Пираты Северных морей

      Мостик.       Под ногами скрежетала сталь — не бездушный металл, а что-то живое, натянутое, как нерв, вибрирующее от тяжести стихии, от тяжёлого дыхания морской бездны. Всё вокруг дрожало — не от страха, нет, а от ярости, от бешенства столкновения человеческой машины и безжалостной природы. Океан не нападал — он мстил. За присутствие, за вызов, за дерзость. Как только Кристофф и Венц вырвались из душного нутра рубки, их встретил не просто ветер — стихия взвыла в лицо, как зверь, почуявший кровь. Это была не воздушная струя — это была ярость. Слепая, солёная, ледяная. Она рвалась в лица, захлёстывала, била, будто кнутом. Казалось, что сам воздух был жив — одержим, полон ненависти, с намерением содрать кожу, вырвать пальцы с поручней и швырнуть вниз, в ревущую пасть, где волны с хрустом ломали железо. Мостик дрожал. Под ногами вздымалась палуба, как под дыханием исполинского зверя. Море кипело — его ярость была не хаосом, а ритмом: глухой грохот вала, всплеск, удар по корпусу, и снова — молчание, заполненное ревом. Огромные, будто в чёрном стекле валы, с венцом взбитой пены, взлетали выше уровня глаз, низвергаясь на полубак, хлеща палубу ледяной жижей. Вода заливалась по щиколотку, скользкая, словно сама смерть, и тут же исчезала стекая с мостика обратно в море.       Туман висел стеной, тяжёлый, вязкий. Низкие, рваные облака сливались с водяной пылью, образуя единый кокон серо-белой слепоты. Видимость? Её почти не существовало. Мир обрывался в нескольких километрах рваного тумана и облаков, как будто за пределами — ничего. Ни горизонта, ни неба. Только холодная пустота. — Где?! — проревел Кристофф, с трудом перекрывая грохот и ветер, пытаясь натянуть на плечи наспех накинутую дубленку. Голос хрипел, резал горло. Соль стекала по его лицу, впитываясь в кожу. Венц рядом пригнулся, будто пытался стать мишенью поменьше, но в глазах у него — фанатичный блеск. Пальцы мёртвой хваткой вцепились в бинокль, кожа на костяшках побелела, потом посинела, но он даже не моргал. Сквозь мутные линзы, сквозь вихрь и влажность, он смотрел пытаясь быть охотником настигшим след. — Выше! Десять градусов к левому траверзу! – донесся срывающийся крик Олафа, едва пробившийся сквозь вой стихии. – Сквозь облака! Видел, как будто тень...        Кристофф, превозмогая резь в глазах от соли, вскинул бинокль. Глаза резало, щипало, линзы дрожали. Но он увидел. Да. Там, в рассыпавшейся на секунду вате серых облаков — пятно. Тёмное, расплывчатое. Оно скользило, медленно, выверено, кругами. Не машина — хищник. Птица, выжидающая, когда жертва совершит ошибку. Слишком высоко, слишком далеко, чтобы различить детали. — Определишь тип?! — гаркнул Кристофф, не отрывая взгляда. Его голос был, как раскат молота по наковальне — резкий, безжалостный, скупой на эмоции. — Пытаюсь! — Венц яростно тёр запотевший окуляр рукавом куртки, кривясь. — Не "Кондор"! Слишком мелкий! Маневренный! Очертания... Похоже на "Энсона" или "Хадсона", чёрт побери! Пропал! Снова ушёл! Как сквозь воду!       И в этот момент, словно хлыст по спине, пронёсся крик. Высокий, напряжённый, срывающийся от возбуждения: — МАЧТА! НА ГОРИЗОНТЕ! ПРЯМО ПО КУРСУ! — голос Олафа, из кормовой части мостика, разрезал шторм, как выстрел.       На миг всё замерло. Даже ветер, казалось, приглушил себя, чтобы дать месту новой угрозе. И в этой капле безвременья каждый почувствовал, как по позвоночнику прошёл холодок — древний, глубинный страх перед тем, что поднимается из тумана навстречу. — Эсминец... – прошептал Венц, машинально все еще вглядываясь в небо, где скрылся самолет. Но его лицо внезапно исказилось. Не страх, не гнев – чистое, первобытное омерзение и мгновенное, жуткое понимание. Его взгляд метнулся от неба к горизонту и обратно. – А наш "пернатый" друг сверху… разведчик! Наверное прикрывает его с воздуха! — Нееет, хуже. Они работают в паре, ищут подлодки!       Как будто в ответ на его догадку, самолет, с характерным рокотом поршневых двигателей, снова вынырнул из облачной стены. Но теперь – ниже. Ближе. И на одно короткое, роковое мгновение – ровно настолько, чтобы убить последние иллюзии – туманная пелена над ним разорвалась. Бледное, майское солнце, пробившееся сквозь разрыв, осветило не округлые, почти "дружелюбные" формы немецкого дальнего разведчика Fw-200 "Кондор", а угловатые, хищные, стремительные очертания британского "Локхид Хадсона". И на его нижнем крыле, четко, недвусмысленно, проступили знакомые до боли концентрические круги – опознавательные знаки Королевских Военно-воздушных сил. — "Хадсон"! Британский! – выдохнул Венц. В его голосе не было ни паники, ни злости – только ледяная, мертвая констатация неотвратимого факта. Кристофф резко развернулся, бросив взгляд на горизонт. Туман, словно отдернутая завеса, чуть отступил. Силуэт корабля проявился отчетливее. Низкий, поджарый, стремительный, с острым, как бритва, форштевнем, безжалостно режущим встречные волны. Никакой неуклюжести транспорта, никакой высоты бортов танкера. Эсминец. Охотник. И он шёл прямо на них, рассекая пенный хаос, с каждой секундой увеличиваясь в размерах. А "Хадсон", найдя и обозначив цель, теперь не терял её, кружа плотнее, зловеще, как хищная птица, готовящаяся к пике. Решение созрело мгновенно, кристаллизовалось в мозгу, отточенное годами службы в северных широтах и адским напряжением последних дней. Оно было единственным. Голос Кристоффа, когда он закричал через плечо, был низким, резким, металлическим – как удар топора по мёрзлой льдине, перекрывая рёв ветра, грохот волн и нарастающий гул самолета: — ОЧИСТИТЬ МОСТИК! НЕМЕДЛЕННО! – Он рванулся к Венцу, схватил его за плечо, грубо, без церемоний, толкая к узкому люку, ведущему вниз, в относительную безопасность стальных глубин. – Вниз! Сейчас же! Уходим! — СТОП МАШИНА, ПРИГОТОВИТСЯ К ПОГРУЖЕНИЮ! Пронзительный звон боевой тревоги, казалось, разорвал сам воздух, на миг заглушив даже яростный рёв шторма, бьющего в стальные бока лодки. Его металлический вопль, неумолимый и леденящий душу, покатился эхом по узким стальным коридорам. Мостик опустел в одно мгновение – лишь захлопнувшийся люк и проворачиваемая кремальера отметила их бегство. Кристофф, Венц, Свен и Олаф, спотыкаясь о мокрые скобы и ступени, рухнули вниз, в душное чрево центрального поста. Воздух здесь висел тяжёлым одеялом, пропитанным едким маслом, солёным потом и острым, знакомым запахом страха. Свен и Олаф, словно единый механизм, не тратя ни звука, ринулись к балластным цистернам. Их руки, ловкие и нервные, уже крутили вентили, дергали рычаги клапанов. Венц, задыхаясь, будто пробежал километр, прислонился спиной к леденящему металлу переборки, грубо вытирая ладонью лицо, с которого струилась смесь пота и морской воды. — А вот и наша мышка пожаловала! – выдохнул он с хриплой усмешкой, сквозь попытки перевести дыхание. Его взгляд уловил Эльзу, вынырнувшую из носового отсека. Она казалась призраком: бледная, растерянная, оглушённая неистовым воем сирены. Глаза её, широко распахнутые от ужаса, метались по тесному пространству, ища в чужих лицах ответа, хоть какого-то смысла в этом хаосе. А непрекращающийся, пронизывающий всё существо звон давил на уши, сводя мысли в белый шум, который, даже её прижатые к ушам ладони, не смогли заглушить до конца. Кристофф прошёл мимо колкости Венца, будто не услышав. Он уже вцепился в переговорное устройство, вдавив кнопку селектора. Голос его был низкий и рвущийся, словно он пытался пробиться сквозь саму сталь, до самого машинного отсека: — Эрих, стоп машина! Приготовиться к погружению! — Ответом ему была лишь глухая, зияющая пустота в трубке. Тишина, густая и зловещая, как вода за бортом. Лишь отдалённый, мерный гул дизелей – глухое сердце лодки – и скрежет поршней, отсчитывающих роковые секунды. — Фолькер! На связь! Стоп машина! Погружение! – Голос Кристоффа стал резким, как удар клинка, в нём зазвенела холодная сталь команды. И снова – тишина. Гул дизелей не дрогнул, не сбавил свой гибельный ритм. Лодка, слепая и глухая к приказу, продолжала нестись полным ходом по вздыбленной поверхности, превратившись в беззащитную мишень под открытым небом. — Где Анна?! – внезапно раздался голос Эльзы, окидывая взглядом центральный пост. Ледяная струя осознания пробежала по лицу капитана. Пропажа Фолькера и Анны одновременно. Венц, до сих пор опирающийся на переборку, вдруг выпрямился. Его циничная маска на мгновение сползла, сменившись таким же внезапным пониманием. Глаза расширились, губы искривились в беззвучном ругательстве. — А чёрт... – прошипел он, и в его голосе впервые зазвучала не саркастичная злость, а чистая, первобытная ярость. Он рванулся к кормовому люку, как пуля, не дожидаясь приказа. — Венц! – крикнул Кристофф, но было поздно. Обменявшись с Эльзой одним красноречивым взглядом – в её глазах читался тот же ужас и догадка – они бросились за радистом. Жилой отсек, где с коек сорваны одеяла, а личные вещи валялись под ногами. Крошечный камбуз, где кастрюли с грохотом катались от борта к борту плиты. И затем – оглушительный, сокрушающий рёв машинного отделения. Раскалённый воздух, пропитанный запахом солярки и машинного масла, бил в лицо. Огромные дизели, не сбавляя оборотов, сотрясали стальной корпус, их поршни мелькали в такт безумному сердцу лодки. Венц, Кристофф и Эльза пронеслись сквозь этот грохочущий ад. Ворвавшись в кормовой отсек, они застыли как вкопанные. Картина говорила сама за себя, даже кричала без слов.       