Пираты Северных морей

      Еще один сдвоенный удар! Не просто близко – где-то прямо над ними. Это был не взрыв в привычном смысле, нет. Это – чудовищный, сокрушающий удар гигантской кувалды в самое нутро лодки. Весь корпус вздрогнул, как живой, и замер в судороге. Свет дрогнувших ламп на миг выдохся, погрузив всё в слепящую, абсолютную черноту, а грохот – не звук, а физическая тяжесть, тупая и всесокрушающая – вдавился в барабанные перепонки, прошел вибрацией по зубам, заставив ныть кости и сжаться желудок. И потом... Тишина. Не просто отсутствие звука. Тишина густая, тягучая, как расплавленный свинец, залитый в уши. Воздух? Нет, не воздух – спертый, отравленный бульон. Он вязкий, как патока в легких, и густо замешан на запахах: едком человеческом поте, пронзительном и кислом, страхе, который буквально висит в каждой молекуле тяжелой солярки и новой, тошнотворной ноте – резком, электрическом запахе озона, рожденного замкнувшими контактами. Каждый вдох давался с боем. Грудная клетка работала туго, как заржавевший насос. Каждый выдох тут же клубился перед глазами густым, молочно-серым туманом в неровном, прыгающем свете ламп, чудом еще державшихся в патронах – крошечных островках жизни в этом стальном аду.       Сто десять метров. Давление за бортом – невидимый, безжалостный гигант, обхвативший лодку могучими пальцами и сжимающий её стальные ребра. Лодка не просто скрипела – она стонала. Долгий, протяжный, живой металлический стон, шедший снизу, из самых потаённых недр, откуда-то из-под ног. Казалось, с каждым этим скрежещущим вздохом, каждую заклепку, каждый шпангоут не спеша, с ледяной методичностью выворачивают из истерзанного стального тела. И вода. Холодная, липкая, безжалостная. Она не сочилась – она хлестала. Шипящая, злобная струя била из разорвавшегося шва у переборки с таким свирепым напором, что казалось, разрывается сама плоть подлодки. Под чудовищным давлением глубин она рвалась наружу, как алая, артериальная, кровь из смертельной раны, разбрызгиваясь ржаво-солёными, ледяными каплями. Они хлестали по рукам, затекали за воротник, стучали по лицу Свена, который, скрючившись, с нечеловеческим усилием, судорожно пытался прижать резиновую заплату к рваной ране стальной трубы. Его руки, посиневшие, окоченевшие от холода, едва слушаясь, скользили по мокрому металлу. Соль разъедала порезы, холод парализовал пальцы, а этот шипящий поток бил, бил и бил – насмехаясь над его тщетными попытками залатать неизбежное.       Хрип Кристоффа, словно рвущаяся сталь, пробился сквозь всепоглощающий гул поступающей воды и вечный, скрежещущий стон самой глубины, давившей на обшивку сотнями тонн давления.       — Держи! – выдохнул он, но его крик потонул в грохоте. Плечом к плечу со Свеном, он впился пальцами в холодный, скользкий материал аварийного пластыря, отчаянно сопротивлявшегося яростному напору ворвавшейся воды. Они навалились на него всем весом, как запряженные в ярмо быки, ноги упёрлись в рифленый металл на полк, вены на шее вздулись канатами под кожей, лоснящейся от соленой воды и усилий.       — Анна! — рявкнул Кристофф, перекрывая шум. — К Фолькеру! Сейчас же! У него прокладка! Пластырь — зафиксировать! Быстрее, ради всего святого!       Ответом был лишь топот ног по образовавшимся на полу лужам. Анна рванула с места, как подкошенная, спотыкаясь о невидимую в полумраке помеху – не то обломок, не то вырванный трос, валяющийся где-то прямо под ногами. В слепящей суматохе, девушка даже не пыталась разобрать, во что именно врезалась. В висках пульсировала адская, раскалённая боль – эхо недавнего удара о стальную кромку инклинометра. Над бровью запекшаяся кровь с потом, грязью и морской солью слиплась в грубую, колющую корку. Но глаза… Глаза не знали страха. В них пылал яростный, почти звериный азарт выживания, огонь, зажжённый инстинктом и отчаянием. Она рванула через тесные, гулко резонирующие отбоями глубинных бомб отсеки, прямо на корму.       Там, в полумраке, озарённом лишь слабым освещением и мерцанием воды сочившейся из-под вентилей, она и увидела механика. Фолькер, словно приросший к массивной балке заряжания, вцепился в неё мозолистыми руками. Его голова была туго перетянута бинтами, уже пропитанными до черноты водой и чем-то тёмным – кровью или мазутом. Разобрать было сложно. Он стоял раскачиваясь, как подкошенный, под неистовую канонаду. Завывающие вопли глубинных зарядов всё еще сотрясали корпус, заставляя вибрировать каждый болт. А с потолка, из-под ослабленных стыков труб, тонкими, шипящими фонтанчиками сочилась морская вода, превращая пол под ногами в холодное, скользкое болото. Фолькер отчаянно пытался удержаться, каждый взрыв грозился сбить его с ног, смыть в тёмные углы отсека этой хлюпающей, предательской влагой.       — Эрих! — крикнула Анна, пробираясь к нему, стараясь не глядеть на лежащее посреди отсека, окровавленное одеяло. Едва не падая на липком, норовящем сбежать из-под ног, полу. Её голос перекрыл лязг металла и шипящие капли морской воды. — Нужна прокладка. Там течь!       Фолькер медленно, с трудом повернул, перебинтованную Эльзой, голову. В тусклом освещении отсека его взгляд встретился со взглядом Анны. Глаза – усталые, глубоко запавшие, но ясные, осознанные, пусть и полные боли. Лицо было бледно-серым, но взгляд твёрдо держался на Анне.       — Пакля... — прохрипел он, его голос был хриплым, но узнаваемым, даже властным. — Там... под верстаком ведро... — Он кивнул головой в сторону, и лицо на миг исказила гримаса – движение отозвалось болью в ране. Его руки, дрожа от напряжения и холода, разжали хватку на балке лишь на мгновение, чтобы указать направление. — Промасленная... и ветошь... Бери!       Анна, скользя и цепляясь за рычаги сломанного электромотора, бросилась к указанному углу. Среди хлама и воды она нащупала то самое, просмолённое ведро. Вытащила его – тяжелое, липкое от смеси масла, соли и солидола.       — Эрих, как ты? Как тут? — выпалила она, пытаясь перекричать стоящий в отсеке шум. Её глаза метнулись по его пропитанным бинтам и воде, хлещущей с потолка. Фолькер, собравшись с силами, оттолкнулся от балки и выпрямился во весь свой немалый, но сейчас казавшийся совершенно хрупким, рост.       — А... — Он махнул свободной рукой, пытаясь отмахнуться от её тревоги, и в уголке его синих губ дрогнуло нечто, похожее на попытку улыбки. — Голова-то... она у механика не главное. Главное – руки знают, куда лезть. Пока руки работают... всё в порядке. Я справлюсь тут. А ты – он ткнул пальцем в сторону выхода, — нужна там, на посту. Так что беги скорее!       Его глаза снова встретились с её взглядом – в них читалась усталость, боль, но и непоколебимая решимость, стальная воля человека, привыкшего чинить поломки под огнём. Никакой паники, только сосредоточенность на задаче и на ней. Анна кивнула, сжимая ручку скользкого ведра. Слова благодарности застряли в горле – времени не было. Она развернулась и бросилась прочь, оставив старого механика одного в полумраке шипящих струй и грохота.       

