых портках.       Кристофф не ответил. Тишину поста разрывал скрежет дизелей — будто сама подлодка скрипела зубами. Капитан молчал, чувствуя, как под свитером проступает холодный пот. Образы лезли в голову назойливее крыс в трюме: её смех, когда пленный впервые открыл глаза... Её рука, непроизвольно коснувшаяся его щеки при перевязке... В ушах звенело от ярости — не к пленному, нет. К себе. К тому, как дрогнула его рука, когда он всё-таки приказал матросам отнести британца на подлодку, в надежде что это всё исправит, и уже сто раз пожалев внутри себя об этом решении. — Может, устроим бал? — Венц выпустил дым чуть ли не в лицо лейтенанта. — Ты пригласишь Эльзу, я выжму из гармошки «Лили Марлен», а мистер «Томми» станцует с Анной вальс. — Заткнись. — Голос Кристоффа был тише скрежета металла, но от этого только опаснее. — О-хо! — Венц фальшиво ахнул, растягивая лицо в ухмылке. — Неужели наш герр капитан ревнует? Боишься, что твоя прима предпочтёт тебе какого-то... полутрупа? Удар был стремительным, как торпедный залп. Кристофф вдавил Венца в холодную сталь переборки. Тот глухо стукнулся спиной о кроваво-красные вентили балластных цистерн. Железное предплечье капитана перехватило горло, перекрыв воздух. У штурвала Олаф вздрогнул, обернулся, его глаза округлились от ужаса при виде схватки. Глаза Кристоффа, всегда — ледяные глубины, теперь полыхали адским светом. — Еще одно слово о ней — и твой последний вздох будет пузырём в гидролокаторе, — его взгляде не было искр — лишь холодное, мертвящее пламя глубинной бомбы, медленное и неотвратимое. Венц хрипло рассмеялся, даже не пытаясь вырваться. Смех срывался на булькающий кашель. — Береги её... лейтенант. Надеюсь ты не отдашь её этому ублюдку. Без слова, лишь гулкий стук сапог по решетчатому полу, он исчез за переборкой, захлопнув за собой тяжелую дверь. Туда. К гидрофонам, к торпедам. Проверить сварные швы, давление в системах. Сделать что угодно, лишь бы заглушить этот яд, эту бурю в собственной груди. Лишь бы не слышать. Венц, отряхивая помятую куртку, лишь ехидно усмехнулся, с дрожью в руках доставая новую сигарету. Искра зажигалки осветила его перекошенное лицо. — А говорят я ненормальный!

***

      Запах камбуза U-boat — привычный коктейль тушёнки и ржавчины — теперь перебивался едким йодом. Лекарственный дух заполонил все отсеки, заглушая даже стойкое амбре работающих дизелей, обычно пропитывавшее подлодку. Анна разложила на верстаке бинты, словно карты Таро — каждый перевязочный пакет стал жестом неповиновения. Её пальцы, ещё вчера дрожавшие у торпедного аппарата, теперь двигались уверенно, с хирургической точностью. Джеймс сидел на матрасах, с пристегнутой к заряжающей балке рукой и смотрел на суетящуюся вокруг него девушку, чье присутствие на лодке, для него оставалось загадкой. Его выражение лица было нахмуренным и скованным, но лишь до тех пор, пока Анна не поворачивалась обратно к нему. — Food, — Анна пододвинула миску с душистой, Эльзиной похлёбкой. Британский матрос взглянул на неё сквозь опухшее веко, медленно ковыряя ложкой в еде. Анна отвернулась, чувствуя на спине тяжёлый взгляд радиста, застывшего в дверном проёме. Его тень перерезала полосу света от лампы, как ножовка — ровно, безжалостно. — Боится, что мы его отравим? — Венц возник в дверях, как дым от сигареты — внезапно и едко. Он вертел в пальцах английский жетон, будто монетку для фокуса. — Расслабься, кролик. Наш яд приберегли для крыс посолиднее. — Радист кивнул в сторону центрального поста, где глухо стучали шаги Кристоффа. Анна громко, демонстративно хлопнула крышкой аптечки: — Ты не мог бы испариться? — шипяще бросила она. — Ой, простите, ваше высочество! — Венц приложил руку к груди в карикатурном поклоне. — Не ведал, что корма теперь ваша личная королевская скудельня. Может, прикажете чаю с имбирным печеньем? Или... — Он резко наклонился к Джеймсу, впиваясь взглядом в перевязку. — ...