Фолькер. Распластан ничком на холодном металле пола. Его чуть полысевшая макушка была разбита в кровь. Рядом, как улика с места преступления, валялся тяжелый, окровавленный гаечный ключ. Над распластавшимся матросом, спиной к ворвавшимся, застыв в позе победителя, стоял Рэббит. Наручники — пустая, жалкая ирония — болтались на цепи заряжающей балки, ключ торчал в замке. Услышав лязг открывшейся переборки, Рэббит резко развернулся второй рукой прижимая к себе, растерянную от произошедшего, Анну. Он держал её мертвой хваткой, как живой щит, обхватив девушку вокруг плеч. В его свободной руке, занесенной в убийственном замахе, сверкал тяжелый, молоток — его носок нависал прямо над её виском.       Лицо Анны было бледным. Но в её огромных, полных немого ужаса глазах, всё ещё теплилась искра того самого, неуместного здесь благородства — упрямого, глупого, человеческого. Однако теперь в них читалась ещё и слепая, всепоглощающая растерянность. Мелкая, неконтролируемая дрожь била по ней, словно током. Её взгляд, мечущийся между стальным ободом руки, сжимавшей её, и казалось бы уже таким знакомым, но теперь снова абсолютно чужим и жестоким лицом Рэббита, искал ответ, которого не было.       "Почему?" — казалось, кричало каждое её замершее движение, каждый сдавленный вдох. Ведь она... Она же приносила ему воду, говорила с ним мягко, когда другие лишь рычали! Она видела в нём человека, а не зверя в клетке! Эта мысль, острая и неотвязная, смешивалась с ужасом, превращаясь в горький, невыносимый ком предательства, застрявший в горле. Благородство в её глазах померкло, уступив место леденящему осознанию собственной наивности. Она старалась не шевелиться, но тело её предательски дрожало не только от страха смерти, но и от краха иллюзии — иллюзии, что доброта может пробить любую броню. — Ну вот, — прозвучал голос Венца, низкий, хриплый, насквозь пропитанный едкой желчью, но лишенный и тени сомнения. — Я же говорил, что всё так и будет. — Самоудовлетворение в его тоне было таким же острым и опасным, как лезвие ножа. Он не отрывал пристального, хищного взгляда от английского матроса. — Стоять! Не двигайтесь! – его голос сорвался на визгливую ноту, но молоток дрогнул лишь слегка, едва коснувшись волос на голове Анны. – Ни шагу! Или я… я раскрою ей башку! Клянусь Богом, сделаю! — Уверен? — удивительно тихо спросил Венц. Его обеспокоенный взгляд в момент улетучился, сменившись обратно привычным, саркастичным и ехидным, стоило Рэббиту просто открыть рот. — У тебя как раз лицо человека, который многое потерял, и теперь обретает себя лишь в абсурде. — Спокойно, — вмешался Кристофф, подняв руки, как будто усмирял дикого зверя. — Всё нормально. Никто не хочет, чтобы что-то случилось. — Говори за себя, — хмыкнул Венц. — Я бы на его месте давно уже треснул кого-нибудь для ясности. Теперь радист держался спокойно, но Кристофф заметил, как его пальцы едва дрожат, будто ожидая какой-то команды к действию. Внутри он явно кипел — просто лучше других умел это прятать. Рэббит сжимал молоток в своих взмокших пальцах. Лицо его было бледным, испещрённым красными прожилками — то ли от усталости, то ли от ярости. Анна застыла в его хватке, но заметив влетевших в отсек Кристоффа и Венца её глаза, полные страха, возмущения и растерянной ярости, засверкали. — Ты сошёл с ума, Джеймс?! — выпалила она, её голос звенел от гнева и обиды, перекрывая гул дизелей. Она уже не дрожала — она закипала. — Я же помогала тебе! Приносила воду, говорила! Мы не враги тебе! — Заткнись шлюха! — голос его сорвался. — Они сгнили в Атлантике! Потому что вы — все вы — решили поиграть в войнушку! Анна фыркнула — резко, почти истерично, но в этом звуке была вся, снова пробудившаяся в ней, упрямость. — Войнушку?! Да ты посмотри вокруг! Это сталь, кровь и смерть! Игра?! Ты думаешь, мне нравится тут быть?! — Её голос сорвался на визг. — Мы просто пытаемся выжить! Как и ты! Но ты… ты стал хуже тех, кого ненавидишь! Держишь молоток над безоружной! Это твоя доблесть?! — Глядите ка! У нас на борту ещё один читатель человеческой сущности! — тут же вклинился Венц, не дав Рэббиту опомниться от словесного натиска Анны. Он лениво подошёл чуть ближе сунув руки в карманы, голос — холодно-ироничный. — В "войнушку", говоришь? Так это теперь называется, да? А ты кем себя возомнил? Альбертом Халтоном? Тогда извини. Не принёс флажки и дудку. А то мы бы устроили настоящий парад твоей доблести. — Заткнись, чёртов краут! — прошипел Рэббит, глаза налились кровью от двойного удара — эмоционального от Анны и циничного от Венца. Молоток дрогнул в его руке. — О, нет-нет, друг. Это будет сложно. Видишь ли, у меня с детства тяжёлый случай словесного недержания. А у нашей принцессы кстати тоже тяжёлый случай честности. Особенно рядом с парнями, которые прячутся за молотками и женщинами. — Венц чуть наклонил голову, взгляд цепкий. — О твоём героическом подвиге обязательно поведают. Прямо вижу заголовки завтрашнего номера «Таймс»: «Матрос британского флота освободил Европу от Норвежской принцессы, дизельного механика и здравого смысла». Правда, молотком и с перекошенным от страха лицом.       Эльза стояла рядом с Кристоффом, сжалась в ком, будто пытаясь стать меньше, незаметнее. Глаза её метались между Джеймсом, Венцем и Анной. Кожа на лице побелела, как меловой порошок, а дыхание стало прерывистым, неглубоким. Она прижимала ладонь к груди, будто так можно было остановить бешено колотящееся сердце. Анна, всё ещё в руках Рэббита, говорила, стараясь не выдавать дрожь в коленках. Её губы пересохли, а в глазах плыла какая-то странная пелена — смесь ужаса и отчаянного сопротивления. Всё внутри неё хотело заорать, ударить, вырваться — но она знала, что любая резкость может стать роковой. Она чувствовала, как по позвоночнику струится холод, липкий, как машинное масло, а у виска ощущался холодный чугун инструмента. — Думаешь, это шутки?! — выкрикнул Рэббит. — Я видел, как вы разрывали моих братьев! Я был в холодной воде, пока они умирали вокруг! И теперь я должен делать вид, что вы просто "люди"?! Человечность — это для живых! А я остался там, в том чёртовом море! — Ну так иди туда, — негромко бросил Венц, без тени насмешки. — Один. Без неё. — Он кивнул на Анну. — Чёрт побери, не тащи за собой женщин. Это даже для маньяка как-то… по-бюргерски, что ли. Рэббит вздрогнул, рука чуть дёрнулась. Молоток скользнул вниз — не сильно, но на долю секунды. — Кто бы говорил о женщинах… нацисты!!! Я должен… — Конечно, — мягко, почти участливо перебил его Венц. — Кто-то всегда должен. Ты, например, должен был сменить нижнее бельё, прежде чем устраивать спектакль. Или хотя бы выбрать оружие посолиднее. Молоток, серьёзно? Какой план? Клепать совесть? — Он клепает им только свою ТУПОСТЬ! — в сердцах, дёрнувшись в руках матроса, выпалила Анна, уже совершенно не думая о чугунном молотке в руках англичанина. — Ещё одно слово... — …и ты окончательно погрузишься в патриотический кретинизм, да? — не дожидаясь, перебил Венц. — Ты не герой. Не мученик. Ты просто парень, который перепутал подлодку с трибуной. А вместо аргументов — железяка в руке. И ничего больше. Анна, чувствуя, как пальцы Джеймса сильнее впиваются в плечо, снова резко дернулась в очередной попытке высвободиться. — Ай, мне больно придурок! — Джеймс… — внезапно раздался ещё один тихий голос и Эльза сделала шаг вперед. Анна мгновенно среагировала, её слова сорвались на визгливый крик предупреждения: — ЭЛЬЗА, НЕТ! СТОЙ! Не подходи!        Она ещё раз рванулась в его хватке, пытаясь буквально вытянуть руку, чтобы оттолкнуть сестру, что только заставило Рэббита сильнее вцепиться в девушку. — Он же… он же не в себе! Не лезь!       Эльза сделала еще шаг выходя из-за спины Кристоффа. Её голос прозвучал хрипло, надтреснуто: — Пожалуйста… отпусти её. Мы не враги. Мы просто люди. Ты тоже человек. Ещё не поздно быть им. На мгновение в глазах Рэббита мелькнула тень. Он дрогнул — но Анна, все ещё пытаясь вырваться и загородить сестру, своим движением снова спровоцировала матроса. Он снова вцепился в неё, заставляя вскрикнуть от боли. — АЙ! — вскрикнула Анна, но тут же, стиснув зубы, упёрлась ему спиной в грудь, пытаясь оттолкнуть. — Да отпусти, ну...! — Я слишком далеко зашёл... — О, милый мой, — протянул Венц, — ты зашёл далеко ещё когда решил, что хороший день начинается с побитого механика и захваченной девчонки. Но знаешь, что действительно в этом забавно? Рэббит на миг завис. — Что в этот момент ты даже не замечаешь… как у тебя за спиной…       Всё произошло мгновенно. Кристофф, который незаметно сдвинулся в сторону, рванулся вперёд. Сильным движением он отдёрнул Анну — и она, потеряв равновесие, не упала, а буквально влетела в распахнутые объятия Эльзы, вцепившись в сестру мертвой хваткой с хриплым, прерывистым всхлипом облегчения и нового страха. Молоток пролетел мимо и ударил по балке с оглушительным звоном. Рэббит хотел было замахнуться повторно уже по влетевшему на него Кристоффу, — но его попытку, с яростью и точностью, прервал подоспевший на подмогу Венц. — Держи его, — прошипел он, и врезал в живот противнику, сбивая дыхание. Кристофф, всей тяжестью своего тела придавивший Рэббита к липкому от грязи и пота матрасу, ощутил, как тот рванулся под ним. Британец, хрипя, изогнулся, его нога дернулась в безумном пинке, а свободная рука, скользнув по мокрому настилу, пыталась нащупать хоть что-нибудь, чем можно было обороняться. На удивление в молодых глазах Рэббита горел как будто не юношеский страх, а агония и бешеная решимость – загнанный в угол зверь, готовый рвать за свою жизнь до конца, однако сделать что-либо уже не мог. — Всё, хватит, угомонись! — орал Кристофф на пленника. — Ну нет! — Голос Венца прорвался не криком, а низким, звериным рычанием, полным такой первобытной ярости, что даже воздух сгустился. — За девчонку он мне ответит! — ВЕНЦ, СТОЙ! — резкий, надтреснутый крик Анны прозвучал прежде, чем она сама успела подумать. Она рванулась вперед, рука инстинктивно потянулась, чтобы схватить его за руку, остановить этот страшный размах.