***

      — Держи! — Анна с силой всунула прокладку под нажим Свена. Ледяная вода, как тысяча игл, впилась ей в пальцы, отозвавшись острой болью до самых локтей. Она едва сдержала стон.       — Надави! — Кристофф и Свен, сбившись в единый, дрожащий от усилия комок мышц и воли, снова бросились на амбразуру напора. Раздался оглушительный, рвущий барабанные перепонки лязг металла по металлу. Аварийный пластырь, как окровавленная повязка, пригвоздился к рваной ране в стальной плоти трубы. Шипение не стихло, а переродилось – в злобное, захлебывающееся бульканье, в мокрый предсмертный хрип, доносящийся из-под самой заплаты. Струя сжалась, превратившись в тонкую, ядовитое лезвие, но никак не хотела умирать.       — Паклю! – прошипел сквозь зубы Кристофф, продолжая удерживать пластырь. Олаф, лицо которого было цвета мокрого мела, а руки тряслись, как в лихорадке, метнулся к принесенному Анной ведру. Его пальцы беспомощно скользнули по масляной, липкой массе пакли, а в глазах, широко распахнутых, как фарфоровые блюдца, мелькнуло не просто замешательство – чистая, животная паника.       — Я… я не могу… – вырвалось у него, голос сорвался в визгливый, детский писк, потерявший всякую мужественность.       — Можешь! – Анна вырвала из ведра огромный, пропитанный вонючей смесью жира и смолы ком пакли. Её пальцы впились в него, побелевшие костяшки выступили буграми под кожей, слипшейся от масла. Она с силой втолкнула ком в зияющую щель между заплатой и трубой, прямо возле локтя Свена, откуда напор продолжал бить ледяными иглами. Вода шипящим кнутом ожгла запястье, но Анна, не моргнув, лишь глубже вогнала паклю колышком.       — Бей! – прохрипела она. — Бей, Олаф! Как по проклятому гвоздю!       Олаф закачался, замотал головой, словно бык перед ударом в попытках хоть что-то разглядеть сквозь слабый свет оставшихся ламп. Рука с молотком поднялась медленно, нерешительно, дрожа всем предплечьем. Удар. Жалкий, вялый щелчок. Пакля лишь чуть осела, вобрав часть струи. Вода с шипением вырвалась наружу, хлестнув Олафу в лицо ледяной, соленой пощечиной. Он фыркнул и отпрянул.       — Сильнее! – взревела Анна. В её голосе не было злости – это был вопль штурмующего, рвущегося через колючку, приказ, выжигающий страх. — Представь, что это голова Ханса! Его тупая, самодовольная башка!       Слова ударили, как электрошок. Лицо Олафа исказилось. Не страх. Ярость. Дикая, первобытная, копившаяся неделями в тесных отсеках, под взглядами матросов из команды, в тисках унижений. Что-то щелкнуло внутри. Молоток взметнулся вверх – не дрожа, а как таран. И обрушился вниз с глухим, костяным стуком, от которого задрожала труба. Пакля, вминаемая об колышек, с хлюпающим звуком вогналась глубоко в пасть щели. Струя захрипела, ослабла, превратившись в жалкий ручеек. Ещё удар! Точный, свирепый! Ещё! Каждый удар молотка отдавался в висках Анны тяжёлым звоном, сотрясал рёбра, но она видела – вода отступает. Превращается в жалкие, бессильные струйки, ползущие по краям резины, как слёзы.       — Ещё! Сюда! — прорычал Кристофф, его грубый палец, как скальпель, ткнул в следующую щель – широкую, мерзко подрагивающую, из которой сочилась уже не струя, а тёмная, пульсирующая жила. Лишь когда последний шипящий ручеёк под резиновой заплатой захлебнулся и умер, Анна, почти без сил свалилась прямо на залитый, почти по ботинок, холодный пол отсека. Капля алой крови с её виска сорвалась и упала в хлюпающую у ног соленую жижу. На мгновение она вспыхнула алым островком в серой мути – и тут же растворилась, поглощенная безликой солёностью.       — Молодец, Олаф... — хрипло выдохнула девушка, подняв уставшие глаза на матроса. Её голос потонул в тяжёлом дыхании команды. Взгляд Анны скользнул по вымотанным, промокшим насквозь людям, сбившимся в кучку, как раненые звери. И вдруг — резкий, сдавленный звук. Не смех — скорее короткий, надорванный всхлип, сорвавшийся у кого-то из угла. Потом еще один, судорожный и хриплый. Будто искра, упавшая на порох. По этим серым от усталости, испачканным мазутом и солью лицам, пробежала дрожь. Оскал вместо улыбок. Ещё один всхлип, перешедший в короткий, едкий визг. Потом — надломленный, горький хохоток, сорванный с пересохших губ адреналином и диким, животным облегчением того, что они ещё дышат. Последняя издёвка над смертью, едва не сжавшей их в своих солёных объятиях. Смех множился, накатывая волнами на каждого из них — хриплый, нервный, местами истеричный.       — Да-а, молодец парень! — выдохнул Кристофф, и его смех — низкий, густой, как раскат подземного толчка, — вдруг прорвал этот визгливый хор. Он провел ладонью по лицу, смахивая смесь пота, соли и чего-то ещё. Плечи его затряслись не от холода, а от нахлынувшей разрядки, подхлестывая внезапное, общее веселье. — Чертов механик из тебя, Олаф! Гвозди вгоняешь — как в масло!       Самый младший из матросов команды, свалившись без сил подле помпы и Свена, прислонился спиной к только что заделанным ими трубам. Его смех вырывался резкими, прерывистыми толчками, больше похожими на судороги. Глаза его были широко раскрыты. В них всё еще стоял смертельный ужас, а на губах застыла нелепая, почти гримасная улыбка. Он кивал в ответ на похвалы, но пальцы его судорожно сжимали и разжимали рукоять молотка в купе с мелкой дрожью — нервной реакцией на то, что он ещё жив, что этот промасленный «гвоздь» всё-таки вошёл в скрипящую сталь.       Свен, все ещё прижимающий пластырь, так и не ослабив хватку, фыркнул — сперва тихо, потом громче, хрипло и отрывисто. Он вытер лицо грязным рукавом, оставив жирную полосу. Его собственный, усталый смешок, сначала сдавленный, теперь присоединился к грохоту Кристоффа, подливая масла в огонь.       — Да уж... — просипел он себе в заложенный нос, и в его голосе звенела та же усталая, но уже менее горькая усмешка. — Наш Олаф... сегодня... как кузнец с похмелья. Но попал... попал-таки!       И даже в углу, где Эльзу прижало к переборке, тень чего-то, отдаленно напоминающего улыбку, дрогнула на её бледных, пересохших губах. Это не было осознанной радостью – скорее, глухим эхом минутного, общего облегчения, дошедшим сквозь толщу её оцепенения. Губы растянулись механически, но глаза оставались огромными, остекленевшими, смотрящими сквозь смеющихся товарищей, куда-то вглубь собственного кошмара. Она была здесь телом, но этот странный, солёный смех команды лишь слегка коснулся поверхности её отрешённости, как волна касается скалы, не в силах сдвинуть её с места. Её "улыбка" была лишь слабой попыткой заржавевших шестерёнок внутри, снова прийти в движение, но тщетно.       Смех, подхваченный и раздутый их голосами, уже не был истеричным воем. Он все ещё был хриплым, солёным, с надрывом, но напряжение начало таять, словно лёд под внезапным солнцем. Он катился по отсеку, подрагивая в плечах, вырываясь сдавленными фырканьем и стонами. И на секунду в промозглом и мокром отсеке стало чуть теплее от этого странного, общего, освобождающего хаоса. Судорожные вздохи начали утихать, лица, скованные гримасами смеха, понемногу расслаблялись, уступая место просто изнеможению. Казалось, самый страшный кошмар отступил, оставив лишь гулкую пустоту в ушах и тяжесть в мышцах и костях.       — Осмотреться в отсеках! — как нож, рассёк промасленную тишину голос Кристоффа. — Проверить течи. Доложить о повреждениях.       Потрясенный пережитым, малочисленный экипаж оцепенел. Слова командира повисли в тяжёлом воздухе, не встречая немедленного отклика. Секунду, другую — лишь оглушающий звон падающих капель воды по металлу, да прерывистое дыхание. Взгляды, ещё не успевшие проясниться от смеха, метались, натыкаясь на тени в углах. Руки замерли на полпути к действию, тела застыли, всё ещё храня остатки недавнего спазма. Казалось, сама мысль о движении, о проверке течей, о докладе — неподъёмна. Они были выжаты досуха, и команда лишь подчеркнула эту пустоту, эту всеобщую немоту перед необходимостью снова вступить в схватку с реальностью.       «ПЛИНК»       Звук врезался в неё. Он разрезал эту зыбкую тишину отсека, как лезвие по горлу. Чистый. Высокий. Безжалостный. Асдик. Где-то там, наверху, в штормовой мгле, эсминец все ещё искал. Щупал бездну своим механическим слухом.       У переборки, в углу, тело Эльзы содрогнулось — будто вонзилась невидимая игла. Глаза, миг назад остекленевшие и пустые, вдруг дико распахнулись. Ни мысли, ни осознания — лишь чистый, животный ужас, выжженный в её памяти. Этот звук! Он впивался прямо в мозг, в самое больное место, туда, где жил Ханс, где жила беспомощность, где жила боль. Она вжалась в холодный металл, совсем не чувствуя ледяной воды, в которой сидела. Пальцы впились в волосы, рванув пряди из небрежно собранной косы. Губы беззвучно прошептали:       — Нет. Нет. Снова...       — Тише! – Кристофф бросил взгляд в её сторону, но тут же вернулся к потолку, словно он пытался увидеть эсминец сквозь толщу металла и воды. Его лицо снова было каменным, но в глазах – тень той же боли, что терзала Эльзу.       — Венц! Пеленг?       Акустик, припавший к гидрофону в радиорубке поднял руку. Один палец в коротком и лаконичном – "тихо!" Его лицо в тусклом свете было сосредоточено до предела, циничная складка у рта исчезла, сменившись выражением предельного внимания. Он ловил не только "плинк", но и далёкий, зловещий гул винтов эсминца разрывающий воду, сквозь гул шторма, на поверхности.       «ПЛИНК»       Ещё ближе.       Эльза сжалась в комок, пряча лицо в колени. Её плечи затряслись в беззвучных, судорожных рыданиях. Каждый "плинк" был ударом хлыста по её открытым нервам. Анна, не обращая никакого внимания на собственную травму, метнув на сестру взгляд, полный боли и бессилия поспешила подняться и рванула к ней.       — Готово! — выдохнул Свен, затягивая последний крепёж. Вода лишь слабо сочилась по краям, собираясь в крохотные, стекающие вниз по трубе ручейки. — Держит… пока что.       Кристофф скинул со своих плеч, ставшую совершенно неподъемной из-за морской воды, промокшую дублёнку, оставаясь в одном только синем, шерстяном свитере. Он кивнул, коротко, резко.       — Хорошо. Все по местам! Бой еще не окончен.       Второй «плинк» отзвучал – и наступила тишина. Не просто отсутствие звука, а густая, монотонная пустота, растворённая в механическом скрежете электромотора. Она обволакивала, заставляя кровь стынуть. Все в отсеке, не дыша, поочередно впивались взглядом то в сосредоточенную фигуру капитана, то в веретено железных труб, протянутых под потолком. Пальцы акустика, острые и белые от напряжения, мертвой хваткой вдавливали наушники в голову. Ни тени привычного цинизма на лице – лишь окаменевшая плоть, замершая в немой мольбе к прибору. Лишь глаза, сузившиеся до буравящих щёлок, неистово вслушивались в бездонную немоту, выискивая в ней малейший намек на звук, переданный дрожащей мембраной.       Кристофф пробирался к постам управления, балансируя на скользком от воды полу. Каждый шаг давался с трудом, пока он не нащупал и не вцепился мертвой хваткой в спасительную лестницу, ведущую вверх на рубку. Вздрогнув от резкого шипения и искр с панели состояния, капитан на миг замер, окидывая взглядом центральный пост. Весь экипаж окаменел, превратившись в ряд статуй из промокшего сукна и натянутых нервов. Даже Эльза, вжавшаяся в угол, затихла. Её всхлипы замерли на полуслове, сменившись ледяным, парализующим ожиданием. Анна, не отрывая руки от плеча сестры, чувствовала, как под ладонью мелко дрожит её холодное тело.       — Шторм… — проскрежетал Венц. Голос — чуть громче шепота, хриплый, без тени привычной язвительности. — Грохочет… как стадо слонов наверху. — Тело фельдфебеля в пол оборота повернулось к люку, пока взгляд всё еще оставался прикован к прибору. В тусклом свете его глаза, обычно ледяные, горели странной, хищной ясностью. — Слышу… Волны. Как будто бьют по его корпусу. Долбят его… как он нас.       Он снова вдавился в наушники, спина напряглась в тугой дуге. Секунды тянулись, густые, как расплавленная смола. Каждая падающая капля звенела молотом по наковальне тишины. Внезапно Венц вздрогнул всем телом, сорвавшись на переключение режима гидрофона:       — Цель меняет курс… — вырвалось у него, и в этом хриплом слове отдавалась вся возложенная на него ответственность. — Будто… удаляется… Левее нас…       Он оборвал себя на полуслове, вжимаясь в гарнитуру. Его поза сделалась позой хищной птицы, затаившейся перед броском. На промокшем центральном посту замерли, боясь дышать. Воздух спрессовался в сталь. Даже глухие стоны корпуса под чудовищным давлением глубин казались приглушёнными всеобщей напряженностью. Анна ощутила, как ногти Эльзы впились ей в руку сквозь мокрую ткань свитера. Острая, живая боль стала желанным якорем в этом океане томительного ожидания, подтверждением — что они с сестрой всё ещё дышат.       — Фолькер, средний вперед, — Кристофф бросил команду в переговорку, приглушенным шепотом, будто боялся спугнуть тишину. Гул электромотора стих, пропадая в толще воды, словно сама подлодка затаила дыхание. Свен и Олаф, торопливыми движениями поспешили занять свои посты у рулей. Лодка, послушная и осторожная, стала медленно уползать в сторону, растворяясь в серой мгле Атлантики, стараясь ускользнуть от невидимого ей преследователя.       И тут лицо Венца вновь исказилось. Но нет, не страх. Уголки губ дрогнули, а потом поползли вверх, складываясь в ту самую, до боли знакомую, циничную усмешку. Она вернулась внезапно, как старый, вероломный друг, и вмиг вернула радисту его истинное лицо – лицо человека, для которого весь этот хаос был лишь гротескным спектаклем.       — Идиоты… — прошипел он так тихо, что казалось его услышали все на подлодке. — Слепые щенки… Куда вы метили? В чаек?       Он резко сдернул один наушник, прислушиваясь уже всем телом. И тогда они услышали. Не через хрупкие мембраны гарнитуры. Через сам корпус, через воду, через кости.       БУМ… БУМ… БУМ…       Глухие. Далекие. Взрывы — словно подводные толчки, рождённые где-то в бездне. Не оглушительный удар кувалды по ребрам, а сдавленный кашель где-то за горизонтом. Серия. Три… Четыре… Пять ударов. Каждый – словно слабее предыдущего, тающий в пустоте. Отзвуки. Эхо далекой бойни, пожирающей что-то в стороне, где их не было и в помине.       Тишина, пришедшая на смену, была иной. Не гнетущей тисками страха, а… звенящей. Натянутой, как струна, готовой лопнуть. Ожидающей. Венц сбросил гарнитуру на шею, медленно повернулся к отсеку. На лице – та самая старая, ядовитая маска самоуверенности, торжествующей правоты. Но в прищуренных глазах, в их глубине, светилось нечто большее: холодное, хищное облегчение.       — Леди и джентльмены… — объявил он громко, голосом вернув свою привычную, слегка гнусавую интонацию. Он ткнул большим пальцем вверх, в сторону невидимого эсминца. — От щедрот королевских… Глубинные бомбы! Прямо в молоко. Километра полтора… не меньше. Швырнул пачку… и промазал. — Короткий, сухой, как выстрел, фырк вырвался из его горла, пока он выдергивал измятый сигаретный блок из кармана. — А по шуму винтов… чудище-то удирает. Наверняка уверовал, что попал… Или струсил, — Венц презрительно щелкнул зажигалкой, — испугался нас больше, чем мы его. Идиоты.       Слово "удирает" повисло в воздухе. Магическое. Кажущееся невозможным. Олаф, сжавший от перенапряжения и стресса в дрожащих пальцах руль глубины, нервно захихикал. Звук вышел резким, как будто воздух выпустили из балластной цистерны. Его глаза, широко распахнутые, уставились на Свена, потом на Кристоффа, ища подтверждения правоты акустика. Свен, опёршись локтем на руль направления, а другой рукой поправляя промокшие волосы и пилотку, тоже смотрел на капитана. По его залитому грязью и усталостью лицу медленно поползла судорога – не улыбка, а симптом облегчения, такого острого, что граничило с болью. Он провел ладонью по лицу, стирая солёную влагу, въевшуюся, казалось, в саму кожу его небритой щеки.       Кристофф замер у переборочного люка. Его стальной, неумолимый взгляд приковал Венца к месту. Гнетущая тишина отсека была разорвана низким, ровным басом командира:       — Ты уверен?       Слова висели в воздухе, тяжёлые, как свинец. И в их глубине, под кажущимся спокойствием, звенела тончайшая, натянутая до предела струна. Доверие к надежде Кристофф предал давным-давно. Особенно здесь, в этом стальном гробу на сотне с лишним метров, где их жизнь держалась на заплатке, цена которой не больше фразы: «пока держится...». Венц, не отводя глаз, с преувеличенной вальяжностью пожал плечами. Из уголков его рта, зажавшего мокрую, тлеющую цигарку, выполз знакомый саркастический изгиб. Седой дымок лениво вился к потолку.       — Шум удаляется, herr Kaleun, — голос его был хрипловат от табака, а звон крышки зажигалки казалось слышала вся Атлантика. — Чисто. Полный вперёд. Чёрта с два они нас в такую бурю выследят...       «ПЛИНК»       Звук, крошечный, острый, чудовищно громкий во внезапно воцарившейся тишине. Кровь разом отхлынула от лица Венца, оставив его землисто-серым словно у мертвеца. Сигарета, на миг позабытая, замерла во рту мертвым грузом между его указательным и средним пальцами.       — Чёрта с два, говоришь?! — шёпот Кристоффа был тише скрипа ржавого люка, но каждое слово впивалось, как отравленная игла.       — Scheiße! — Венц дернулся, как от удара током. Он рванул обратно к гидрофону, судорожно натягивая гарнитуру на голову. Недокуренная сигаретка выскользнула из онемевших пальцев, описала короткую дугу и шлепнулась на мокрый, решетчатый настил. Тлеющий конец на миг вспыхнул алым в сыром полумраке, затем зашипел, умирая в лужице соленой воды.       

***

             БУМ.       Не взрыв. УДАР. Глухой, сокрушительный. Словно гигантской кувалдой снова вмазали в левый борт, чуть позади центрального поста. Лодку швырнуло. Не качнуло — именно швырнуло в сторону, как щенка. Ударной волной и вибрацией всех, кто стоял, сбило с ног. Анна притянула к себе Эльзу, пытаясь укрыть её от водяных шрапнелей и не дать гидроудару раскидать их по затопленному отсеку. С каждым новым взрывом-конвульсией вода захлестывала командный пост, пропитывая одежду пронизывающим солёным холодом. Они скользили по мокрому металлу, а каждый новый толчок выворачивал тело Анны, угрожая вырвать Эльзу из её окоченевших рук. Олаф вскрикнул, отлетев назад и больно ударившись плечом о торчащий угол штурманского стола. Свен съехал по мокрой переборке ничком свалившись на пол. Кристоффа мотало ударной волной, пытаясь оторвать от спасительных перископных тросов. Лишь только Венц, впившись пальцами в рукоять гидрофона, смог удержаться на стуле, но гарнитура сорвалась с головы, едва не улетев вслед за брошенной сигаретой.       Свет погас. Полностью. На долгую, леденящую душу секунду воцарилась кромешная тьма, нарушаемая лишь шипящими, бело-жёлтыми искрами с панели состояния да шипением той самой, едва залатанной течи, которая снова забила слабыми фонтанчиками. Воздух наполнился звоном в ушах, запахом горелой проводки и новым звуком – протяжным, скрежещущим воем деформирующегося металла и звона разбившихся лампочек. Где-то в носовой части что-то лопнуло с резким, как выстрел, хлопком. Лишь тогда короткая атака снова сошла на нет. Англичане снова промахнулись.       — Глубина! – закричал Олаф из темноты, голос срывался от паники. – Стрелка… скачет! Сто пять… сто шесть… сто... Мы опускаемся!       