ваш двортерьер предпочитает кости без мяса? — УЙДИ! — Голос Анны, хриплый от ярости, разорвал воздух так, как она сама не слышала его никогда. Венц коротко рассмеялся, швырнув жетон Джеймсу под ноги. Осколок металла звякнул о решётку настила. — Держи, солдат. — Венц потыкал пальцем в гравировку «Blood type: O». — Если что — мы хотя бы будем знать, какую кровь искать в трюме. — Он развернулся, на каблуках, и исчез в коридоре, напевая «Rule, Britannia!» фальшивым баритоном. Рэббит перекатывал жетон между пальцев, слишком тонких для солдатской грубости. «Blood type: O» — буквы въелись в медь, как шпаргалки в парту провинившегося школяра. Когда его взгляд случайно встретился с её взглядом, он резко отвернулся, будто поймал себя на подглядывании за старшеклассницами. Уголок губы дёрнулся в кривой усмешке — мальчишеская попытка скрыть дрожь, бегущую от подбородка к впалым щекам. — Рисковать ради военнопленного... — Голос взлетел фальцетом, и он сглотнул, сжав кадык ладонью. На запястье мелькнула царапина от первой попытки бриться. — Это не по уставу кригсмарине. Или у вас, нордических господ, своя арифметика? Как вы вообще оказались среди краутов? Анна потянулась поправить бинт на его руке. Он отстранился с точностью маятника — ровно настолько, чтобы её пальцы коснулись лишь воздуха. — Здесь не все... — Все! — перебил он, втянув носом запах бульона. Ноздри предательски дрогнули, выдав голод, но зубы стиснулись, как в тот день, когда он отказался от материнского пирога, решив «стать взрослым». — В рогатых касках или белых халатах. Со свастикой или... — Рэббит дёрнул пристегнутой рукой, которая уже давно затекла, заставляя цепи наручников биться о проржавевший металл балки заряжания к которой он был прикован, — ...с этим фальшивым крестом. Ложка звякнула о край миски, заставив пар дрогнуть. Вязкий воздух смешал запах тушёнки с кислым дыханием дизеля — коктейль, от которого сводило скулы. — Отец верил в «добрых немцев» ещё до Версаля, — Джеймс щёлкнул жетоном в ритме строевого шага. На его лице — веснушчатом, с вздёрнутым носом, который так и не стал «орлиным профилем» — играла гримаса взрослости, словно он примерял отцовскую фуражку. — Пока не оставил ногу в окопах Соммы. Теперь сидит в Бирмингеме, строчит письма в Times о «примирении». — Пальцы впились в матрас, будто это был вражеский окоп. — А я... я видел, что вы творите с Европой. Анна опустила взгляд и провела рукой по аптечке, где казалось было любое средство, от любой болезни и раны. Кроме разве что душевной. — Они превращают мир в уравнение: семь против двадцати, триста литров солярки против шанса увидеть берег... — Её улыбка напоминала трещину на фарфоровой кукле. — А я напоминаю, что за каждой цифрой стоит человек. Который... — Она внезапно коснулась его перебинтованной руки, — ...хранит в кармане письмо от Мэри. Джеймс дёрнулся, будто его укололи штыком. — Сражаться надо! — выпалил он с наивной яростью кадетского училища. — Крауты вырезают целые деревни, пока вы тут играете в сестёр милосердия! Анна отвернулась к пузырьку с йодом. В коричневом стекле её лицо распалось на осколки: бунтарка, противостоящая Хансу; девочка, что удерживает на стыке совести его и весь его экипаж; незнакомка, в чьи глаза он так и не решился посмотреть. — Это и есть моя битва, — она поставила на пол аптечку, словно захлопывая учебник по тактике. — Против мира, где живые люди — просто цифры в колонке «потери». Джеймс кивнул, слишком резко — как марионетка, которой дёрнули за нитку. Его рука потянулась к карману, где лежало письмо, но вместо этого схватила ложку. Металл звякнул о дно пустой миски, выстукивая одному ему понятную фразу:  «В-Р-А-Н-Ь-Е».