— НЕ НАДО! Я ЖЕ ЖИВАЯ!       Сильные, холодные пальцы впились ей в запястье, резко отдергивая назад. Эльза. Её сестра встала за ней как стена, лицо мертвенно-бледное, но взгляд осознанный, твердый и неумолимый. — Анна, нет! — прошипела Эльза, её голос дрожал, но хватка была как тиски. — Не лезь!       Сестра попыталась одёрнуть руку, её глаза метнули яростную искру неповиновения в сторону сестры. — ОН ЖЕ…       В этот момент её взгляд поймал Кристоффа. Он не кричал. Не отрывался от борьбы с Рэббитом. Но его глаза – острые, ледяные – встретились с её на долю секунды. И он резко, однозначно покачал головой. Всего один раз. Жест был краток и неоспорим: "Не сейчас. Не вмешивайся."       Этот взгляд, как удар хлыста по её порыву. Рывок Анны ослаб. Ярость в глазах сменилась растерянной, жгучей обидой и внезапной, острой беспомощностью. — Но… — выдохнула она, и голос её сорвался на жалобную нотку. Эльза только сильнее прижала её к себе, заслоняя от зрелища.       Венц не просто ударил. Он обрушился. Его кулак, сжатый в каменную глыбу, прочертил в воздухе короткую, сокрушительную дугу. Не было времени на замах, только чистая, сконцентрированная ярость. Удар пришелся точно в лицо Рэббиту, впившемуся взглядом в нападающего. Раздался глухой, мокрый хруст – не громкий, но ужасающе отчетливый. Это был звук ломающегося хряща, смещающейся кости, разрываемой плоти. Голова Рэббита отшвырнулась назад, ударившись о матрас. Из разбитого носа и рассеченной брови хлынула кровь, смешиваясь с грязью и потом. Тело бритца вздрогнуло, как от удара током, его попытка схватить гаечный ключ превратилась в бессильный спазм пальцев, а короткий, беззвучный стон вырвал из легких остатки воздуха.       Анна ахнула, вжавшись в сестру. Она зажмурилась, потом снова открыла глаза, не в силах отвести взгляд от кровавого месива на лице Рэббита. — О боги… — прошептала она, и в этом шепоте был не столько ужас за него, сколько острое, физическое отвращение и шок от самой расправы.       Но Венц не остановился. Не мог остановиться. В этом избиении была страшная необходимость завершенности. Его тяжелый армейский ботинок, подбитый сталью, поднялся в воздух и обрушился градом: в живот, в грудь, в плечо прижатое к полу. Каждый удар был уже не всплеском гнева, а личным актом возмездия, расчётливым и беспощадным. Не бессистемно, а с ужасающей, методичной целеустремленностью – сделать так, чтобы больше этот человек никогда не встал.       Анна больше не пыталась вырваться. Она стояла, прикованная к месту хваткой Эльзы и тяжестью взгляда Кристоффа, который мельком бросил на неё еще один предупреждающий взгляд. Каждый глухой удар, каждый хлюпающий звук заставлял Анну вздрагивать, как от удара током. Слезы текли по её грязным щекам, но она не плакала о Рэббите. Она плакала от ужаса происходящего, от своей беспомощности, от острого воспоминания холодного чугуна у виска и предательского удара по Фолькеру. Мысли путались в голове, не находя выхода.       Звуки были кошмарными. Глухие, тупые удары, когда тупой носок ботинка вминал рубашку и плоть. Хлюпающие звуки при ударах в уже разбитые места. Хруст хрящей – носа, может быть, ребра – при ударе, пришедшемся выше. Рэббит уже не кричал. Он хрипел, захлебывался собственной кровью, вырывавшейся пузырями из разбитого рта и носа. Его тело больше не сопротивлялось, а лишь дергалось и вздрагивало под каждым новым ударом, как марионетка на тугой нитке. Глаза закатились, оставив лишь мокрые белки, которые затянулись пленкой шока.       Кристофф, все еще держа за руку Рэббита, чувствовал, как ослабевает каждое мышечное волокно. Как из живого, яростного существа британец превращается в тяжелый, безвольный мешок с костями и плотью. Было страшно. Отвратительно. Но необходимо.       Последний удар был не самым сильным, но самым окончательным. Секундная пауза чтобы взять размах и ботинок с размаху, описав в воздухе короткую дугу, в последний раз глухим ударом прошёлся по, уже бесчувственному лицу Рэббита, лежавшему на полу. Финальный жест не столько причинения боли, сколько утверждения, контроля, победы. Звук – глухой, костный. И только тогда наступила тишина. Не просто отсутствие звука, а тяжелая, густая тишина, впитавшая в себя все крики, хрипы и удары. Лишь приглушенный, монотонный рёв дизелей где-то в отдалении напоминал, что за пределами этого клочка стальной обшивки, залитого кровью и яростью, все еще существует другой мир, в котором также рвутся снаряды и льется кровь.       Анна стояла, уткнувшись лбом в плечо Эльзы, и её тело снова затряслось – теперь уже от рыданий, в которых был весь её шок, гнев и горькое осознание, какой кошмар для неё только что закончился. Дыхание рвалось на короткие, надрывистые всхлипы. Эльза, как могла, заслоняла сестру от зрелища на полу, но её собственный взгляд был прикован к бесформенной, окровавленной груде, что еще недавно была человеком. Венц присел рядом с телом в попытках отдышаться. Костяшками окровавленных пальцев он рассеянно вытер ало-черную полосу с тыльной стороны руки. Движение было привычным, почти механическим. Голос его, когда он заговорил, звучал приглушенно, хрипло, но с привычной долей цинизма: — Скажу прямо - не самый удачный сеанс дипломатии, — пробормотал он хватая с пола окровавленный гаечный ключ. — Но, с другой стороны… теперь у нас точно есть повод пересмотреть систему допуска к инструментам.       Железный предмет с грохотом отлетел в сторону. Кристофф, все еще стоявший на колене рядом с местом схватки, с мокрыми от пота и крови руками, хрипло выдохнул, глядя куда-то в пустоту перед собой: — Он был… уже сломан. Еще до...       Венц резко глянул на него, потом перевел тяжелый взгляд на Анну. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на усталость. — А кто теперь не сломан? — Беззвучно спросил он, и язвительность в голосе сменилась на что-то плоское, окончательное. — Главное — все целы. Всё остальное можно починить... — он буднично попытался отряхнуть руки от подсохшей крови, а взгляд скользнул по искореженному телу у его ног. — Или похоронить.       Как в ответ на его слова, тело Рэббита вдруг неестественно дёрнулось — последний, посмертный спазм мышц, передавшийся по полу. Затем окончательно обмякло, осев в жутковатой, неестественной позе. Его рука безжизненно соскользнула в сторону. На несколько тяжелых, давящих секунд воцарилась тишина. Густая, вязкая, пропитанная запахом крови, пота и страха. Только низкое, неумолимое гудение дизелей где-то за спинами напоминало – лодка еще жива. Равно как и её немногочисленный экипаж.       Анна застыла на мгновение. Ее глаза стали огромными, темными кругами ужаса на побледневшем лице. Но вместо оцепенения, по ней пробежала видимая дрожь – как будто внутри что-то сломалось и тут же собралось заново, словно осознание. Затем, беззвучно, движимая слепым инстинктом, она рванула к Кристоффу и — внезапно, почти сбивая с ног — вжалась в него, зарывшись лицом в его свитер, в запах пота и металла. Сдерживаемая плотина прорвалась: слёзы, горячие и бесконечные, хлынули беззвучными потоками. Кристофф, ошеломлённый, медленно, словно боясь сломать, обвил её руками, прижимая к себе, как самое хрупкое сокровище в этом мире жестокости. Она не произносила ни слова — только в этом отчаянном, дрожащем прикосновении, в конвульсивных рыданиях было всё: слепая благодарность, оглушающее облегчение, горький осадок ужаса и тихое, немое извинение за всю прошлую резкость, за упрямство, за наивную веру в чёрное и белое.       Эльза наблюдала, белые костяшки пальцев выдавливали кровь из сжатых в кулаки ладоней. В её глазах полыхал страх — острый, как нож, но не за себя, только за сестру. Она сделала шаг вперёд, но замерла, не решаясь вторгнуться в этот хрупкий, выстраданный момент близости. — Ей богу, я щас расплачусь, — разрезал тяжелую тишину хриплый, но нарочито бодрый голос Венца. Он отряхивал рукав, притворно не глядя на кровавое месиво у своих ног, его взгляд скользнул по слившимся в одно целое Анне и Кристоффу, задержавшись на мгновение с едва уловимым, странным выражением – смесью усталости и чего-то почти... завистливого? — Вот так всегда. Кому-то объятия и спасение, а кому-то... кровавая бойня. Красиво жить не запретишь, правда? — Он нарочито медленно оглянулся, взгляд его нырнул в тень, к другому распростертому на полу силуэту. — Эй, Эрих! — голос внезапно сбросил напускную легкость, став жестче, требовательнее. — Ты там еще дышишь, дружище? Или нам уже билеты на двоих заказывать?       Слова Венца, как плетью, стегнули Кристоффа. Он вздрогнул всем телом, словно внезапно вспомнив о ледяном ветре снаружи, эсминце и незаглушенных дизелях, осторожно, но решительно отстранил Анну от себя, переводя взгляд с её заплаканного лица на Венца и дальше, вниз, где лежал Фолькер. Его защитный жест сменился боевой готовностью. — Надо привести его в чувство, — коротко бросил он и кинулся к Фолькеру. Венц подошёл с другой стороны, нащупал пульс у шеи и быстро похлопал его по щеке. — Эй! Эрих! Просыпайся, чёрт побери! Не время валяться. Фолькер застонал, поморщился и с трудом открыл глаза. — Про… прости Кристофф. Он… сбил меня с ног — прохрипел он, пытаясь подняться. — Тихо. Ты жив — и нам срочно нужно действовать. На нас идёт эсминец, и если мы сейчас же не заглушим машины и не погрузимся, нас сдует к чёртовой матери. — Дерьмо… — выдохнул Фолькер и закашлялся, пытаясь встать. — Включи голову. Надо открыть клапана цистерн балласта. Сможешь встать? — Сможу… — кивнул тот, шатаясь.       