Лодку неудержимо тянуло вниз. Нос тяжело зарывался, увеличивая зловещий дифферент. В свете вспыхнувшей и тут же погасшей лампочки стрелка глубиномера металась в панике: 113… 114… 115 метров. Они проваливались то и дело приближаясь к грани расчётного предела. Чудовищное давление снаружи выло в обшивке – скрип перерос в сплошной, душераздирающий вой. Казалось, стальные листы сейчас сложатся, как карточный домик, и ледяное чёрное нутро океана хлынет внутрь, сминая их в кровавый комок лишь за одно мгновение.       — Машина стоп! Дифферент на корму десять градусов! – Кристофф еле стоял на ногах, взглядом нащупывая, в тусклом свете оставшейся в строю лампочки, аварийный фонарь. Его голос – низкий, хриплый, но несущий в себе железную команду. — Олаф! Анна! К рулям! Свен, подкачай воздух в носовую группу! Мало! Мало воздуха!       Олаф и Анна, спотыкаясь и кряхтя от боли, нащупали свои штурвалы, едва не столкнувшись с юркнувшим, чуть ли не под ногами, Свеном. Девушка впилась пальцами в холодную сталь. Боль в плече, в висках – ничто. Только бы выровнять. Только бы остановить падение в бездну. Она крутила штурвал на подъём изо всех сил, чувствуя, как резиновые манжеты скользят по металлу. Олаф, хрипя, делал то же самое.       — ЭРИХ! — рявкнул оберлейтенант в переговорку, наконец зажигая ослепительный луч фонаря и метнув его вслед убегающему на нос матросу. — Глуши машину!       — Сто… сто семнадцать…— голос Олафа был полон ужаса. — Кристофф…       — Держи дифферент! — отрезал Кристофф. — Венц! Что наверху?       — Да мне почём знать… — донесся из темноты хриплый ответ Венца. — Там всё взрывается к чертям собачьим!       Лодка, будто издыхающее чудовище, завывала на излёте, безнадежно теряя ход. Гулкая вибрация пронизывала стальной корпус насквозь, отзываясь в костях, в зубах, в самом нутре — от пяток до макушки. Стрелка глубиномера, измученно подрагивая, доползла до отметки 120 метров и вроде бы казалось что застыла. Дрожь бежала по мокрому, разбитому стеклу, но стрелка не сдвигалась — ни к спасительной поверхности, ни в чёрную бездну. Дифферент выравнивался с леденящей медлительностью, метр за метром выкупая жизнь у глубины. 122 метра. Воздух, вовремя поданный Свеном в носовые цистерны, шипел и булькал, выгоняя смертоносную воду. Металлический скрежет не стих, но утратил ту леденящую душу ноту, что звала в пучину. Теперь это был тяжелый, хриплый стон — будто дышит израненный, но живой зверь.       — Сто… двадцать два. – выдавил из себя Олаф, белыми костяшками вцепившись в штурвал рулей глубины. Струйки влаги стекали по его лицу — пот ли это был, слёзы ли, соленая морская, взвесь — не разобрать. Кристофф снова схватился за переговорку.       — Фолькер, подключи на пару минут компрессор, надо нагнать ещё воздуха!       — Как бы батареи не посадить, herr kaleun! — механический голос Фолькера отозвался в отсеке.       — Выполняй!       Лбом прижавшись к леденящему металлу, Анна ловила рваный стук сердца. Холод просачивался сквозь кожу, но не мог заглушить бешеную дробь в груди. Сорвав с головы, заколотую в мокрые рыжие волосы пилотку, девушка, шершавой тканью головного убора – тяжелой, промокшей насквозь – провела по липкому лицу стирая кровь, соль и пот. Слегка привыкший к полумраку, помутневший взгляд, метнулся в угол, ища Эльзу. Та застыла там же, согнувшись, руки вцепились в виски, будто пытаясь удержать рассыпающуюся голову. Новое падение в бездну прошло мимо её сознания. Она ушла глубже. Глубже ста двадцати метров. В ту, свою собственную, бездонную пропасть, где не было ни звуков, ни света.       — Сто двадцать один метр! — выдохнул Олаф глядя на глубиномер, продолжая смертельной хваткой держать штурвал. Нагнанный воздух из электрокомпрессора сделал своё дело выровняв дифферент и позволив рулевым держать лодку на плаву.       Кристофф шагнул к гирокомпасу. Массивный латунный диск в кожухе, их незримый стержень, их тайное знание "Где север" – биение стального сердца лодки. Теперь стеклянная линза его ока была разбита вдребезги. Стрелки застыли в бессмысленной гримасе. Лейтенант коротко, со злостью стукнул костяшками пальцев по кожуху. Глухо. Рванул рычажок аварийного сброса. Стрелки дернулись в конвульсии — и снова окаменели. Мертво.       — Scheiße! — выдохнул Кристофф едва слышно, но в гробовом молчании отсека это слово прозвучало, как набат. – Нет больше гирокомпаса.       Он медленно повернулся к экипажу. В неровном свете двух фонарей, зажжённых им и Свеном, его лицо казалось высеченным из мертвого камня – неподвижным, серым, лишенным тепла. Все до одного смотрели на него. Ни тени паники — лишь тяжелая, всепоглощающая усталость, вязнущая в костях, и холодное, как забортная вода, осознание. Тишина, воцарившаяся после его слов, давила сильнее воя скрученного металла и шипения рвущейся внутрь воды. Это была тишина полной потери. Абсолютной. Они висели в чёрной, ледяной бездонной мути, искалеченная сталь их лодки — их же скорлупа и гроб. Загнанные. Без курса, без стрелки, без надежды. И сквозь толщу шторма, сквозь свинцовую броню корпуса, сверху, как циничная насмешка, всё ещё пробивался мерный, методичный "ПЛИНК" гидролокатора – слепое око мира, тыкающее пальцем в их слепоту.       — Полная тишина! — отдал приказ капитан, поправляя промокшую на голове фуражку.              

***

      

       Глубина 120 метров. Воздух — не воздух, а наэлектризованная отрава. Он вязкий, едкий, впивается в лёгкие шерстяным комом. Каждый вдох — глоток страха, выдохнутого десятки раз, смешанного с кислым потом, металлической пылью, выгрызаемой из переборок чудовищным давлением, и едким озоном сгоревшей проводки. Тишина. Не благодатная, а зловещая. Натянутая, как струна перед разрывом. До звона в ушах. Каждый скрип шпангоута грохочет, как выстрел. Каждая капля конденсата, сорвавшаяся с ледяной трубы и шлёпнувшаяся в воду на полу, — взрыв в этой гнетущей пустоте.       Кристофф стоял у зенитного перископа. Пальцы впились в холодную сталь троса мертвой хваткой, будто только его безумное усилие удерживало хрупкое равновесие между падением в бездну и предательским шумом, готовым выдать их в любую секунду. Глаза, впалые, обведённые синевой недосыпа и адреналинового похмелья, прикованы к стрелке глубиномера. 120 метров. Ещё не предел, но грань совсем близко. Каждый новый стон корпуса вонзался ледяной иглой в висок. Сколько еще выдержит сталь? Мысль не вопрошала, а констатировала. Как приговор, уже произнесённый в тишине.       — Пеленг? — проскрипел он шёпотом, голос был как ржавая петля.       В радиорубке, где ютились наушники и диск гидрофона, Венц не шелохнулся. Казалось, будто фельдфебель уже врос в свой табурет и гарнитуру. Лицо — маска из воска, озарённая белым лучом аварийного фонаря, припасённого в радиорубке. Наушники прижаты к ушам так, что кожа под ними покраснела. Его мир сузился до звуков сквозь толщу воды: далёкий, приглушённый рёв шторма наверху — их союзник и предатель. И «Асдик». Монотонная, не прекращающаяся ни на секунду работа гидролокатора. Звук чистый. Ледяной. Как удар иглы прямо в мозг.       — Ноль-три-ноль… — шёпотом выдохнул Венц, не отрываясь от панели. Голос — шелест сухих листьев. — Слышу винты… Медленный зигзаг. Ищут, но как слепой с палкой.       «ПЛИНК»       Частота повторений увеличилась. В ледяном мраке затопленного отсека, прижатая взрывной волной к холодной стали штурманского стола, сидела Эльза. Каждый "плинк" — не звук. Электрический разряд. Прямо в нерв, оголенный Хансом, залитый кровью Рэббита. Но попытки сбросить наваждение, зажать уши, заглушить монотонную пульсацию – остались где-то позади. Теперь её лицо казалось лишь бледной маской спокойствия, почти безразличия к хаосу вокруг. Пальцы перестали яростно теребить и вырывать платиновые пряди. Обхватив себя за плечи, будто пытаясь удержать рассыпающиеся осколки души, девушка лишь водила по отсеку стеклянным, невидящим взором. Мрак, разорванный лишь слепыми лучами аварийных фонарей, ржавые стены, зыбкая чёрная вода у ног — все это проплывало мимо её сознания. Потому что Он был здесь. Он нашел её. Он всегда находил.       И звук... Этот проклятый, равнодушный «ПЛИНК». Он разрывал душу. Яркие, обжигающие картины врывались в настоящее: тусклый свет кормового отсека, сдавленное, тяжелое дыхание, острая боль, унижение, сковывающее холодом страшнее забортной воды... И всё тот же «плинк» гидролокатора — далекий, насмешливый, вечный свидетель. Границы работы гидролокатора расплывались, как чернила на воде, то затухая, то снова являя себя в коротком повторении. Свет фонарей сливался воедино, а холод стали — с холодом забортной воды, возвращая Эльзу в ту самую ночь. Она снова была там. Запертая. Беспомощная. И звук... звук был тем же самым палачом, молоточком, отмеряющим удары по её рассыпающемуся миру.       — Тише… — шепот Анны повис в наэлектризованной тишине. Она вцепилась в холодный обод штурвала, но взгляд её, лихорадочный и огромный, беспрестанно метался между Эльзой и Кристоффом. Каждое волокно рвалось бросить пост, ринуться к сестре, сжавшейся в углу, — но страшная реальность и тяжелое дыхание Кристоффа, над её плечом, приковывали её к месту. Она чувствовала Эльзу сквозь пространство: тонкая дрожь, пронизывавшая тело сестры, била током и в её собственных жилах, проникая сквозь толстую ткань свитера, сквозь спёртый, тяжелый воздух отсека. Бессилие обжигало горьким комом в горле. Она была здесь, так близко, и не могла ничего сделать. Каждый новый, ледяной «ПЛИНК» заставлял вздрогнуть не только Эльзу. Саму Анну пронзала острая судорога. Не от эха собственных травм. От вида того, как этот звук, будто как невидимый нож, методично, неумолимо убивает её сестру изнутри.       — Держись… — прошептала Анна в пустоту. Слова повисли беспомощным эхом, крошечным щитом против чудовища, терзающего разум Эльзы. Пальцы вцепились в ледяную рукоять штурвала — якорь в нарастающем хаосе. Но хватка была трясущейся, предательски слабой. Каждая капля силы утекала на сдерживание собственной, клокочущей внутри боли и страха. Чем помочь? Мысль билась в черепе, как обезумевшая муха о стекло, — безнадёжно, отчаянно. Ответ обжигал: Ничем. Только оставаться рядом. И молиться, чтобы этот кошмар скорее кончился.       Весь мокрый от удушья и напряжения Олаф тоже застыл на своем посту. Дыхание ловилось короткими, поверхностными рывками. Воздуха в отсеке не хватало. Юношеское лицо, обычно открытое, исказилось маской первобытного ужаса. Глаза, широкие и невидящие, застыли на каплях влаги, ползущих по сварному шву над его светлой, слегка кудрявой, головой. Не течь. Пока нет. Всего лишь конденсат, холодная испарина металла. Но каждая капля, медленная, неотвратимая, падала в его сознании тяжелым свинцом, предвестником грядущего потопа, который вот-вот прорвет хлипкую оболочку мира.       «ПЛИНК»       Пульсация продолжала бить по корпусу. Олаф вздрогнул всем телом, судорожно рванув головой в сторону капитана. Глаза дико метнулись, ища спасения или хотя бы надежды.       — Они… они знают? — шёпот сорвался с губ, неестественно громкий в гнетущей тишине.       — Заткнись! — рычание Свена было беззвучным взрывом, лишь ярость, исказившая губы в немой, звериной гримасе. Он не шевельнулся, не повернул головы. Прикованный к бесполезному ореолу магнитного компаса, который продолжал сходить с ума от огромной глубины, матрос лишь сильнее вжался в холодный металл головой, будто пытаясь раствориться, стать его частью. Лицо оставалось каменной маской, непроницаемой. Выдавали только кулаки — сжатые и дрожащие от чудовищного напряжения. Дышал он через рот — медленно, с усилием, стараясь заглушить свист в заложенном носу. Каждый вдох — раскалённый нож, рассекающий тишину. Каждый выдох — пытка. Он боялся чихнуть. Боялся кашлянуть. Боялся собственного дыхания.       «ПЛИНК»       Кристофф закрыл глаза на долю секунды. Сколько времени прошло? Минуты? Часы? Время в этой стальной могиле на стометровой глубине потеряло всякий смысл. Оно пульсировало лишь каплями конденсата на холодной обшивке и судорожными ударами сердца, замирающего в такт каждому проклятому гидролокатору. Стратегия была безумной в своей простоте: Тишина. Абсолютная, гробовая. Лодка – мёртвая рыба, застывшая во тьме бездны. Ни стука. Ни шепота. Даже свет был врагом — только зловещие глаза аварийных фонарей, бросающие на стены гигантские, корчащиеся тени. Они жили своей жизнью. Ползли, нависали, сливались в чудовищные, бесформенные сгустки на краях зрения, особенно там, где сидел Олаф.       — Тени… — Прошипел юноша, вжимаясь в кресло. Глаза его, безумные, скакали по углам, цепляясь за каждый движущийся клочок света. — Они двигаются… Они… смотрят… — шёпот был липким от ужаса.       — Олаф! — Анна повернулась к нему всем корпусом, но голос, резкий, всё ещё оставался шепотом, переходящим на хрип. — Это просто тени! От фонарей! — Она пыталась вложить в слова сталь, но они звенели фальшью, срываясь на визгливую ноту. Она сама видела эти пляшущие силуэты. Видела, как они сливаются в её памяти с образом Рэббита на полу, с тенью Ханса мелькнувшей в отверстии торпедного аппарата.       — Дыши. — Выдохнула она, почти задыхаясь сама. — Глубоко. Вдох… выдох…       Олаф попытался. Вдох — судорожный, с присвистом, будто воздух был стеклянным. Выдох — сорвался в сдавленное, беззвучное рыдание. А руки… руки предали. Они заходили мелкой, неконтролируемой дрожью, пальцы судорожно скользили по холодному металлу штурвала глубины, словно ища спасения, которого не было. Каждый нерв, каждая мышца жили собственным, паническим ритмом, не слушаясь приказов разума.       — Не могу… не могу больше… — Его шёпот превратился в сдавленный вой. — Они везде… звук… он в голове… Я слышу… я слышу, как они идут по палубе… сверху…       «ПЛИНК»       — Verdammt, halt die Klappe! — Кристофф обернулся, глаза — узкие щели ярости и предупреждения. — Молчать! Ни звука!       Юноша уже не слышал. Ничего. Паника, что копилась часами — капля за каплей в ледяных тисках немоты и вечного, изматывающего ожидания удара — прорвала плотину. Он вскочил, как под током, споткнувшись о чёрную, холодную воду, плескавшуюся под ногами.       — НАДО ВСПЛЫТЬ! — Его крик рванул гнетущую тишину, сорвался в пронзительный, животный визг, от которого задрожали переборки. — Они все равно найдут! ВСПЛЫТЬ! Пока нас не сплющили в консервную банку! Я не хочу… — голос захлебнулся, — не хочу... не хочу... не хочу гнить! — Олаф рванулся слепо, не видя ничего, кроме массивных маховиков продувки цистерн балласта. Пальцы, скользкие от пота и страха, потянулись к холодному металлу. — Надо впустить воздух! Быстрее!       — ЧЁРТ ТЕБЯ ПОДЕРИ, ТВАРЬ МАЛОЛЕТНЯЯ! — голос Венца, сорвавшийся за переборкой, был как взрыв глушителя автомобиля в ночной тишине. Голос, который тоже уже не мог и не хотел сдерживать клокочущую в жилах ярость и страх.       Все произошло за мгновение. Свен, как пантера, сорвался с места. Его лапа, огромная и неумолимая, обрушилась на руку Олафа, сжимавшую маховик, раньше, чем пальцы матроса успели передать металлу хоть каплю безумной воли. Одновременно вторая рука, жёсткая как лом, вдавилась в рот матроса, превращая следующий визг в хриплое, захлебнувшееся бульканье. Олаф забился в этой стальной клетке из мышц и костей, глаза — белые шары ужаса, залитые слезами, тело выгибалось в немой судороге, издавая лишь глухие, хрюкающие всхлипы. Свен прижал его к маленькому, расчётному столику командира, обездвижив всей своей массой тела. Над ними, с характерным скрежетом снова заискрила, дышавшая на ладан, панель состояния, выбрасывая в воду сноп жёлтых искр. Но лицо Свена оставалось непроницаемым, а в глазах горело нечто страшное — не гнев, а холодная, убийственная необходимость. Он знал: один неверный звук, один пузырь воздуха, выпущенный наружу — и смерть найдет их мгновенно.       — Ти-ше…— сквозь зубы прошипел Свен прямо в ухо Олафу, схватив парня за шею ладонью. Голос – низкий, как скрежет камней. — Если умрешь… то молча. Как мужчина. Понял?       Олаф замер. Не от приказа — от первобытного инстинкта жертвы, почувствовавшей клыки хищника. Слёзы — грязные ручьи, текли по щекам, но тело обмякло, словно из него выдернули стержень. Безумие в глазах сменилось не просветлением, а осознанием бездны, не океанской, а той, что он едва не разверз под ногами товарищей. Короткий, жалкий кивок. Только тогда стальные тиски Свена на горле и руке ослабли.       Анна поднялась. Шаги её были как-будто беззвучны по залитому полу, но каждое движение отдавалось болью в виске — тупой, навязчивой. Она подошла к Олафу, который всё ещё ловил воздух короткими, рваными глотками. Не говоря ни слова, она обхватила его за плечи — нежно втягивая в круг своей хрупкой защиты. Ладонь прижала его голову, всклокоченную и влажную от пота и слёз, к своему плечу. Ткань свитера мгновенно стала тёплой и мокрой. Её собственные руки мелко дрожали, предательски выдавая напряжение, но голос, когда она зашептала прямо в самое ухо, сквозь рыжие пряди, был удивительно ровным, тёплым, как самое мягкое и тёплое одеяло:       — Всё в порядке. Дыши, Олаф. Просто дыши. Мы все здесь. Мы вместе. Мы переживём. Держись за меня. Вот так. Дыши… вдох… выдох… Видишь? Это тени. Просто тени и шум шторма. Он шумит за нас. Он скрывает нас. Дыши…       Её взгляд, скользнувший из-за плеча Олафа, нашел Эльзу. Сестра сидела бледная, как лунный свет на мертвой воде, но в ответ на немой вопрос Анны — кивнула. Один раз. Коротко. Твёрдо. Как ледяной луч маяка в кромешной тьме. Одобрение. Облегчение. Горькое и острое кольнуло Анну под сердце. Олаф всхлипнул, уткнувшись лицом в плечо Анны. Его тело всё ещё сотрясали беззвучные рыдания, но дикий вихрь паники откатывался, обнажая дно — жгучий стыд и полное, животное изнеможение. Свен, тем временем, медленно отступил к своему месту у переборки. Движения его были точными, как у автомата, но когда он опустился, то позволил себе лишь одно – уронить лицо в ладони. На мгновение. Грубые пальцы сжали виски, скрывая глаза. В этой немой позе, в сгорбленных плечах, читалась не ярость, а свинцовая усталость воина, отдавшего если не всё, то очень многое в одном рывке. Тишина снова сомкнулась над ними, хрупкая и зыбкая, но уже без крика.       «ПЛИНК»       — Венц… — Кристофф не отрывал глаз от глубиномера. Стрелка дрожала на отметке 120. — Дистанция?       — Тысяча… восемьсот… — Венц прислушался. Лицо его напряглось. — Шум винтов… меняется. Громче.       Казалось никакого шума вокруг. Только густая, липкая, как чёрная смола, тишина заполняющая каждый уголок, каждую щель сознания. Даже Олаф замер, втянув воздух и затаив его в лёгких, как последний глоток жизни. Лишь скрип корпуса, стонущего под чудовищным напором бездны, и те самые «ПЛИНК-ПЛИНК-ПЛИНК». Теперь он звучал размеренно, неумолимо, как маятник гигантских часов, отсчитывающий последние секунды, как похоронный марш, заглушаемый лишь толщей стали и воды.       Венц вдруг выпрямился. Кровь отхлынула от его лица, оставив мёртвую, восковую бледность. Он медленно, как на оси, повернулся. Его взгляд, лишенный всякой, тени сомнения, вонзился в глядящего через округлый люк переборки, Кристоффа:       — Пеленг стабилен. Ноль-два-семь. Меньше тысячи. — Голос – сухой щелчок, лишенный интонации. — Но проходит правее... — Он сделал микроскопическую паузу, губы исказились в гримасе, лишенной даже тени надежды. — Всплески!       