***

«28 мая 1940 года чуть западнее от Оклендов, если верить Олафу…»       Утро началось серым. Вода, небо, воздух — всё одного цвета, как будто кто-то разлил тушь и забыл стереть. Волны не были огромными, но они росли с каждым часом. Сначала просто покачивало, потом стало трясти посуду в камбузе, а к вечеру даже Венц замолчал и не отпустил ни одной своей мерзкой шутки. Странно но это даже тревожит. Говорят, приближается шторм. Барометр упал — Фолькер мрачно кивнул, когда увидел шкалу. Он никогда не улыбается просто так, но сегодня в его молчании что-то изменилось. Как будто лодка не просто входит в шторм — как будто мы плывём внутрь чего-то большего. Как будто волны несут не воду, а страх.       Из-за волн идём медленно. Очень. Иногда кажется, что стоим на месте, хотя мотор урчит, дизель ревёт, воздух становится густым и липким. Подлодка скрипит, как старый шкаф. Даже пока мы не на поверхности, она будто дрожит от того, что творится наверху. И на борту — всё какое-то… затянутое. Словно сама лодка устала. Все ходят тихо, даже шаги по палубе — как будто вполголоса. Олаф не поёт, Свен избегает моего взгляда и постоянно чихает, а Кристофф почти не выходит из рубки. Он весь день был напряжённый. Как сжатая пружина. И я… я старалась на него не смотреть. Всё ещё злюсь. Или притворяюсь, что злюсь. Я знаю, он сделал то, что сделал, потому что считал, что это нужно. Он сам мне говорил, что выбрал «меньшее зло». Но я всё равно не могу забыть. Не могу выкинуть из головы тех, кто был в шлюпке.       А ещё Джеймс... Он тоже почувствовал перемену. У него какой-то нервный ритм в движениях, как у птицы перед грозой. То стучит пальцами по полу, места себе будто найти не может, хотя для закованного в наручник он держиться достаточно хорошо. Сегодня он трижды спросил, какой у нас курс. Тихо, спокойно, но в его голосе — будто у кого-то, кто ждёт чего-то. Я ответила, что не знаю. Это не ложь. Я правда не знаю. Ведь наш пункт назначения же не курс? Если конечно мы еще идем в Эренделл... Я принесла ему немного горячей воды и хлеба. Он ничего не сказал. Даже не кивнул. Просто взял. Но когда я повернулась уходить — прошептал: "— Если ты думаешь, что шторм — самое страшное, ты плохо знаешь немцев." И я не поняла. То ли это угроза. То ли просто боль. Он такой странный. Иногда — как взрослый, уставший, старше нас всех. А иногда — как мальчишка, у которого забрали игрушки. Я всё ещё думаю, что в глубине души он добрый. Просто сломанный. Как мы все. Эльза весь день косилась на меня. Я чувствую это кожей. Даже когда она молчит, её взгляд — как холод. Не злой, нет. Просто тяжёлый. Она готовит еду, старается, но я вижу — она устала. От всего. От войны, от мужчин, от боли. И, наверное, от меня. Её младшей сестры, которая всё ещё верит, что доброта может что-то изменить. А мне хочется верить. Пусть даже это глупо. Шторм гудит за стенками, будто кто-то бьёт в броню подлодки снаружи. Мир сужается до скрипа, лязга, дыхания дизеля и чужих шагов. В этой тьме мы — как муравьи в консервной банке. Я не знаю, где берег. И честно — не уверена, есть ли он вообще. «29 мая 1940, всё еще где-то днём, посреди Атлантики»       Ужасно качает. Всё гремит, скрипит и будто вот-вот развалится на части. Вода хлещет по корпусу так, будто пытается вломиться внутрь. Кажется, лодка совсем замедлилась — я слышала, как Венц пробурчал что-то про «ползущую консервную банку». Все стали напряжённее. Даже его смех звучит тише, как будто боится задеть воздух. Кристофф почти не говорит. Смотрит в приборы так, будто в них ответы на вопросы, которые никто не задаёт. Странно. Мне так хочется что-то сказать ему — даже неважно что. Просто чтобы он посмотрел на меня не как на кого-то из команды, а как на... меня. Но я не могу. В последнее время я всё чаще думаю, что он меня избегает. Или я сама отдалилась. Хотя он сам виноват!       