В этот момент из громкоговорителя у переборки рванулся искажённый помехами голос: — Капитан, у нас большие проблемы! Кристофф выругался сквозь зубы. — Разберись тут, Венц. Всё — и машинами, и с ними, — он кивнул на сестёр и исчез в коридоре.       В отсеке снова повисла тишина, нарушаемая только приглушёнными вздохами Анны и скрипом ботинок по металлу. Венц остался с девушками и шатающимся Фолькером, который в тщетной попытке встать, смог лишь сесть, привалившись к электромотору. — Ну, Огнегривая, — проговорил Венц, возясь с раной механика и своей судовой аптечкой. — Полагаю, объяснения от тебя будут? Какого чёрта эта карусель вообще завертелась?       Анна резко вскинула голову. Глаза её, красные от слез, были широко раскрыты, в них читался ужас, вина и отчаянное желание выговориться. — Я… я просто хотела помочь! — вырвалось у неё, голос дрожал, но звучал громче, чем можно было ожидать. — Он сидел так долго… рука у него затекла, он морщился от боли! Я… я видела! — Она сделала шаг вперёд, словно пытаясь приблизиться к Венцу, убедить его. — Я попросила Фолькера… ну, просто перестегнуть наручник на другую руку! Чтобы не так больно было! Он же… он согласился! — Ее дыхание сбивалось, слова лились торопливо, с паузами на всхлипы. — Фолькер снял замок… и в этот момент… Джеймс… он… он УДАРИЛ его! Гаечным ключом! Я… я не знаю, где он его взял! Может, в рукаве спрятал, может… я не видела! — Она замолчала, снова подавшись вперёд, но теперь это был жест отчаяния, а не слабости. Она обхватила себя руками, будто пытаясь сдержать дрожь. — Я просто… я хотела, чтобы ему было не больно…       Венц приподнял бровь и хмыкнул. — Ни на минуту нельзя оставить вас одних, как дети малые!       Эльза бросила на него взгляд. Не просто ледяной – колючий, как осколки льда, выстреливающие из темноты: — Ты бы тоже захотел, чтобы тебе руку перестегнули, если бы сидел прикованным часами. — А я бы сначала убедился, что из меня соки не высосут за такую любезность, — фыркнул Венц. Он рванул лежащее рядом скомканное одеяло, грубая шерсть свистнула в воздухе. — Или довёл бы дело до конца, раз уж полез в клетку к тигру. Полдела – опаснее целого.       Фолькер закашлялся, прижав ладонь к макушке. Его голос был хриплым, прерываемым хлюпающим дыханием: — Он… был как пустая… оболочка. Ни звука… ни движения… — прохрипел он, с трудом фокусируя взгляд. — Я… представить… не мог… — Ты не первый, кого это «не мог» подкосило, — буркнул Венц, резким движением набрасывая толстую шерстяную ткань на тело Рэббита. Темное пятно моментально расползалось по серой шерсти. — Ладно. Эмоции – в топку. Дизеля надо заглушить и убираться под воду, мы и так времени кучу потеряли.

***

      Кристофф ввалился на центральный пост, будто пробив переборочный люк — резким, хриплым рывком, распоров загустевший воздух, пропитанный потом, соляркой и страхом. Металл дрожал под ногами. В тесноте гудело — от напряжения, от предчувствия удара. Свен и Олаф замерли, как загнанные звери. В их взглядах — то, чего командир никогда не хотел бы увидеть: зарождающаяся паника, наслаивающаяся на усталость. Олаф, белый как мел, вцепился в рукояти рулей глубины. Его пальцы подрагивали, будто не слушались — истерзанные бессонницей, смазанным страхом и грохотом близкой смерти. Свен резко отпрянул от зенитного перископа, уступая место подошедшему Кристоффу. Влажные волосы под пилоткой прилипли ко лбу, в голосе — скрежет стали, глухой и безысходный: — Эсминец...       Оберлейтенант, не тратя ни секунды на сомнения, метнулся к перископу, слегка оттолкнув Свена плечом. Холодный металл окуляра впился в его глазницу, и мир за зеркалами сразу обрушился в ад: дикие волны, порванные клочья дождя серое месиво неба и пены. Всё мелькало в перекрестии — мимолётно, беспощадно. И вот он. Серый силуэт. Острый форштевень рассекает шторм, как скальпель плоть. Эсминец. Корпус низкий, стремительный, танцующий на гребнях, как бешеный зверь. Его трясёт, но он держит курс, как хищник, взявший след. Без сомнений. Без пощады.       Глухой раскат взорвал тишину, как удар грома, прорезающий металлические переборки, заставив пол под ногами затрещать от удара. Вдалеке, за кормой, взвились столбы воды — снаряды прошли мимо, но следующие уже могут и не промахнуться. — ПОГРУЖЕНИЕ!!! – голос Кристоффа рассёк гул, будто выстрел из ракетницы. Ни капли сомнения, один металл. – ДИФФЕРЕНТ НА НОС ДВАДЦАТЬ ГРАДУСОВ! — Jawohl, Herr Kaleun! Дифферент на нос двадцать! – Олаф, с гримасой паники на лице, рванул рули на погружение.       Еще один залп обрушился на них. Не просто грохот – сотрясающий череп удар, от которого сжался воздух в легких и задрожали стальные шпангоуты. Сразу за ним – бешеная, рвущая барабанные перепонки дробь крупнокалиберных пулеметов, сливающаяся в сплошной, яростный стук. Казалось, сам разъяренный океан выплескивал свою ярость стальным градом. И сквозь этот адский хор – пронзительный, режущий слух свист, металлический визг рикошетов. Пули! Целый рой свинцовых шершней, выпущенных с бешеной скоростью, с диким, зубодробительным звоном отскакивали от бронированной рубки, омываемой высокими волнами океана. Звон висел в воздухе тяжелым, вибрирующим в костях набатом, безжалостное напоминание: следующая очередь, следующий снаряд – могут найти слабину. Пробить эту обманчивую броню – и тогда бездонная, ледяная чернота хлынет внутрь, неся за собой мгновенный конец.       Люк снова вырвало внутрь с лязгом, врезав в душный, пропитанный маслом воздух центрального поста два контрастных силуэта. Венц – лицо, как маска бойца после рукопашной: залитое смесью пота и чернеющих, запекшихся капель крови. Жилы на шее напряжены, дыхание хриплое, короткое. Рядом Анна – бледная, как лунный свет на палубе, с огромными глазами, где слезы смешались с бледным румянцем на её лице, но не растворили стальную решимость, застывшую в сжатой линии губ и резком подбородке. От нее веяло ледяным шоком, но поза была жёсткой – словно сломанный тростник, выпрямившийся перед бурей. — Фолькер? – вырвалось у Кристоффа сквозь стиснутые зубы, на секунду отвернувшись от окуляра, за которым, мелькала серая тень смерти за бортом. — Дышит! – Венц уже вцепился в кормовые вентиля балласта до побеления костяшек. – Череп треснут, но мозги не вытекли... Еще повоюет старик. — Эльза с ним! – Голос Анны сорвался, громче, чем шепот, но всё еще неровный, сдавленный комом в горле. Она резко вдохнула, судорожно вытерла лицо рукавом свитера, оставляя грязные разводы. – Она... она делает все, что может! Перевязывает! Она справится! – Анна будто в чём-то убеждала не только их, но и саму себя. Пальцы бессознательно впились в мокрую ткань на локтях. — Люки на корме задраены! – продолжил Венц, заглушая новый грохот снаружи. Он уже рвал рычаги кормовых цистерн. – Топите нас, капитан, или они сделают это первыми! — ПРИНЯТЬ ГЛАВНЫЙ БАЛЛАСТ! – рявкнул Кристофф, отрывая взгляд от радиста. — ОТКРЫВАЮ КЛАПАНА ЦИСТЕРН! ОТКРЫВАЮ КЛАПАНА ЦИСТЕРН! – Свен с усилием потянул массивные рычаги вниз. Где-то в недрах корпуса послышался глухой звук, как шипение, затем тяжёлые стоны воды, хлынувшей в резервуары. Центральный пост сжался в адский горн. Теснота не просто давила – она выжимала последние капли концентрации, сплющивая личное пространство в ничто. Каждый член крошечного экипажа метался, выполняя работу за троих. Движения рвались из мышц спазмами животного ужаса, отточенные до автоматизма лишь чудом воли. Венц, не проронив больше ни единого, едкого словца, метнулся к гидрофону, впившись пальцами в наушники так, будто пытался услышать врага сквозь толщу воды без их помощи. Олаф, с лицом, перекошенным в немом крике, из последних сил выворачивал штурвал рулей глубины. Сталь скрипела под его ладонями, сопротивляясь бешеному напору забортной воды. Свен, как затравленный зверь, носился между отсеками – сначала к вентилям носовых цистерн, выкручивая маховики до упора, затем пробираясь через узкие лазы к носовым рулям горизонтального погружения повышая дифферент. Его руки, слепые и быстрые, в проклятой нехватке, выхватывали рычаги, переводили кремальеры с бешеной точностью обреченного часовщика. Воздух гудел низкой, зловещей нотой, как струна перед разрывом, смешиваясь с рвущим барабанные перепонки воем входящей воды и далёким, но неумолимым рёвом шторма над ними. — Анна… — Имя сорвалось с губ Кристоффа не командой, а сдавленным стоном, потерявшим всю привычную сталь командира. Она вздрогнула, как от удара током, резко вскинув голову. Их взгляды скрестились в густом мареве напряжения. В его глазах не было приказа – там горели оголенные нервы, щемящее доверие и тень того же ужаса, что переживает сейчас каждый из них. — К рулям... Горизонтальным. — Пауза. Голос опустился до хриплого шёпота, полного немой мольбы: — Помоги Олафу.       Анна закивала — резко, навязчиво, будто отбивая такт внутренней паники. Шагнув ко второму штурвалу горизонтальных рулей, её ладони скользнули по холодной, влажной стали. Пальцы сжали рукоять – едва знакомый, за пару уроков вес, чужая ответственность, и леденящий под кожей ужас. Перед глазами все еще стоял искривленный в предсмертной гримасе лик Рэббита, липкий хруст костей под ботинком Венца. Страх поедал её. Лишь мельком, почти случайно, бросив взгляд через плечо, она поймала глаза Олафа. Юное лицо матроса было бледным от напряжения, но сосредоточенным до неестественности. И вдруг — уголки его губ дрогнули в чем-то неуверенном, почти детском подобии улыбки. Не радости. Скорее, тени надежды, брошенной в бездну. И в этом хрупком, неумелом жесте Анна почувствовала не облегчение, а острый, колющий укол чего-то живого посреди всеобщего омертвения. «Кто-то еще держится. Значит, и я должна.» — пронеслось в её рыжей голове. Дрожь в руках чуть ослабла, но ледяное кольцо страха вокруг сердца не отпускало.       