Слова не упали, они повисли. Тяжелые, как гири, в спёртом воздухе. Ни крика. Ни стона. Даже скрип корпуса на миг затих, будто сама сталь затаила дыхание перед неизбежным. Абсолютная, звенящая пустота, натянутая до предела. Анна инстинктивно вжала Олафа в себя, словно пытаясь закрыть своим телом. Свен выпустил своё лицо из рук. Кулаки сомкнулись снова, но уже вокруг рукояти руля направления в готовности принять удар. Эльза окаменела, её широко распахнутые глаза, полные немого, всепоглощающего ужаса, приковались к потолку — к точке, откуда придёт конец. Кристофф лишь глубже вонзил холодные пальцы в тросы перископа. Взгляд его остекленел. Пустота в нем была не отчаянием – это была пустота принятия. Жребий брошен. Вариантов нет.       И тогда. Сквозь. Сквозь пятнадцать сантиметров закаленной стали. Сквозь сто пятнадцать метров чёрной, ледяной, давящей пустоты. Сквозь яростный рёв шторма, бушующего далеко наверху, в другом мире — прорвалось оно. Не пронзительный "плинк". Не навязчивый гул винтов. Три удара. Тяжёлых. Глухих. Раздавшихся один за другим с леденящей, бесчеловечной размеренностью. Как три гранитных валуна, брошенных в чёрное зеркало океана, чтобы перевернуть его, сокрушая всё на пути.       — Wasserbomben… — Просвистело в тишине. Шёпот? Мысль? Эхо, рождённое в обречённых черепах? Чей он был – Олафа, сдавленно задрожавшего? Свена, стиснувшего челюсти до хруста? А может, просто эхо в их обреченных головах? Все взгляды были прикованы к потолку, к тому месту, откуда сейчас должна была прийти смерть.       Но её не было. Бомбы рвались, но значительно дальше и в стороне от их затаившейся посудины на глубине 120 метров.       Олаф замер, будто маленький, перепуганный зверёк, загнанный в угол. Лишь тонкая, неконтролируемая дрожь, словно ток низкого напряжения, пробегала по его деревянному телу, плотно прижатому к Анне. Она ощущала каждый его трепет сквозь ткань своей промокшей одежды. Её пальцы, почти машинально, водили по его спине, вычёрчивая невидимые узоры утешения, а губы шептали что-то теплое, сбивчивое, лишенное конкретных слов — лишь поток успокаивающего бормотания, адресованного больше инстинкту, чем разуму. Но взгляд Анны, широкий и сияющий даже в полумраке отсека, был прикован не к матросу. Он метнулся через тесное пространство и увяз в неподвижной фигуре Кристоффа, вцепившегося в перископ. В его сгорбленной спине, в напряжённой линии плеч она искала хоть намёк, хоть тень уверенности, слабую искру надежды, что все это не напрасно, что стальная скорлупа вокруг них выдержит. Её собственное сердце колотилось в такт глухим ударам где-то снаружи.       — Они не знают, где мы? — Голос Свена, обычно такой резкий и ясный, теперь звучал приглушенно, странно плоско, будто слова застревали в густом, спёртом воздухе. Он не смотрел на собеседников, его глаза упёрлись в мокрый от конденсата потолок, словно пытаясь разглядеть сквозь сталь и воду неистовство бури наверху. Воздух в отсеке становился ещё более тяжелым коктейлем: едкая, наэлектризованная, гарь смешалась с резким, солоновато-металлическим запахом пота, страха и чего-то еще — будто сама сталь корпуса, сдавленная чудовищным давлением глубин, начинала плакать каплями ржавчины и отчаяния. Выше, в царстве шторма, ветер выл как раненый зверь, рвал волны в клочья бешеной пены, заливая палубу эсминца ледяными потоками. Эта ярость стихии должна была скрыть их, маленькую стальную сигару, затерявшуюся в бездне. Но англичане — упрямые охотники, не сдавались. Их гидролокатор — слепой циклоп из стали и электроники, без глаз, но с неумолимым слухом смерти, методично прощупывал толщу воды. Его импульсы — короткие, пронзительные щелчки, были как удары скальпеля по нервам. Затишье, наступившее после очередного бомбометания, было обманчивым. Оно не сулило спасения, а лишь предвещало начало долгой, изматывающей души игры в кошки-мышки, где ставкой была сама жизнь, а часы тикали с леденящей медлительностью.       Эльза сидела, откинувшись на холодную переборку. Она была похожа не на живую женщину, а на изваяние, высеченное из самого мрака и отчаяния. Три чудовищных удара глубинных бомб, от которых содрогалось все нутро лодки и звенели зубы, уже не вызвали в ней нового приступа паники. Напротив, каждый взрыв, казалось, не прибавлял ужаса, а выбивал из неё что-то жизненно важное — последние остатки сил, последние проблески чувств. Осталась лишь пустота. Ледяная, бездонная, как океан за бортом. Взгляд её, некогда столь ясный и властный, теперь был мутным, стеклянным, лишенным фокуса. Он скользил по бархатным лучам аварийных фонарей, с трудом освещающих отсек, по многочисленным фонтанчикам воды, сочившихся из всех возможных щелей в трубах и сварных швах, и упирался в чёрное зеркало воды у её ног. Но ясности в её голубых глазах не было абсолютно.       Звук "плинка" доносился до неё как сквозь толстую вату. Он тонул в нарастающем гуле её собственной крови, бешено стучавшей в висках, и грохочущем рёве винтов эсминца, неустанно бороздившего воду над их головами. Она чувствовала не звуки, а давление. Оно сжимало её со всех сторон, неумолимое и всепоглощающее. Давление сотен тонн солёной воды, готовой раздавить этот стальной кокон в лепёшку. Давление страха, витавшего в воздухе густым, удушающим туманом. Давление прошлого — того самого, что она пыталась похоронить только в себе, но которое всё же протиснулось в эту душную стальную трубу именуемой подводной лодкой. Он был здесь. Тот призрак. Она ощущала его холодное дыхание у себя на затылке, слышала шёпот обвинений в такт ударам сердца. Но теперь... теперь ей было всё равно. Пусть приходит. Пусть давит. В ледяной пустоте не осталось места даже для страха перед мертвецом.       «ПЛИНК»       Звук прозвучал уже отчётливей, резче, как камень, брошенный в стеклянный колодец тишины. Кристофф, не отрываясь от приборов, лишь резко повернул голову. Его взгляд, на мгновение скользнул по Эльзе, по её застывшей, почти неживой фигуре, по лицу, с которого словно стёрли все краски жизни и тут же метнулся в сторону – не к Анне, к Свену.       Матрос сидел, оперевшись локтем на руль направления. Но его уставшее, периферийное зрение, отточенное годами вахт, пока ещё не подводило. Он почувствовал тяжесть взгляда командира еще до того, как их глаза встретились. В тусклом, прыгающем свете аварийных фонарей их взгляды скрестились на долю секунды. Ни слова. Ни звука. Только молниеносный обмен: взгляд Кристоффа, жёсткий, как стальная пластина, ткнул в сторону угла, где сидела Эльза. Взгляд Свена — короткий, кивающий: «Понял».       Капитан тут же отвёл глаза, вернувшись к дрожащей стрелке глубиномера. Его челюсть сжалась так, что выступили белые бугры на скулах. Никаких приказов вслух. Никакого движения. Тишина была их броней, их единственным шансом. Свен не шевельнулся. Не повернул головы. Но угол его зрения незаметно сместился. Теперь он охватывал не только панель вентилей и манометров перед собой, но и ту неподвижную фигуру, сжавшуюся в клубок около СРП. Его внимание, обычно сфокусированное как лазер на задаче, теперь делилось. Часть его сознания беззвучно висела над Эльзой, сканируя малейший признак движения, сжатия мышц, судорожного вдоха — всего, что могло вырваться наружу звуком. Его собственное дыхание стало ещё тише, почти неслышным, превратившись в едва уловимый свист через стиснутые зубы. Он стал стражем её молчания.       Анна, чувствуя, как дрожь Олафа постепенно стихает под её рукой, подняла глаза. Она увидела этот молниеносный, немой диалог между Кристоффом и Свеном. Увидела, как неподвижная фигура Свена приобрела новое, едва уловимое качество — бдительность, направленную не вперёд, а вбок. И всё поняла. Глубокий, почти беззвучный вдох облегчения вырвался из её груди. Она не одна. Эльзу видят. За ней следят. Не нужно никуда идти, ничем рисковать. Она могла остаться здесь, со всеми, чувствуя холодную воду под ногами и тепло Олафа у своего плеча, краем глаза контролируя сестру. Теперь она держала не только глубину, но и эту хрупкую связь — взгляд на Эльзу, спиной ощущая сосредоточенность Свена. Это была их общая, безмолвная вахта.       Эльза ничего не заметила. Ни взглядов, ни молчаливого перераспределения обязанностей. Она существовала в вакууме собственного оцепенения. Давление за бортом, давившее на сталь, казалось, продавливало и её, сплющив все мысли, чувства, страхи в плоскую, безжизненную пластину. Звук нового «ПЛИНКА», прозвучавший чуть левее и явно ближе, лишь заставил её веки чуть дрогнуть. Как будто где-то далеко, в другой галактике, упала песчинка. Её дыхание было таким же поверхностным и редким, как у спящего. Она была призраком в углу центрального поста.       Венц, припавший к гидрофону, вдруг замер. Его спина выгнулась тугой дугой. Пальцы, сжимавшие наушники, побелели. Он не произнес ни звука, но его поза кричала громче любого доклада. Цель маневрирует. Пеленг меняется.       «ПЛИНК-ПЛИНК-ПЛИНК»       Серия. Быстрая. Настойчивая. Как стук смерти в дверь. Кристофф почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Его взгляд инстинктивно метнулся к Эльзе. Она даже не пошевелилась. Казалось, она вообще перестала дышать. Свен, не отрываясь от рулей, лишь чуть сильнее вцепился пальцами в рукояти. Его взгляд, прищуренный и острый, как шило, был пригвожден к ее застывшему профилю.        