Сегодня снова была у Джеймса. Он уже почти не чувствует боли, поправляется быстро. Сказал, что если бы не дизельный дух и вонища, чувствовал бы себя как на выходных у тёти. Я посмеялась. Иногда мне кажется, что я просто прячусь у него от всего остального. Он говорит легко. Просто. Без оглядки. Даже если злится — как-то по-настоящему. Он опять жаловался, что у него рука затекает — ведь она всё время в одном положении, прикованная к балке. Показал, как он пытается растягивать пальцы, чтобы не онемели. Я пообещала, что спрошу у Фолькера, можно ли поменять крепление или хотя бы сделать что-то мягче, чтобы не тёрло. А потом он вдруг начал задавать странные вопросы, вроде: — Почему вас тут так мало? — Где все остальные? — Кто тогда управляется с двигателями? Я не придала этому значения. Может, просто любопытно. Всё же мальчик — будущий офицер, или, может, был бы им, если бы война не забрала у него всё. Иногда он смотрит в потолок с таким видом, будто слышит за металлом не воду, а небо. И мне становится его жалко. Он всё ещё держит при себе письмо, свёрнутое вчетверо, зашитое в подкладке рубашки. Я даже не спрашивала — знаю что от Мэри. Но кто она - не решаюсь спросить. Иногда мне кажется, что он — единственный, кто здесь не стал частью этой подлодки. Все мы, даже я, уже пропитались её шумом, дизелем, стуком по трубам и этим глухим ритмом жизни под водой. А он — как будто нет. Он остаётся кем-то другим. Не отсюда. Настоящим. Интересно, кем он станет, когда всё это закончится? 30 мая (вечер)       Карандаш в тонких, но изрядно пожелтевших от йода, который уже не оттирался с пальцев девушки, продолжал царапать страницы дневника. На его полях, хоть и значительно реже, но всё же еще можно было встретить случайные иллюстрации и кривоватые зарисовки. То ли лодку, то ли шлюпку… а может быть всё вместе? Усталый свет фонаря, продолжал подсвечивать Анне пожелтевшие страницы, на которых карандашным грифелем, с каждой строчкой продолжала писаться история:  Эльза сегодня меня остановила — прямо на камбузе, возле кладовой, где обычно прячется ото всех, когда ей нужно побыть одной. Странный выбор для уединения, ведь на запах от её стряпни сбегаются все на этой подлодке. Но в этот раз это был не просто разговор. Это был словно ледяной душ. — Ты даже не замечаешь, что делаешь, — сказала она. Тихо, без крика. Но в голосе у неё было что-то, от чего внутри стало холодно. — Сначала ты дразнишь Кристоффа своей обидой, потом бросаешься заботиться о пленном, как будто хочешь… не знаю… наказать кого-то? Я хотела возразить, честно. Снова сказать про расстрел. Но она не дала мне. Просто продолжила — упрямо, по-своему. Карандаш замер над последним словом. Анна задумалась. Её мысли носились в голове одна за другой прокручивая недавний разговор: Эльза нарезала хлеб у камбуза, когда Анна проходила мимо. Нож дрогнул в ее руке — лезвие скользнуло по указательному пальцу. Тонкая красная полоска. Капля упала на раскрытую книгу сказок Андерсена, расплываясь по цифре "24" на странице «Снежной королевы». Эльза не вскрикнула. Лишь судорожно сжала пораненный палец, избегая смотреть на кровь. Голос у нее был плоский, без интонаций: — Нам нужно поговорить. Сейчас. Я заметила, как сестра чуть отвела плечо назад — защитный жест, оставшийся с тех пор, как Ханс... — Он же ради тебя поднял бунт. Ты вообще понимаешь, что это значит для немца, тем более на немецкой подлодке? Ты — причина, по которой он теперь враг и для своих, и для чужих. И что ты ему даёшь взамен? Молчание и игру в благородную сестру милосердия возле британского мальчишки. Я не уверена, что почувствовала стыд. Больше — обиду. Потому что… ну я же не играю! Я просто… Я пытаюсь быть доброй. Или хотя бы справедливой… Серый грифель оставил рваную зазубрину на бумаге. Запахи нахлынули волной:       Жирный пар от бульона в помятой кастрюльке... Кислая слащавость тушёнки... А под ними — медная нотка крови. Анна смотрела, багровая капля расползалась по странице «Снежной королевы», превращая строчку о зеркале тролля в кляксу, «...