Лодка застонала, от напавшей на неё тяжести. Стальные ребра корпуса взвыли протяжным металлическим скрежетом – не просто скрипели, а корчились под чудовищным напором врывающейся воды и близких разрывов. Пол под ногами резко уходи из-под ног. Лодка, задирая корму к небу, упрямо зарывалась носом в бездну. Казалось, сам океан хватает их стальными клещами и тащит вниз, в ледяное нутро. Шумы слились воедино. Глухой рев еще одного залпа корабельных орудий, бешеная, рвущая барабанные перепонки трескотня крупнокалиберных пулеметов, сёкших фонтанчиками воду у самой рубки. Тупой, сокрушительный УДАР! – снаряд угодил в воду в считанных метрах от борта докатив взрывную волну до серой, стальной обшивки. Свет погас на миг, заливая центральный пост кромешной тьмой, лёгким толчком и звоном в ушах. — ДЕРЖАТЬ РУЛИ! – заорал Кристофф, хрипло, надрывно, едва перекрывая грохот, но на корню обрубая панику. Анна вцепилась в штурвал горизонталей, чувствуя, как сталь выскальзывает из дрожащих, мокрых ладоней. Инклинометр показывал безумный угол – 25 градусов! Девушка уже хотела было рвануть рули на выравнивание, но внезапно тёплая и такая спокойная ладонь легла поверх ее пальцев на штурвале. Не грубо, но неоспоримо. Олаф. Он бросил на нее взгляд, едва тронув губы улыбкой. Буря кипящая внутрь Анны, поутихла. Не от утешения – от внезапной ясности. В его руке был весь его хоть и небольшой, но опыт подводника которому уже можно было довериться. И она доверилась. Она перевела дух, ощущая, как дрожь в ладонях сменяется железной, уверенной хваткой. Она не рванула рули. Лишь кивнула мальчишке, коротко и жестко – "Поняла". — Глубина пять метров… — внезапно раздался, шмыгающий носом, голос Свена, после которого… всё затихло. Тишина. Не абсолютная. Нет. Шипение балласта, стон перегруженных шпангоутов и хриплое дыхание. Но чудовищной канонады сверху – больше не было. Будто гигантскую дверь в ад только что захлопнули и намертво провернули кремальеру. Эта внезапная, оглушающая тишь была страшнее грохота. Она висела в промасленном воздухе тяжелым, липким саваном, давя на виски и напоминая: Пять метров. Щель между жизнью и смертью. — Глубина... десять метров, — голос Свена, низкий и монотонный, как скрежет балластных цистерн, повторил рапорт. Лодка продолжала тонуть, тяжело, как раненый кит. Единственный, работающий от электромотора, винт мерно буравил темноту под кормой, взбивая фосфоресцирующие завихрения в черной воде. Давление нарастало – уши заложило, стальные шпангоуты застонали протяжным, мучительным скрипом. — Пятнадцать метров… — стрелка глубиномера ползла вниз с пугающей неотвратимостью. Воздух стал густым, как бульон, пропитанный запахом солярки, пота и страха. — Поздравляю, господа! Мы только что оставили пилотов "RAF" без медалей! — Венц начал было, но его саркастичный шепот из радиорубки был перекрыт резким, змеиным шипением Кристоффа. — Двадцать метров! — выдохнул Свен, и цифра повисла в воздухе, как приговор.

***

      Тяжелая, гудящая тишина после погружения висела в центральном посту, как вата, пропитанная маслом и страхом. Воздух все еще дрожал от недавнего ада – грохота разрывов, визга рикошетов, и пожирающей толщи воды. Анна, сидя рядом с Олафом, пыталась отдышаться, пальцы бессознательно сжимались и разжимались на рукояти штурвала горизонтальных рулей перед ней. Ее взгляд, еще не отошедший от ужаса кормового отсека, метнулся к люку, ведущему из жилых помещений.       Там стояла Эльза.       Она появилась бесшумно, как призрак, бледная, почти прозрачная на фоне серой стали. В одной руке она сжимала кусок, некогда, светлой, а теперь пропитанной густой, темной кровью до краев, ткани. Пальцы ее были вязкими, липкими. Она неловко держала платок, как будто боялась прикоснуться к нему, но и выбросить не могла. Её глаза, огромные, голубые, в осунувшемся лице, были остекленевшими, устремлёнными в какую-то точку на полу перед собой. А собранная наспех тугая коса платиновых волос, была небрежно растрепана. Дыхание поверхностное, прерывистое. Погружение, этот кошмарный крен вниз, под грохот снарядов и визг пуль, снова всколыхнули в ней, кровоточащие в её подсознании, страхи. Она чувствовала, как стальные стены сжимаются, как воздух густеет до невозможности дышать, как память о насилии Ханса в том самом отсеке подлодки наваливается с новой силой. Казалось, ещё мгновение – и она сломается, рухнет на колени с беззвучным криком. — Эльза! — Имя сорвалось с губ Анны хриплым шёпотом, полным облегчения и новой тревоги. Она поднялась с места и рванулась вперед, забыв про усталость, про дрожь в ногах, чуть не сбивая стоящего за её спиной Кристоффа. В два шага она преодолела расстояние и схватила сестру за свободную руку. Холодная, липкая от крови и пота кожа. — Боги! Ты... цела? Фолькер? Он... жив? — Слова лились торопливо, перебивая друг друга.       Прикосновение Анны – знакомое, неистовое, живое – вонзилось в ледяной туман, окутавший Эльзу. Она медленно, с мучительным усилием, повернула голову. Глаза, смотревшие в пустоту за спиной Анны, долго не могли поймать фокус. В них плавала не просто усталость – отстраненный ужас, знакомая тень, разбуженная видом крови и чужих страданий. Комок в горле сдавил дыхание. Слишком много она снова пережила за эти несколько минут. — Жив... — выдохнула Эльза, голос надтреснутый, глухой, как скрип льдины. — Голова... ранена. Но... дышит и в сознании... — Она сглотнула, почувствовав знакомый спазм в животе. — Кровь... я... перевязала... – Она беспомощно подняла окровавленный платок. – Он... у двигателей. Говорит... что справится. Сказал... идти сюда.       Анна прижала сестру к себе, чувствуя, как та вся дрожит под пальцами. Ее собственный страх отступил перед лицом сестринской боли. — Молодец, — прошептала Анна, пытаясь вложить в слова всю свою силу которая ещё осталась у неё самой. — Ты справилась. Он жив благодаря тебе. Слышишь? Ты справилась.       Кристофф, оторвавшись от показаний глубиномера, резко обернулся на звук голоса Эльзы. Его взгляд – острый, привыкший оценивать угрозы – скользнул по её лицу, застывшему в маске шока, задержался на тёмном пятне крови, проступившем сквозь ткань платка в её руке. Не улыбка – что-то вроде спазма прошло по его лицу, напряжение челюстных мышц, больше похожее на подавленный стон. В его глазах, обычно холодных и расчётливых, мелькнуло нечто тяжелое и незнакомое: острая горечь ответственности за всех, кого он втянул в эту стальную ловушку под океаном, и глубокая, почти физическая тень вины. Этот взгляд был красноречивее слов – в нём читалось признание её мужества и немой вопрос о цене, которую она платила.       Эльза встретила его взгляд стеклянными глазами, словно глядя сквозь него. Она кивнула, коротко и механически, словно отрабатывая заученный жест. Её взгляд упал на платок в руках. Липкий, невыносимо тёплый, несущий в себе запах железа и чужой боли. Она вдруг судорожно сжала его пальцами, белеющими от напряжения, будто пытаясь не просто выдавить кровь, а сжать в комок саму память о только что пережитом кошмаре в кормовом отсеке.       Венц, сидевший у гидрофона с наушниками, прижатыми к ушам, до этого момента игнорировал происходящее, погруженный в мир подводных шумов. Его лицо, все еще слегка испачканное запекшейся кровью Рэббита, было сосредоточено. Но не в сторону Анны или Эльзы. К наушникам. Его брови сдвинулись, циничная складка у рта исчезла, сменившись напряженным вниманием охотника. Венц медленно поворачивал регулятор чувствительности гидрофона. Его глаза сузились. Он не отрывал взгляда от воображаемой точки в пространстве, слушая то, что было слышно только ему. — Шум винтов, — наконец прошипел он, не снимая наушников. Голос был низким, лишенным обычной иронии, плоским и опасным. — Высокооборотные. Кавитация... — Он замолчал, вслушиваясь. — Зигзаг... Звук нарастает. — Он повернулся к люку переборки, встретившись с ледяным взглядом заглянувшего Кристоффа. – "Хадсон" сверху, видимо, передал координаты напоследок. Эсминец обошёл нас.       Тяжелая, как свинец, тишина воцарилась в центральном посту. Гул электромотора из кормы внезапно показался подозрительно громким. Эльза провела рукой по розовому шраму на шее и её лицо стало еще белее. Анна почувствовала, как дрожь сестры усилилась, передаваясь и ей. Кошмар не закончился. Он только сменил форму, уйдя вглубь, в чёрную, безмолвную пучину, где их теперь методично выслеживали, чтобы разорвать стальными клещами глубинных бомб. И в этой новой, подводной тишине, нарушаемой лишь нарастающим в гидрофонах гулом смерти, окровавленный платок в руке Эльзы казался жутким предзнаменованием того, что их ждёт. Тишина, наступившая после погружения, была обманчивой. Не покой, а затаившаяся злоба зверя, прижавшегося ко дну под кружащим хищником. Воздух в центральном посту висел тяжко, густой от запахов страха, пота, машинного масла и теперь – едва уловимым, но неумолимо нарастающим привкусом металла и крови. Тело Джеймса Рэббита осталось там, на корме, под серым, пропитанным багрянцем одеялом. Но призрачное эхо его последнего, жуткого спазма витало в воздухе, сплетаясь с гулом единственного работающего электромотора и шипением балластных цистерн, все еще вбирающих воду для баланса. — Двадцать пять метров… — прорвался из темноты голос Свена, хватающий ртом воздух из-за заложенного носа. Стрелка глубиномера неотвратимо ползла вниз. Снаружи давление сжимало стальные бока лодки, заставляя их выть протяжным, раздирающим скрипом. Словно невидимый великан обхватил корпус и медленно, неумолимо сжимал свои пальцы. По потолку, по холодным трубам вентиляции, уже стекали капли конденсата – солёные, точно слёзы самой субмарины.       