Тишина в отсеке стала звенящей, хрупкой, как тончайшее стекло. Каждая капля конденсата, падающая с потолка в чёрную воду на полу, звучала как удар молотка. Каждый скрип перекошенного шпангоута — как предсмертный стон. Они висели на волоске. И в центре этого немого ада, под тройным, неусыпным взглядом — командира, матроса, сестры — сидела Эльза, безучастная статуя в углу, её стеклянные глаза отражали прыгающие тени аварийных огней, не видя никого и ничего. Ее молчание было теперь их общим щитом, купленным ценой её ухода в небытие. И Кристофф знал — любое движение, любая попытка "помочь" сейчас будет ударом по этому щиту. Они могли только ждать. Ждать и слушать проклятый, методичный стук гидролокатора и надеяться, что сталь, нервы и молчание Эльзы выдержат до конца этой бесконечной охоты.       Частота не изменилась. Тот же ледяной укол в мозг. Капитан ощутил, как холодный пот стекает по его виску, скользит по щеке, как слеза, которую он не позволит себе пролить. 120 метров. Опасная черта. И от пропасти в бездну их удерживает лишь воздух в балластных цистернах и рули глубины, которые пока что способны компенсировать дифферент. Вариантов не было. Ни всплыть под убийственный град снарядов и бомб. Ни уйти глубже — сталь не выдержит. Оставалось только одно: затаиться. Стать частью океанского дна. Мёртвым железом. И молиться, чтобы шторм наверху, этот слепой, яростный союзник, продолжал глушить их от надоедливого врага.       Кристофф медленно, сантиметр за сантиметром, отпустил трос зенитного перископа. Холодные пальцы занемели, одеревенели. Он сжал и разжал их, заставляя кровь вернуться. Только Венц продолжал своё страшное таинство. Его тело было напряжено до предела, каждый нерв — антенна, улавливающая малейшую вибрацию в чёрной толще. Он был их единственными ушами в бездне. Его шепот, когда он снова заговорил, был едва отличим от скрипа корпуса:       — Пеленг... ноль-два-семь... — Пауза, долгая. — Дистанция... тысяча двести... — Еще пауза. Губы акустика дрогнули. — Проходит мимо. Слева... Сейчас... будет за кормой...       «ПЛИНК»       Звук пришел с другого борта. Чуть дальше. Будто слепая палка нащупала пустоту рядом. Тишина менялась. Не прежняя, звенящая от напряжения, а тяжёлая, пропитанная адреналиновым похмельем и свинцовой усталостью. Даже плинки гидролокатора казались теперь... реже? Или это был обман слуха, измученного часами немыслимого напряжения?       Кристофф не верил обманчивому затишью. Он знал: англичане не отступят. Они будут кружить, снова и снова прочёсывая сектор, пока не достигнут цели или пока не иссякнут глубинные бомбы. Шторм был их врагом, но и союзником — он скрывал лодку, но и маскировал атаку.       Эльза медленно перевела взгляд с воды на Кристоффа. В её глазах не было ни страха, ни надежды. Лишь бесконечная усталость и вопрос. Сколько ещё? Вопрос, висящий в спёртом воздухе.       «ПЛИНК»       Новый цикл. Но теперь, после грохота бомб и предательского скрипа корпуса, этот звук казался уже не таким всесильным. Всего лишь иглой. Колючей, надоедливой, но... терпимой. Пока сталь держит. Пока воздух, хоть и отрава, но ещё есть. Пока тишина внутри сильнее любого "плинка" извне. Кристофф посмотрел сквозь переборку. Фельдфебель медленно снял наушники на мгновение, протер ладонью вспотевшие, красные от давления уши, а тяжелый вздох говорил об усталости и удушье.       Капитан встретил его взгляд и в ответ медленно кивнул. Никаких слов. Никаких приказов. Приказ был один, и он витал в спёртом воздухе: Молчать и держаться. Минута за минутой. Час за часом. Он снова обхватил холодные тросы перископа, впился взглядом в дрожащую стрелку глубиномера. 120 метров. Бездна дышала им в спину. А сверху, сквозь яростный рев шторма, слепая, упрямая кошка продолжала искать свою мышь.       

***

             Время на глубине потеряло привычный ход. Оно текло не минутами, а ударами сердца, вздохами, падающими каплями. Часы, проведенные в ледяной, стальной ловушке, слились в одно сплошное, мучительное «сейчас».       Воздух… он больше не был воздухом. Первые часы его глотали жадно, после борьбы за живучесть. Теперь же каждый глоток давался с боем. Он стал густым, тяжелым, маслянистым на вкус. Как будто дышишь не кислородом, а выхлопами собственного изношенного тела. В нём висела кислинка — едкая, неприятная, знакомая всем, кто хоть раз надолго запирался в душном помещении. Углекислый газ. Он вытеснял жизнь из отсека, молекула за молекулой. Лёгкие работали вхолостую, не в силах извлечь из этой отравленной смеси ничего, кроме головной боли.       А голова… она раскалывалась у всех. Тупая, давящая боль за глазами, в висках, сжимающая череп будто тисками. Она не отпускала ни на секунду, нарастая волнами, синхронно с мерзким, шипением тонких струек из-под сальников и мерным падением капель с потолка — монотонный аккомпанемент их заточения. Это пытка. Назойливый метроном, отсчитывающий секунды их медленного удушья. Он вгрызался в мозг, доводил до белого каления, заставлял пальцы непроизвольно сжиматься в кулаки. Хотелось закричать, чтобы заглушить этот адский аккомпанемент, но даже на крик воздуха не хватало.       Свен, обычно недвижимый, сидя у своего поста, начал ритмично, с лёгким раздражением, постукивать пальцем по мокрому металлу переборки. Туда-сюда. В такт каплям. Как будто пытаясь их подчинить, встроить в какой-то свой ритм, чтобы не сойти с ума. Но получалось лишь хуже — его собственный стук сливался с общим, превращаясь в часть симфонии кошмара.       Олаф, сидел, сгорбившись, на холодном, затопленном полу, прижавшись боком к ноге Анны, равно как и Эльза, совершенно не обращая внимания на воду под ногами. Его голова, с мокрыми от пота светлыми волосами, тяжело лежала на коленях Анны. Девушка одной рукой, почти на автомате, медленно водила по его волосам, ощущая под пальцами мягкие пряди и напряженные виски. Его дыхание было поверхностным, прерывистым. Он не спал. Глаза, прикрытые всего на мгновение, снова открывались, чтобы уставиться в потолок, где плясали тени от яркого света фонарей. В них не было паники — лишь пустое, апатичное отупение, защитная реакция психики, отказавшейся воспринимать реальность. Он просто лежал, чувствовал прикосновение её рук и дышал.       Анна сидела спиной к рулям, сгорбившись, спина её неестественно выгнулась под двойной тяжестью: головной боли, собственного измождения и доверившегося ей, пережившего приступ паники, матроса. Казалось, этот невесомый груз давил на неё с силой в сотни килограммов. Головная боль выедала изнутри, туман застилал сознание. Она пыталась сосредоточиться на присутствующих в отсеке, но взгляд уплывал, цепляясь за ржавые подтёки на трубах, за монотонно искрящую панель состояния и неподвижную фигуру сидящей напротив Эльзы. Руки, что гладили Олафа, двигались сами по себе, отдельным, живущим своей жизнью механизмом утешения. Ей хотелось только одного — чтобы всё это скорее закончилось.       Эльза не двигалась. Казалось, она впала в анабиоз. Её легкие дышали так редко и мелко так, что грудь почти не поднималась. Её уход в себя стал единственной возможной защитой. Внутри неё была своя, еще более глубокая и тихая бездна, куда не доносились ни капли, ни шипение, ни даже леденящий душу плинк гидролокатора, который всё еще, пусть и реже, прощупывал толщу воды где-то на периферии их кошмара.       Кристофф стоял, опираясь лбом о холодный латунный корпус стального перископа. Прохлада металла на время притупляла раскалённую боль за глазницами. Он считал. Считал свои вдохи. Пытался дышать реже, глубже, экономя драгоценный, отравленный воздух для других. Каждый вдох обжигал лёгкие, не принося облегчения. Мысли путались, плыли. Он ловил себя на том, что забывает, о чём думал секунду назад. Оставался только инстинкт. Контроль. Взгляд, блуждающий от глубиномера к Венцу, от Венца — к неподвижным фигурам в отсеке.       Фельдфебель у гидрофона напоминал древнего, уставшего от жизни оракула. Он не снимал наушников, но его поза потеряла былую упругую готовность. Он обмяк, словно провалился в себя. Циничная маска спала, обнажив изможденное, серое лицо с запавшими глазами и сотнями капель пота, стекающего по его лбу. Он лишь изредка, через большие, тягучие промежутки времени, поднимал руку, подавая Кристоффу знак: все тихо. Пеленг меняется. Они всё ещё ищут. Слепо, методично, и также безуспешно.       Внезапно Олаф зашевелился. Он с трудом приподнялся на локте, его лицо было бледным, с зеленоватым оттенком.       — Меня… тошнит… — выдохнул он хрипло, и голос его был чужим, полым, как будто доносящимся из глубокого колодца.       — Мать твою, даже не вздумай! — шикнул в ответ Свен.       Анна инстинктивно обхватила его руками, не давая мальчишке сделать слишком резких движений.       — Олаф, дыши, — зашептала она отчаянно, гладя его по спине дрожащей ладонью. — Глубоко вдохни. Просто дыши.       Олаф судорожно сглотнул, его горло болезненно сжалось. По его бледному, с зеленоватым оттенком лицу, катились капли холодного пота, смешиваясь с морской солью. Спазм отступил так же внезапно, как и накатил, оставив после себя лишь дрожь в коленях и пустоту. Он медленно откинулся назад, на прежнее место, и просто сидел, сжимая собственные пальцы между собой, полностью закрыв глаза.       Воздух в отсеке сгущался, превращаясь в тягучую, ядовитую патоку. Каждый взгляд, брошенный на соседа, выхватывал из полумрака одно и то же: землистые, влажные от испарины лица; полуприкрытые, воспалённые глаза, в которых читалась одна лишь тупая, животная усталость; губы, сжатые в белую нитку от нестерпимой, давящей боли в висках. Они медленно угасали заживо. Не от взрыва, не от вражеской пули. Их убивала собственная лодка. Их стальной кокон, их убежище, превратилось в склеп, безжалостно выкачивающий из них жизнь, каплю за каплей. Оно заполняло собой всё. Оно и было течением времени. Временем, которого у них оставалось всё меньше.       