искажавшее всё доброе и прекрасное». Стыд подступал к горлу. Эльза резко отвела руку с окровавленным пальцем за спину — будто пряча улику. Голос её дрогнул, став вдруг хрупким, как лёд над прорубью: — Может, ты и не делаешь это нарочно, — добавила она уже мягче. — Но от этого не легче. Ты взрослеешь, Анна. И люди рядом с тобой — живые. Не фигурки. Не персонажи из романов. У всех разные убеждения. Они любят. Страдают. И умирают. Иногда — за тебя. Иногда — из-за тебя.       Громкий чих Свена, гудящий эхом в тесном отсеке, вздернул Анну как за ниточку, вырвав из тягучих воспоминаний. Она резко моргнула, прокалывая взглядом багровую мглу, налипшую от аварийных ламп. Напротив, на койке Свена, одеяло вздрагивало мелкой дрожью. Еще одно надсадное "Апчхи!" вырвалось из-под сбившегося в комок полотна. Анна невольно перевела взгляд на соседнее место. Койка Эльзы зияла пустотой, холодной и безжизненной. Лишь беспорядочно сброшенное одеяло да вмятина, будто от удара кулака в подушку, кричали о том, что хозяйка вновь сбежала от кошмаров, терзающих ее наяву. Анна сдавленно вздохнула. Она знала, что сейчас лучшее что она могла сделать — оставить сестру в покое, и на миг задержав взгляд на бредущем во сне Свене, прежде чем попытаться вновь вцепиться взглядом в строки дневника, пытаясь отгородиться от чужой боли стеной слов: Я ничего не ответила Эльзе. Просто ушла на корму. А потом… сидела и смотрела, как Джеймс спит. Он, кстати, всё крепче становится. Шрам на лбу — откуда он взялся? Раньше не замечала. Может, от удара о борт, когда его вытаскивали из воды. Или, когда дрался. Не знаю. Он во сне дёргается иногда. Брови хмурит. Как будто видит что-то ужасное. Но всё равно — я не верю, что он способен на жестокость. Он просто ранен. Просто мальчишка, вырванный из своей жизни, как и мы. Но слова Эльзы… они всё равно остались со мной. «Ты — причина». И от этого не убежишь. Даже на глубине в 110 метров.

***

      Редкая тишина в носовой офицерской кают-компании была не просто отсутствием звука. Она была густой, вязкой, пропитанной запахом старого дерева, металла, дешевого табака и вечной сырости подводного мира. Лишь тиканье часов на переборке, да едва уловимый гул работающих где-то в глубинах корпуса механизмов нарушали эту тягостную неподвижность. Кристофф, устало развалился на скамье, будто врос в нее. Тяжело упершись локтем в колено, он рассеянно водил взглядом по стене, цепляясь за строгие лица портретов. Некогда бравые немецкие офицеры, запечатленные в парадных мундирах и с орденами на груди, смотрели на него с немым укором или, быть может, с пониманием. Их эпоха канула в Лету, но их тени витали здесь, в этом стальном гробу под водой. Половица под тяжелыми ботинками заскрипела предупреждая о приближении Фолькера. Он вошел с привычной для подводника осторожностью, словно боясь спугнуть и без того хрупкое спокойствие. В его руках дымились две жестяные кружки. Одну он без слов поставил перед капитаном. Горячий, горьковатый парок кофе слабым облачком поднялся в прохладный воздух. Фолькер опустился на скамью напротив, откинулся на спинку, глубоко, уставши вздохнул. На его обветренном, изборожденном морщинами лице читалась не просто сосредоточенность – это была глубокая, привычная умудренность. Умудренность человека, который не раз смотрел в лицо шторму и знал непреложную истину: волна никогда не предупреждает о своем ударе. Она просто