Эльза стояла у переборки, прислонившись лбом к ледяному металлу. Закрытые глаза, сжатые до побеления губы. Каждый стон шпангоутов, каждый новый скрежет заставлял ее вздрагивать, как от удара. Ее дыхание было поверхностным, прерывистым – грудная клетка едва поднималась. Она пыталась отгородиться, уйти внутрь себя, найти тот тихий уголок камбуза, где царил порядок и ароматный запах трав и специй из ящиков Эренделла, а не металлический привкус смерти. Но память цепко держала её. Не только кровавый хаос в кормовом отсеке. Хуже. Гораздо хуже. Тусклый свет, скрип койки, тяжелое дыхание, пальцы, впивающиеся в кожу, и этот… этот всепоглощающий ужас беспомощности. Ханс. Его тень снова нависла в душном мраке отсека, смешиваясь с запахом крови Рэббита. — Тридцать метров… — снова монотонно отбарабанил Свен.       Анна, вернувшись к штурвалам рядом с Олафом, чувствовала, как холодный пот стекает по позвоночнику под казавшейся сейчас такой грубой тканью рубашки и свитера. Ее ладони, снова впились в рукояти штурвала. Взгляд метался: инклинометр, неумолимая стрелка глубиномера, и снова – Эльза. Каждый новый скрип корпуса отзывался эхом в её собственных костях, а перед глазами всё ещё мелькали: искривлённая гримаса Рэббита, молоток у виска, кровавое месиво после ударов Венца. Она сглотнула ком, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу. "Не сейчас. Держись. Держись ради них. Ради Эльзы. Ради всех."       Она снова бросила беглый взгляд на сестру. Белое, как бумага, лицо, закрытые глаза. Эльза казалась призраком, затерявшимся в этом стальном аду. Анна почувствовала новый прилив отчаяния, смешанного с яростью – яростью на войну, на немцев, на Рэббита, на саму себя за ту наивную веру. — Тридцать пять… — голос Свена прозвучал чуть громче. Кристофф неподвижно впился в матовое стекло глубиномера. Лицо — маска, но мысли были далеко. Он улавливал каждое дыхание в тесном отсеке: рваное — Эльзы, частое — Анны, хриплое — Венца. Страх висел в воздухе, густой и липкий, давил на барабанные перепонки. Он был каплей, зажатой в стальной кулак океана и преследователя. Его решение погружаться под обстрелом спасло их от немедленного уничтожения, но загнало в ловушку поглубже. Теперь их жизнь зависела от мастерства уклонения, от капризов океанской погоды и от глупости или удачи командира того эсминца. — Сорок метров… — снова рапортует Свен. — Рули на ноль. — резко, но спокойно, рубанул тишину голос Кристоффа. Его рука потянулась к переговорному устройству. — Фолькер, ты как?       Секундная тишина прервалась хриплым, сдавленным кряхтением, пробивающимся сквозь сталь: — В порядке, герр лейтенант. — Хорошо… левая, средний вперед. — Левая машина... средний вперед... есть. — Голос механика на корме был прерывистый, но к их великому счастью твердый.       Кристофф отложил селектор, упершись глазами в потолок, словно пытаясь разглядеть сквозь сталь и воду своего преследователя. Механическим жестом поправил сбившуюся, белую фуражку, рукав дубленки грубо смахнул капли солёной воды и пота, застилавшие лоб. — Теперь... — его голос опустился до ледяного шепота, наполненного смертельной серьёзностью, — ...тишина. Абсолютная.       Та самая тишина, после команды Кристоффа, была не естественной, а выжатой. Даже едва ощутимый скрип корпуса под давлением сорока метров глубины казался теперь предательски громким. Анна замерла у штурвала, стараясь дышать только носом, мелкими, беззвучными глотками. Каждое ударившее в груди сердце отдавалось глухим молотом в висках. Она видела, как Эльза свернулась калачиком у переборки, словно пытаясь вдавить себя в холодный металл, спрятаться от мира, который снова готовился ее растерзать.       Венц сидел у гидрофона, превратившись в статую и был словно сам на себя не похож. Неизвестно куда улетучилась вся его циничная бравада и едкие шутки, уступившие место холодному расчету и внимательности его чуткого слуха. Лишь два пальца, огрубевших от бесконечных сигарет, ползали по регулятору чувствительности с хирургической медлительностью, а его лицо, обычно искаженное саркастичной гримасой, было каменным, напряженным до предела. Он отсекал шум собственного винта на среднем ходу, бульканье воды в океане, стоны металла – искал в подводной симфонии один-единственный, чужой, роковой шум. Первым его почувствовал не слух, а кости. Едва уловимая вибрация, пробежавшая по стальной палубе под ногами. Словно кто-то тронул гитарную струну, натянутую через всю Атлантику.       Затем он услышал. — Слышу цель… — голос Венца был низким, хриплым, лишенным всяких интонаций. — Медленно разворачивается… Услышав новые сведения, Кристофф приблизился к переборочному люку, рядом с которым находилась Эльза и присев у зияющего отверстия глянул на акустика. — Что еще? — Апчхи! — Сдавленный, вырвавшийся вопреки всем усилиям чих Свена гулко прокатился по металлическому чреву отсека. Экипаж вздрогнул единым спазмом, инстинктивно оборачиваясь на звук. Кристофф, только что склонившийся у люка, резко развернулся. Его лицо исказила гримаса ярости, немой, но яростный укор, посланный в сторону матроса. Сам Свен, сморщившись от собственного чиха, судорожно втянул воздух в заложенный нос, пытаясь подавить назревающий новый приступ. — Простите… — из его горла вырвался влажный, болезненный хрип.       И лишь Венц оставался недвижим. Его лицо, озаренное тусклым светом аварийной лампы, застыло в гримасе предельной концентрации. Пальцы, вращавшие регулятор, замерли. Он вслушивался. Не просто ушами – всем телом, каждой клеткой, натянутой как струна. Вибрация под ногами усилилась, перейдя из едва уловимого гула в отчётливую, низкочастотную пульсацию. Гул винтов эсминца. Не просто шум – ритм. Методичный, неумолимый, как шаги палача по каменному полу. — Идет на нас… — прошептал Венц. — Но как будто пока не знает где мы. — Хорошо бы если так. — проговорил Кристофф, но выражение лица акустика тут же сменилось гримасой обеспокоенности. — Слышу… — Он приподнял один наушник, подставив ухо звенящей тишине отсека, сквозь которую пронёсся первый, ещё отдаленный звук. Плинк.       Негромкий. Чистый, почти неземной. Пока что он прозвучал лишь в наушниках Венца, но эхо будто прокатилось по всему центральному посту, вонзившись ледяным уколом в каждый позвонок. Плинк. — Асдик. Кристофф… — выдохнул Венц, и в его голосе не было ничего, кроме леденящего признания факта. — Работают гидролокатором. Плинк.       Слово упало в тишину отсека, как камень в чёрную воду. Длинное. Металлическое. Безжалостное. Звук пришел словно издалека, сквозь толщу воды, но становился всё отчетливее, пронзительнее. Высоким. Как удар крошечного стального молоточка по хрустальному колокольчику. Он вибрировал в металле переборок, звенел в зубах, проникал прямо в мозг. Это был не просто звук. Это был щуп. Холодный, механический, всевидящий. И он повторялся. Точно через равные промежутки. Метроном смерти. Каждый "плинк" – импульс звуковой волны, посланный эсминцем в чёрную пучину. Волна, бегущая со скоростью звука в воде, ударялась в стальной корпус лодки, отражалась – и этот отголосок улавливали чувствительные "уши" корабля-охотника. Каждый "плинк" – это прицеливание. Пристрелка перед залпом. Плинк.       Эльза вздрогнула как от удара током. Её глаза, закрытые до этого, дико распахнулись. В них не было осознания настоящего – только чистый, животный ужас, вырвавшийся из глубин памяти. Этот звук! Этот проклятый, пронзительный звук! Он прорезал память, пробил броню подавленных воспоминаний и вонзился прямо в незаживающую рану не только на её шее, но и в самой душе. Там же, на корме, но не с Рэббитом. Раньше. В ту самую ночь. Тусклый свет, теснота и тяжелое, пьяное дыхание Ханса, его пальцы, впивающиеся в её запястья, боль, унижение, беспомощность… И ПОСЛЕ ЭТОТ звук. Тот самый, монотонный, равнодушный плинк гидролокатора, работающего где-то вдалеке, словно насмешка над её личным адом. Звук железного мира, глухого к её крикам. Он вернулся. Тот же самый. Нет, хуже. Теперь он искал её, чтобы убить. — Асдик… — прошёл шепот Олафа, белый как мел. Он тоже знал этот звук. И знал что обычно случается после него. Звук прицеливания смерти. Плинк.       Ближе. Назойливее. Чётче. Звук уже не просто слышался – он жил в отсеках, вибрировал в стальных переборках, просачивался сквозь толщу воды. Его чувствовали кожей, каждой клеткой. Он шел сквозь все преграды, резонируя в костях черепа, как тонкая игла, ввинчиваемая прямо в барабанную перепонку и глубже – в самые темные, не защищённые разумом глубины сознания.       