Казалось время тоже уплотнилось, став тягучим и бесформенным, как чёрный мазут. Оно текло уже не минутами, а редкими, всё более вялыми ударами сердца в пересохших лёгких. Воздух был прогрет до липкой, телячьей теплоты, выжат до предела, и каждый глоток обжигал лёгкие не кислородом — едкой смесью углекислоты, испарений человеческих тел и сладковатого, тошнотворного запаха страха, намертво въевшегося в сталь. Головная боль из тупого гудения превратилась в раскалённый обруч, стягивающий виски, заставляющий кости черепа медленно, неумолимо трещать. Сознание плыло, цепляясь за обрывки мыслей, как утопающий за щепки.       Плинки гидролокатора приходили всё реже. Они звучали приглушенно, будто из-за толстого слоя ваты, и явно с другого пеленга. Далёкие. Ленивые. Слепой охотник устал и начинал терять интерес. Или так только казалось.       Недвижимая фигура Венца у гидрофона, медленно, с трудом повернула голову. Движение далось ему с огромным усилием, словно шею заклинило. Губы, потрескавшиеся и белые, едва шевельнулись в тихом шёпоте:       — Отходит... Ноль-семь-пять... Еле-еле могу разобрать шум винтов...       Слова повисли в отравленном воздухе. Едва долетев до остальных в отсеке, но этого было достаточно, чтобы экипаж слегка оживился.       Кристофф оторвал тяжелый взгляд от бесполезного и ныне чертовски мёртвого гирокомпаса. Он медленно, позвонок за позвонком, выпрямился. Тело отозвалось тупой, разлитой болью во всех мышцах, а в боку снова засаднило от недавнего удара во время бомбёжки, обо что-то крепкое и металлическое.       Свен сидел, уставившись в одну точку перед собой. Его глаза были остекленевшими, дыхание — редким и поверхностным. Рука все еще лежала на штурвале руля направления, но пальцы не сжимали его, а лишь лежали на нём, как плети.       Олаф задремал беспокойным, нервным сном у ног Анны, вздрагивая и постанывая. Сама Анна, с осунувшимся, красным от запёкшихся кровоподтёков лицом, не спала. Её взгляд, мутный от боли и усталости, был прикован к Эльзе. Та не изменила позы. Казалось, она вообще перестала быть частью этого мира, уйдя в глубины, куда не доставали ни бомбы, ни «плинки».       Они умирали. Медленно, тихо, без огня, и по колено в воде. Стальная утроба всё больше и больше походила на братскую могилу, в собственном соку. И вот теперь, неужели это шанс? Тяжелое решение созревало где-то в глубине сознания капитана. Холодное, тяжелое и неизбежное, как свинцовая гиря. Рискнуть быть услышанными — или гарантированно задохнуться здесь, в темноте? Кристофф сделал глубокий, обжигающий вдох и кашлянул. Звук, грубый и резкий, прорвал звенящую немоту, заставив всех вздрогнуть. Венц обернулся, Свен поднял голову, Анна перевела на него испуганный, укоряющий взгляд — как можно так шуметь?!       — Венц, — голос Кристоффа, срываясь на приглушённый кашель, скрипел словно ржавая заклепка. — Пеленг и дистанция… что слышно?       Акустик, морщась от боли в затекших мышцах, снова прильнул к гидрофону прокручивая рукоять и переключая частоту. Пауза тянулась мучительно долго.       — Очень глухой шум... — наконец проскрипел он. — Сложно сказать, как далеко... Шум винтов теряется в шторме. Его почти не слышно.       Кристофф кивнул. Его пальцы сжали микрофон переговорного устройства.       — Фолькер. — Пауза. Сзади на корме, должно быть, было еще хуже. Жарче, душнее. — Ты ещё жив?       Из динамика донесся хрип, больше похожий на предсмертный.       — Пока не крестись, герр лейтенант...       — Хорошо. Правая, средний вперед.       В ответ послышался лишь непередаваемый звук — смесь не удивления и ужаса а скорее усмешки. Но через мгновение тихо донеслось:       — Jawohl. Правая, средний вперед.       Все смотрели на Кристоффа. Нет, не с немым укором. В уставших глазах теплился огонёк надежды, что скоро их заточению придёт конец.       И тут по корпусу лодки снова пробежала, едва уловимая вибрация. Низкое, глубокое урчание где-то позади, превратилось в сдавленный, но уже непрерывный гул единственного исправного электромотора. Электрическое сердце лодки забилось сильнее сбрасывая с себя маску тихого хода. Неровно, с хрипом, но забилось.       Кристофф, не отрываясь от глубиномера, поправив фуражку, скомандовал шепотом, который был слышен всем:       — Свен, Анна, Олаф... к рулям. Средний вперед. Курс... — он замолчал. Курса не было. Гирокомпас мертв, магнитный показывал чушь и оставалось лишь... куда угодно. Просто прямо. Выбраться из-под английских бомб станет неплохим началом их героического спасения.       Тихий, прерывистый гул электромотора стал единственным звуком, нарушавшим звенящую немоту отсека. Он был слабым, неровным, словно аритмичный пульс умирающего существа. Но для семерых человек, запертых в стальном гробу, этот звук теперь был песней надежды. Медленное, едва заметное движение вперед означало, что они не просто беспомощно висят в толще воды, ожидая конца. Они боролись.       Воздух оставался густым и ядовитым, но сам факт действия, пусть и отчаянного, придавал сил. Анна, Свен и Олаф, словно заводные манекены, впились в штурвалы, пытаясь удержать лодку на невидимой, призрачной прямой без помощи мёртвого гирокомпаса. Не потому что верили в успех, а потому что иного выбора не было. Они ловили курс по смутным ощущениям, по едва уловимым вибрациям, идущим сквозь стальной корпус. Кристофф стоял позади рулевых, а его взгляд по-прежнему был прикован к дрожащей стрелке на отметке в 120 метров. Совершенно неосознанно, капитан, продолжая вслушиваться в скрежет сжимаемого давлением металла, редкие плинки гидролокатора и шум забортной воды в трубах, он положил свои массивные руки на хрупкие плечи девушки в черном свитере, которая сидела перед ним. Вопреки ожиданиям, Анна вздрогнула, но даже не подумала одёрнуть плечами в попытке высвободится. Почему-то в этом молчаливом прикосновении капитана, она почувствовала спокойствие и защиту, которой сейчас хрупкой принцессе так катастрофически не хватало.        Весь мокрый и похожий на поросшее мхом изваяние, в своей радиорубке, Венц продолжал быть их глазами и ушами. Но уши уже предавали его. Часы нечеловеческого напряжения, удушья и адской концентрации сделали своё дело. Сознание затуманивалось, в висках стучало, а в ушах стоял навязчивый звон, маскирующийся под шумы океана. Он с силой тер виски и глаза, пытаясь вдавить себя в реальность, заставить мозг фильтровать правду от галлюцинаций, рожденных усталостью и нехваткой кислорода.        Сначала это был далекий, едва уловимый гул, похожий на десятки других, что он слышал за последние часы. Он провел ладонью по лицу, смахивая липкий пот, и снова прильнул к наушникам. Нет, это не шторм. И не шум их собственного мотора. Это был ритмичный, мощный, нарастающий стук. Четкий, как метроном. Винты. Быстроходные винты эсминца. Венц замер, пытаясь определить пеленг. Сердце уходило в пятки. Шум всё нарастал и нарастал. Он становился громче. Эсминец не просто кружил. Он уже шёл на них. Словно акула, учуявшая слабый запах крови в воде.       — Herr Kaleun… — голос Венца сорвался, он прочистил горло и попытался снова, но в нём все равно звучала сталь, протёртая наждаком. Все головы в отсеке повернулись к переборке. Даже Эльза, казалось, шевельнулась в своем оцепенении. — Пеленг два-семь-пять… Эта тварь приближается.       Олаф судорожно сглотнул. Свен снова шмыгнул заложенным носом пытаясь вдохнуть хоть немного того, что с трудом можно было назвать воздухом. Анна перевела испуганный взгляд на Кристоффа.       — Дистанция? — спросил оберлейтенант, и его собственный голос прозвучал удивительно спокойно, ледяным осколком в раскаленном воздухе.       Венц прикрыл глаза, вслушиваясь. Шум винтов нарастал, заполняя всё его существо. Теперь он слышал их даже без наушников, чувствовал вибрацию через корпус лодки.       — Быстро сокращается… около тысячи метров… — он открыл глаза, и в них стоял неприкрытый, животный страх, который он уже не мог скрыть. — Он нас слышит. Ложится прямо на нас.       В отсеке воцарилась мёртвая тишина, нарушаемая лишь нарастающим, как сердцебиение чудовища, гулом со стороны кормы. Гул переходил в яростный рокот, а англичанин на поверхности дал ходу.        Кристофф почувствовал, как что-то холодное и тяжёлое опускается у него внутри. Он понял. Их попытка уползти стала ошибкой. Тихий, но всё же заметный шум их электромотора стал маяком в ночи для охотника. Возможно он только что подписал им всем смертный приговор, приказав дать ход. Капитан медленно обернулся к экипажу. Лица, обращенные к нему, были бледными, испуганными, но в них не было паники. Только усталое, горькое понимание. Они прошли через слишком много, чтобы в чём-то его упрекнуть. Да и смогли бы они? Весь запас паники уже был вычерпан до дна.       — Эрих, полный вперед, — тихо скомандовал Кристофф в переговорку. Гул мотора усилился, разорвав звенящую тишину, которую теперь разрывал не только нарастающий рев надвигающейся смерти на поверхности.       — Все… — голос Кристоффа был низким, но абсолютно четким, как команда на параде. Он обвел взглядом каждого: Анну, сжимающую руку Олафа на штурвале; Свена, с его каменным лицом; Венца, с которого словно сдули весь его циничный напуск; Эльзу, в чьих глазах на миг мелькнуло осознание кошмара. — Готовиться к удару. Всем держаться.        Он сам шагнул к прочному основанию перископа и обхватил его руками. Его взгляд упал на Анну. Он кивнул ей, один короткий, твердый кивок. В нем было все: и просьба держаться, и обещание, и прощание.       Наверху, над ста двадцатью метрами ледяной воды, эсминец, нащупав-таки свою цель, делал последний разворот, чтобы накрыть её веером глубинных бомб. Игра в кошки-мышки продолжалась, за которой последовал новый приказ капитана, заставивший всех остальных недоуменно обернуться:       — Погружение 150 метров. Дифферент на нос 10 градусов!