приходит. — Взгляните туда, — голос Кристоффа прозвучал хрипло, словно он долго не говорил. Он не отрываясь смотрел на один конкретный портрет, кивнув в его сторону. На пожелтевшей фотографии запечатлен молодой офицер, почти мальчишка, с беззаботной, счастливой улыбкой, освещающей все лицо. В глазах – безудержный огонь уверенности, гордости, ожидания великих свершений. Никто, кроме Кристоффа, не узнал бы в этом юноше Ханса. Того самого Ханса, что сейчас был… другим. Того, кто только что принимал под командование свою первую лодку, еще не познав истинной цены приказов и тяжести ответственности. — Столько… столько уверенности в глазах. Как будто весь мир лежит у его ног, а море – его верный слуга. Фолькер медленно обернул голову. Его взгляд, острый и оценивающий, скользнул по указанному портрету, задержался на лице молодого Ханса на мгновение дольше. В уголках его губ дрогнуло что-то, похожее на тень усмешки или горького воспоминания. — А вы сейчас выглядите, герр лейтенант, — произнес он спокойно, но с легкой, едва уловимой иронией, — как человек, который уже знает цену этим мечтам. Как человек, который, возможно, жалеет, что вообще стал капитаном. Кристофф не сразу ответил. Он взял кружку, обжег пальцы, но не отдернул руку – боль была почти желанным отвлечением. Сделал медленный глоток обжигающей жидкости. — Я просто… — он поставил кружку, уставился на темную поверхность кофе, словно ища в ней ответы. — Не уверен, Эрих. Не уверен, что сделал всё правильно. Пленник жив, да. Но Анна… её реакцию трудно понять. Она смотрит на него, а я вижу в её глазах… не знаю. Ужас? Жалость? А я… — он сжал кулаки на столе, костяшки побелели. — Я всё больше сомневаюсь. Стоило ли? Стоило ли вообще брать его живым? Эта неопределенность… она гложет хуже любой мины. Фолькер неспешно отпил из своей кружки. Глубокий, тяжелый вздох, полный понимания всего невысказанного, вырвался из его груди. Он поставил кружку с мягким стуком. — Решение капитана, — произнес он тихо, но с невероятной твердостью, — всегда будет правильным, если оно было продиктовано заботой о команде. Ради нас. Мы живы. Ты сохранил жизнь и этому человеку, — в его голосе мелькнуло легкое пренебрежение к пленнику, — но при этом не поставил под прямой удар своих людей. Не бросил нас в бессмысленное геройство, ради совести. Это главное. Это и есть капитанский долг. — А если?.. — Кристофф резко поднял голову, в его глазах вспыхнул страх не за себя, а за других. — А если он потом убьёт кого-нибудь из нас? Этот риск… я взял его на себя. Фолькер усмехнулся. Его взгляд стал жестким, как сталь корпуса лодки. — Тогда, герр капитан, — его слова резали воздух, как нож, — виноваты будем мы сами. Если допустим это. Если ослабим бдительность. Но ты сделал свой выбор. Ты пошел на риск ради жизни, а не ради смерти. И это значит… — он выпрямился, его голос обрел незыблемую уверенность, — …это значит, что мы все теперь за тебя. Весь экипаж. Твоя спина – наша спина. Даже если будет тяжело. Даже если придется платить по счетам. Даже она, рано или поздно поймет и примет твоё решение. Дай срок — всё будет. Кристофф не нашел слов. Он лишь сжал губы, ощущая ком в горле. Но впервые за долгие для него дни бессонных ночей и давящей ответственности, он почувствовал нечто, кроме леденящего одиночества командования. Он почувствовал, что тяжесть капитанских погон разделяют в его команде. Его спина – больше не единственная балка, на которой держится вся эта стальная громадина и жизни внутри нее. Воздух в кают-компании, казалось, стал чуть легче, напряжение чуть ослабло. Он уже собирался что-то сказать Фолькеру, простое слово благодарности, как вдруг… Резкий, пронзительный голос разорвал тишину, ворвавшись в отсек через переговорную трубу: — САМОЛЕТ ПО ЛЕВОМУ БОРТУ!!! — Чёрт!