Из горла Эльзы вырвался крик. Беззвучный, только губы исказились в немой, страдальческой гримасе. Она вжалась в холодный металл переборки, сползая по нему, словно тело превратилось в тряпичную куклу. Пальцы впились в волосы, чуть ли не вырывая небрежно собранную и перетянутую резинкой косу. Глаза, огромные и безумные, метались, не находя пристанища в чужой, враждебной реальности, ускользая в бездну прошлого кошмара. "Нет… нет… только не это… только не снова…" – бессвязный вихрь мыслей. Каждый новый "плинк" бил по открытым нервам, стирая грань между "сейчас" и "тогда". Пахнуло потом Ханса, маслом и металлом U-232. Запертое пространство отсека сжалось до размеров той проклятой полки, куда их с сестрой привели в первую ночь. Страх парализовал, вытесняя всё – даже страх перед глубиной. Остался только всепоглощающий ужас перед этим звуком, звуком её пытки. — Эльза! — Анна сорвалась было с места, голосом, полным отчаяния, но Кристофф мгновенно накрыл её порыв, рукой усадив обратно на место за рулём. — Тихо!!! — Его шёпот был как удар ножом, рубящий истерику Эльзы на корню. Холодные, стальные глаза на миг впились в её безумный взгляд. В них – не сочувствие, а тяжелая смесь: понимание глубины её кошмара и злая, беспомощная ярость. Он знал. Но знал и другое: помочь сейчас можно было только одним. Попытаться спрятаться и выжить. — Пеленг?! Пеленг на цель?!       Венц, припавший к гидрофону, словно к стетоскопу на груди у смерти, резко рванул ручку пеленгатора. Его пальцы побелели от напряжения. — Два один ноль! — выдохнул он, голос напряженный до хрипа. — Дистанция… дерьмо, эхо слабое, эсминец приближается, меньше тысячи метров! Плинк.       Еще ближе. Звонкий. Уверенный. Торжествующий. Как щелчок предохранителя перед выстрелом. Звук локатора нащупал цель и не собирался отпускать. Он был вездесущ. Он был в её прошлом. Он был в её настоящем. Он был Хансом, наводящим на неё орудие своей жестокости. Эльза сжала виски ладонями. Глухой, сдавленный стон вырвался наружу. Она скрючилась на холодном полу, спрятав лицо в колени. Плечи судорожно дергались. "Уйди… уйди… оставь меня…" – молило все её существо. Но "плинк" повторился. Тверже. Наглее. Звук неумолимо вёл эсминец, как палач ведёт жертву к эшафоту. И для Эльзы этот эшафот был выстлан воспоминаниями. — Машина – стоп! — приказ Кристоффа был шепотом, но он резал воздух острее крика. — Мёртвая тишина! Все замерли! Ни шага! Ни звука!       Гул единственного работающего электромотора на корме начал затихать, превращаясь в едва слышное бормотание, а затем – в гнетущую тишину. Анна застыла, превратившись в часть штурвала. Она видела, как бьется в беззвучной истерике сестра, и её собственная ярость сменилась леденящим ужасом и бессилием. Помочь! Обнять! Невозможно. Малейший звук – и смерть найдет их быстрее. Она могла только смотреть, как Эльзу методично разрывают на части звуки прошлого, слившиеся с кошмаром настоящего. Плинк.       Теперь его слышали все. Ясно. Неприкрыто. Нагло. Тонкий, высокий, ледяной звук жил в подлодке. Он вибрировал в стальных ребрах корпуса, дрожал в самом воздухе, дребезжал в коренных зубах, сливаясь с нарастающим, всепоглощающим гулом винтов эсминца наверху. Этот гул, несмотря на рёв шторма, врезался в сознание – тяжёлый, неумолимый, как удары молота по наковальне. Оркестр звуков, симфония смерти, заполнила отсек, давя на виски, сводя разум к одной жгучей точке опасности. Эльза вздрогнула всем телом, будто по ней хлестнули плетью. Еще один стон, глухой, подавленный, застрял у неё в горле, заглушенный коленями, в которые она вжалась лицом. Её пальцы, ослабив хватку в волосах, лишь на мгновение дрогнули, чтобы с безумной силой вдавить ладони в уши, пытаясь раздавить череп, лишь бы не слышать. — Держит… — Голос Венца, не отрывавшегося от гидрофона, был сухим шелестом, а лицо – землистым, как у мертвеца. — Пеленг стабилен… Он обнаружил нас!       Слово "обнаружил" прозвучало окончательным приговором. Охотник не просто обнаружил – он вцепился акустическим щупом в тело добычи. Теперь он вел. Теперь он диктовал правила. Решал, когда выпустить смертоносный заряд.       Кристофф сжал кулаки до хруста суставов, до белизны в костяшках. Вариантов не было. Никаких. Только ползти. Тонуть глубже, в кромешную тьму, и молиться. На ошибку акустика, на сбой в ненавистном "Асдике", на каприз течения, который исказит, обманет проклятый звук. Выскользнуть из сжимающегося акустического конуса. Исчезнуть. — ПОГРУЖЕНИЕ 90 МЕТРОВ! Право на борт. Левая машина полный вперед! — Его шепот сорвался в крик, гортанный, звериный. Заклинание брошенное в лицо смерти. — ПОГРУЖЕНИЕ 90 метров… — Команда, как электрический разряд, пронеслась по отсеку, взрывая кажущееся оцепенение.       Анна кивнула, чувствуя, как ладони скользят по рукояти от пота. Она начала поворачивать штурвал с яростью, будто двигала гору. Олаф синхронизировал движения. Лодка, тяжёлая и послушная, едва заметно закачалась, начала разворачиваться, а стрелка глубиномера снова поползла вниз по шкале. Нарастающий скрип корпуса, противный, протяжный, теперь казался не просто предательством – он был криком боли самой субмарины, оглашающим их позицию в бездне. Плинк.       Снова. Почти на том же месте. Безжалостный, неумолимый. Эсминец не купился на маневр. Или они двигались слишком медленно. Эльза взметнула голову. Глаза, налитые кровью, остекленевшие от безумия, впились в потолок – в ту самую точку, откуда, казалось, изливается этот проклятый звук. Губы дергались в немой судороге, выкрикивая проклятия или мольбы, которым не суждено было обрести голос. По щекам, оставляя соленые дорожки на грязи и поту, хлынули слезы. «УЙДИ! ИСЧЕЗНИ! ВЫРВИ ЭТОТ ЗВУК ИЗ МОЕЙ ГОЛОВЫ!!!» – разрывало её изнутри. Но «плинк» повторился. Тверже. Злее. Неумолимее. Звук локатора впился в них мертвой хваткой. Он был здесь. Он был ледяным дыханием Ханса в затылок. Он был самой сутью войны – бездушной, механической смертью.       И тогда. Сквозь пронизывающий звон «Асдика», сквозь ровный гул винтов, прорезалось нечто иное. Три тяжелых, мёртвых всплеска. Глухих. Раздавшихся один за другим с леденящей размеренностью прямо над их стальным гробом. Словно гигантские кузнечные молоты, обрушенные с небес шторма, ударили по воде – тяжело, влажно, беззвучно под водой, но отдаваясь внутри лодки сокрушительным гулом сквозь толщу океана. Три чудовищных капли смерти, пробившие водную гладь и теперь неумолимо погружающиеся в черноту. — WASSERBOMBEN! — крикнул в отсек Венц срывая с головы гарнитуру. — Чёрт его дери, нам даже шторм не помог. — Олаф, вслушиваясь в грохочущую тьму за бортом, пробормотал сквозь стиснутые зубы, его пальцы, побелевшие от напряжения, впились в штурвал, будто в последнюю надежду. — Держитесь. Они прямо над нами. — Кристофф, схватившись за холодный трос перископа, как за якорь в бушующем море, подытожил. Его голос был низким, каменным, но в глазах – стальная решимость, натянутая до предела над пропастью паники. Тишины не было. Только тяжелое, прерывистое дыхание да бешеный стук собственных сердец в ушах. И ожидание. Оно висело в воздухе густым, удушающим маревом. Каждое мгновение растягивалось в вечность. Первый удар.       Не грохот. Подводный удар. Глухой, сокрушительный, словно гигантский молот обрушился на стальной колокол, вмуровавший их в морскую бездну. Лодка вздрогнула всем корпусом. Не качнулась – содрогнулась до последней заклепки, как живое существо под смертельным ударом кнута. Гул прокатился волной по стальным ребрам, завыл в переборках демоническим воем, отозвался ломотой в костях, зубовным скрежетом и слепящей белизной суставов, впившихся в рукояти. — Близко! Справа по корме! — Венц захрипел, вжимаясь руками в рукоятку гидрофона. Лицо его было не маской – а обнаженной картой ужаса: кожа – пепельно-серая, глаза – огромные, остекленевшие черные дыры, рот – искаженный немой гримасой крика. Ни тени расчетов, только застывшее, животное ожидание фатального разрыва где-то за спиной. Второй удар.       Ближе. Злее. Бомба рванула прямо над палубой чуть позади мостика. Казалось, сама бездна рванула над ними толкая несчастную лодку вперед. Экипаж снова смог удержался. Звон падающего инструмента, сдавленный крик Анны. Свет захлебнулся, нырнув отсек во мглу на долгую секунду. Лишь аварийные лампы прорезали тьму, отбрасывая жуткие, корчащиеся тени. Воздух густел от вони озона, тлеющей изоляции и приторного, тошнотворного страха. Стрелки приборов заметались в предсмертной пляске. — Течь! Слышите?! Где?! — проревел Олаф, не отрывая рук от штурвала, впиваясь пальцами в рукояти, пытаясь укротить стального зверя. Юношеское воображение терзало парня не меньше, чем пронзительный вой локатора терзал нервы Эльзы. Плинк.       Сквозь глухой гул взрывов, сквозь вой деформирующегося металла, сквозь собственный стон – он прорезался. Тот самый. Пронзительный, ледяной. Асдик. Не сдавался. Все еще держал. Все еще вонзал иглу в их позицию. Но Эльза не закричала. Она свернулась калачиком у переборки, лицо зарыто в колени. Плечи бились в немой истерике. Каждый новый "плинк" был ударом ножа в незаживающую рану, а грохот разрыва за бортом – смехом Ханса в кромешной тьме. Она больше не здесь. Она там. В тесном отсеке на корме. В безысходности. В звуке, предвещающем боль. Война снаружи и война внутри слились в один сплошной кошмар. Третий удар.       Слева. В упор. Грохот. Не просто рев, а всесокрушающий удар по самой материи звука, разорвавший тишину глубин.Слепящая вспышка боли в барабанных перепонках – адский аккорд, сыгранный натянутой до предела сталью корпуса, который взвыл, как раненый кит, терзаемый гарпунами.Направленный кувалдой давления воды разрыв впечатал лодку в водяную стену. U-232 швырнуло. Бешено. Всё внутри взлетело и рухнуло в хаосе.       Кристоффа, словно тряпичную куклу, рвануло в сторону. Лишь спасительное натяжение стального троса вырвало капитана из полёта, швырнув обратно к металлическому цилиндру перископа. Пальцы сжались ещё крепче.       Анне повезло меньше. Ударная волна – невидимый демон – схватила её за горло и затылок, выдернув с места с нечеловеческой силой. Мир превратился в мелькающую смазку. Со всего маху. Прямо в зияющую панель приборов. Хруст? Или это был звон разбитого стекла прибора? Горячая волна боли хлестнула от виска. Тонкая рыжая бровь расползлась алым веером по липкой щеке, а капля теплой крови упала на холодный металл. Анна свалилась ничком, оглушенная, в кольце звенящей тишины после взрыва, сквозь которую пробивался лишь отдаленный стон металла и ее собственное прерывистое дыхание.       Капля воды упала со взмокшего трубопровода где-то в темноте. Звук прозвучал оглушительно громко в этой внезапной, давящей тишине. Той самой минуте затишья, что кажется вечностью между взрывами, когда воздух густеет от ожидания и невысказанного ужаса. — Анна! — Голос Кристоффа, хриплый, но резкий, прорезал тишину. Он рванулся к ней, едва не падая на вибрирующем полу. – Свен! Помоги! Матрос, с трудом отлипнув от вмятой взрывом переборки, молча кивнул головой в знак согласия. Тени заплясали по его лицу. — Ой! — вскрикнула Анна, и в этом звуке было больше внезапного удивления, чем боли. Она резко встряхнула рыжей головой, словно стряхивая пронзительный звон в ушах, и тут же зашипела сквозь зубы, прижимая ладонь к виску. – Вот это фейерверк! – Она попыталась подняться на локте, но закачалась. — Анна! — Кристофф уже был рядом, протягивая руку, чтобы помочь. — Всё в порядке! — проговорила Анна всё же принимая помощь. Ярко-бирюзовые глаза, чуть сощуренные от боли, метнули быстрый взгляд по отсеку. Кровь сочилась из рваного пореза над бровью, окрашивая рыжие пряди в багровый и стекая по щеке. – Просто царапина! Настоящая королевская! – Она попыталась улыбнуться, но гримаса получилась кривой. Ее взгляд скользнул мимо капитана, устремившись вглубь отсека, к переборке. Туда, где... — Эльза!       Всё произошло мгновенно. Забудь о своей брови, забудь о головокружении. Анна отшвырнула руку Кристоффа, глухо проигнорировав его хриплый выкрик: "Анна, стой!". Качнулась, нашла точку опоры пяткой – и метнулась сквозь хаос к сестре. Эльза. Её уже не было у переборки. Слепая кувалда ударной волны швырнула девушку под штурманский стол, в тёмный угол у счётно-расчётного прибора. Сжалась калачиком, лицо – бледное пятно во мраке. Плечи мелко, бешено дрожали, как у загнанного зверька. Каждый новый взрыв, каждый стон искалеченного металла вгонял её глубже в тесноту кормового отсека, в удушье безысходности, в нарастающий вой, обещающий только боль. И вот – вид сестры. Анна. Кровь, алая и липкая, на её лице. Её сдавленное шипение от боли. Этот образ – последний гвоздь, вбитый в крышку гроба иллюзий. Кошмар стал осязаемым, дышащим в лицо. Она слышала своё имя – но звук тонул где-то далеко, будто пробивался сквозь многометровую толщу льда. — Эльза!       Тёплые руки обхватили её. Сильно. Крепко. Анна опустилась на колени перед ней, не обращая внимания на сочащуюся из рассечения кровь. Она оторвала лицо сестры от ладоней. Эльза не сопротивлялась. Её глаза были огромными, тёмными и абсолютно пустыми, полными немого, всепоглощающего ужаса. По щекам беззвучно текли слезы. — Эльза! Смотри на меня! — Голос Анны был резким, но не злым. Напряженным. Полным страха за неё. — Я здесь! Я с тобой! Это просто царапина, видишь? — Она одной рукой продолжала держать Эльзу, а другой ткнула пальцем в свой окровавленный висок стараясь стереть кровоподтёки, но только лишь больше размазав их по лицу. — Ничего страшного! Мы держимся! Лодка держится! Дыши, Эльза! Дыши со мной! Глубоко! — Фолькер! Ты живой? — Голос Кристоффа в переговорное устройство вернул реальность. Он видел сцену с сёстрами, видел пустые глаза Эльзы, но времени не было. Лёгкое облегчение наступило, когда механик всё-таки отозвался на зов. — Осмотреться в отсеках! Сейчас! Корпус, переборки! Любые повреждения! — Кристофф, ещё всплески! — шёпот Венца был тихим, но он разрезал гул осмотра как нож. — Прямо над нами. Много. Как град...       Тишина рухнула. Не физическая – та, что была внутри, крошечная надежда на передышку. Воздух снова сгустился, теперь до невыносимости. Стрелки приборов замерли. Стук ключей затих. Даже Анна замолчала, её рука на плече Эльзы непроизвольно сжалась. Эльза резко втянула воздух, её пустые глаза расширились в немом ужасе, устремившись куда-то вверх, сквозь толщу стали и воды – туда, откуда сыпался этот град смерти. — Г-споди... — вырвался чей-то сдавленный стон сзади. Кристофф стиснул челюсти до хруста. Его взгляд скользнул по Анне: платок, прилипший к виску, рука, мертвой хваткой держащая сестру... по бледным, окаменевшим от ужаса лицам экипажа. Маленьким. Беспомощным.       Ад.       Он не грянул сразу. Сперва снова – глухие удары где-то в вышине. Потом – ближе, злее. И вот – он обрушился: беспощадный, методичный град смерти. Взрывы накатывали волнами, сливаясь в непрерывный, оглушающий рокот, заполнявший вселенную. Казалось, сам океан пришел в ярость и бьёт кувалдой по их стальному гробу. Лодку швыряло, как щепку в урагане. Свет ламп дергался в конвульсиях, высекая безумные блики по стенам, превращая отсек в дьявольский калейдоскоп дергающихся теней и слепящих отблесков мокрого металла. Звякнули стёкла приборов. Одно – над зловещим глазом глубиномера – треснуло мёртвой звездочкой. Весь отсек содрогнулся, как в лихорадке. С потолка посыпался ржавый снег и черные хлопья изоляции. Еще одна лампа – погасла, разлетевшись в пыль, погрузив центральный пост в непроглядную мглу. Воздух загудел, наполнился пылью и едким запахом озона от замкнувших контактов. — Держись! — заорал Олаф, вцепившись в штурвал, его лицо исказилось от напряжения. Лодка, и без того скрипящая всеми швами под чудовищным давлением, рванула носом вниз, как подстреленная птица. Взрывы срослись в один сплошной, вселенский РЁВ. Не грохот – РЁВ. Как будто сама бездна разверзла пасть и ревела в ярости. Лодку било, швыряло, выкручивало. Она больше не плыла — её издевательски трясло в гигантских волнах подводных ударов.       Стекло. Очередной близкий разрыв и осколки еще одного разбитого стекла прибора со звоном посыпались вниз. Свен, пытавшийся удержаться у гидравлических клапанов, взвыл, прижимая окровавленную ладонь к щеке.       Свет. Лампочки вспыхивали и гасли, как в дьявольском танце. Каждый взрыв погружал отсек в пульсирующую тьму, прорезаемую лишь кроваво-красными сполохами аварийных фонарей. Тени корчились и прыгали по стенам, как демоны.       Люди. Их швыряло по отсеку ударными волнами. Анна, пытаясь добраться до Эльзы, едва успела ухватиться за тот же спасительный стальной трос от перископа. Приглушенный стон. Кристоффа отбросило к переборке. Хрустнули рёбра? Он не знал, только жгучая боль пронзила бок. Он оттолкнулся, снова вцепившись в вентили цистерн, пальцы онемели от усилия. Венц, прикованный к гидрофону, виснул на его маховике, отчаянно упираясь ногами в скользкий пол. Эльза... Эльзу кубарем пронесло почти через весь отсек. Её глаза были широко распахнуты, но пусты, как у мертвеца. Каждый новый удар вздрагивало её тело, но звука она не издавала. Только мелкая, бешеная дрожь выдавала жизнь внутри.       Металл. Корпус выл, скрипел, стонал. Звуки шли со всех сторон – снизу, сверху, по бортам. Казалось, гигантские когти скребут по обшивке, пытаясь разорвать сталь. Где-то в носовом отсеке зашипел пар из лопнувшей трубки охлаждения. Заискрила панель состояния, превращая белые лампы «Klar» в ярко-красные предупреждающие о поломке.       И тогда послышалось.       Сначала – тихо. Сквозь оглушительный грохот, сквозь вой металла. Ш-ш-ш-ш... Как воздух выходит из проколотой шины. Но злее. Настойчивее.       — Течь! – закричал кто-то в темноте, голос сорванный до хрипа. – Здесь! У переборки!       Кристофф, стиснув зубы от боли в боку, обернулся. Оставшиеся в патронах лампочки снова едва-едва осветили отсек, открывая взору шипящий напор, поступающей на центральный пост, воды. Труба около помпы не выдержала и лопнула. Она шипела, пробиваясь через разошедшийся сварной шов открывая пока что крошечную пробоину. Морская вода. Холодная. Неумолимая. Первая кровь их стального зверя.       Еще один чудовищный удар — глухой, чудовищный — прошелся по корпусу. Напор дернулся, превратившись в еще более мощное поступление. Вода заливала стены и постепенно начинала расползаться по полу. К ногам Эльзы. Она не смотрела на воду. Глядела сквозь неё. Сквозь мрак. В какое-то своё место — далекое и чужое. Но её пальцы впились в колени так, что выступила белая кость на суставах. — Задраить кормовые клинкеты! – проревел Кристофф, голос его был хриплым, но не сломленным. – Прокладки! Чего стоите?!       Матросы заметались, спотыкаясь на дрожащем полу. Бросились к аварийным шкафчикам, к ящикам с инструментом. Анна, ползком добралась до точки течи, шаря по полу – тряпка, кусок резины, что угодно! Рёв бомб не стихал, продолжая швырять экипаж в отсеке, сливаясь с воем деформирующегося металла, шипением воды, криками людей, захлёбывающимся дыханием. Лодка была избита, искалечена, истекала солёной кровью. Воздух густел от страха, влаги и паники. А надежда таяла быстрее, чем сжатый воздух в аварийных баллонах.       Пробравшись через мощные потоки воды и удары глубинных зарядов, Свен держал в руках аварийный пластырь. Его глаза, полные решимости, несмотря на происходящий вокруг хаос, встретились с взглядом Кристоффа. Они не кричали. Уже не нужно было. Внутри только вопросы. Простые. Безжалостные. «Сколько ещё?» «Сколько ударов выдержит сталь?» «Сколько минут до того, как ледяная чернота хлынет внутрь?» «Сколько... до конца?»