Пираты Северных морей

      Приказа не прозвучало — он обрушился. Не звуком, а глыбой свинца, сорвавшейся с невидимой цепи, и намертво вставшей в спёртом, отравленном воздухе. Тот хрупкий миг звенящей тишины, что предшествовал ему, был раздавлен напрочь, похоронив под обломками последние призраки надежды. Даже вечный, скрежещущий стон корпуса субмарины, её металлическая агония, замер на мгновение, поражённый безрассудным безумием услышанного. И эта внезапная немая пауза, повисшая в вакууме звука, была страшнее любого взрыва.       «Погружение. Сто пятьдесят метров».       Слова, высеченные изо льда и стали, вонзились в каждого. Глаза команды, выжженные бессонницей и отравленные страхом, впились в Кристоффа, выискивая в его чертах трещину — тень сомнения, отсвет брезгующего разума. Олаф, едва начавший приходить в себя, снова окаменел. Его пальцы, будто живые существа, впились в холодную сталь штурвала, и сквозь слой грязи и пота проступила мертвенная белизна костяшек, выдавленная тисками ужаса. Свен, всегда невозмутимый, резко, почти механически, повернул голову и в его обычно непроницаемом взгляде вспыхнуло нечто острое, дикое, животное удивление перерастающее в оторопь.       Сто пятьдесят.       Цифра повисла в воздухе, как цианид. За гранью. За чертой, где кончаются расчёты и начинается власть слепой физики, где законы прочности становятся злым, насмешливым врагом. Здесь, в ледяном мраке, стальные листы толщиной в ладонь начинали трещать по швам, сдавленные чудовищным водяным прессом. Каждую заклёпку, каждый сантиметр сварного соединения вдавливало внутрь с силой пули. Это был приговор. Не приказ на спасение, а скорее на медленное, осознанное, технически выверенное самоубийство. Прямой путь в бездну, откуда не возвращаются.       Но Кристофф уже отрезал себя от их немых вопросов. Он был подобен снаряду, сорвавшемуся с направляющей. Рванувшись к маленькому капитанскому столику под искрящей панелью состояния, он смахнул на чёрный, от плескавшейся под ногами воды, пол осколки разбитого стекла. Пальцы, почти лишённые чувствительности от холода и адреналина, нашли скрытую защёлку. Последовал короткий, сухой щелчок и он с силой, в которой была вся ярость отчаяния, поднял крышку, впустив свой взор в сыроватый, пахнущий мокрым деревом и машинным маслом полумрак недр столика. Его ладонь схватила толстый, массивный фолиант, облаченный в замызганный, разбухший от влаги кожаный переплёт. Папка, набитая гидрографическими таблицами, испещрёнными цифрами, что ныне должны были стать ключом к спасению, и пожелтевшими вахтенными журналами, чьи страницы хранили в себе призрачный аромат типографской краски, смешанный с едким, всепроникающим духом солёной воды. Движения его были резкими, порывистыми, лихорадочными, но в этой судорожной быстроте не было и тени паники — лишь слепая, яростная, почти животная сосредоточенность, та самая, что заставляет обречённого зверя в последнем броске игнорировать боль и страх. Кое-как приладив над столиком аварийный фонарь, его косой, режущий луч, словно прожектор, выхватывающий главного актёра на сцене разворачивающегося ада, вырвал из кромешного, почти осязаемого мрака исписанные цифрами листы, его собственные, дрожащие от чудовищного напряжения, пальцы, сжимавшие обломок карандаша, и его мокрое, осунувшееся, уже покрытое щетиной лицо. Оно застыло в каменной, непроницаемой маске раздумья, под белой, насквозь пропитанной влагой фуражкой, которая казалось уже вросла в череп, став его частью. Он что-то бормотал себе под нос, с силой вдавливая в бумагу обломок карандаша, выводя кривые формулы расчета и схему их предполагаемых действий. Воздух в отсеке был густым, спёртым, отравленным выдохами страха и испарениями раненого металла. Его не хватало; каждое дыхание было коротким, жгучим спазмом, сознание же, это хрупкое суденышко, уплывало, затягиваемое вязкой, холодной трясиной наступающей гипоксии. Но он вгрызался в цифры, в расчеты, с силой, с какой раненый зверь, чувствующий на затылке горячее дыхание погони, вгрызается в глотку своего преследователя, видя в этом акте ярости и боли не просто борьбу, но последний, отчаянный, единственный шанс уцелеть в надвигающейся тьме.       Ладонь Анны все еще ощущала ту мелкую, неконтролируемую дрожь, что бежала под кожей по спине Олафа, — вибрацию чистого, животного страха, передававшуюся будто ток по оголенному проводу. Это было не просто волнение; это был распад, молекулярный хаос, разъедающий плоть изнутри, сотрясение самой материи, из которой соткана воля. Она разомкнула губы, чтобы излить наружу этот сжавшийся в груди ужас. Возражение, вывернутое наизнанку логикой отчаяния? Мольбу, слепую и бессвязную, обращенную в никуда? Или просто тот детский, наивный, стерильный в своей беспомощности вопрос — «Зачем?» — который, так и не сумев кристаллизоваться в звук, застрял комком в пересохшем от углекислоты горле, грубым инородным телом, парализующим голосовые связки. Но её взгляд, исполненный немого, беспомощного ужаса, — взгляд существа, застигнутого в ловушке на дне безвоздушного океана, — встретил взгляд Свена. Матрос, не отрывая своих запавших, выцветших глаз от сгорбленной, как будто несущей на себе всю тяжесть давящих водных толщ, фигуры капитана, коротко, почти незаметно, покачал головой. Этот жест был безжалостно краток и суров, лишенный каких-либо орнаментов человечности, точен и окончателен, как удар топора плахой: «Молчи. Не мешай.» И в его налитых свинцовой усталостью глазах, в глубине этих измождённых впадин, она прочла то же, что и в окаменевшем лице Кристоффа — страшное, окончательное понимание. Иного выбора не осталось. Лишь одно безумие могло теперь стать их единственным спасением от неминучей, уже дышащей в затылок гибели. Он отступил от них вглубь себя, погрузился в бездну собственного разума, где не было ни страха, ни усталости, ни этих бледных, полных ожидания лиц. Его мир, некогда вмещавший весь горизонт и шум порта, сжался до размеров листа бумаги, испещренного столбцами цифр, до причудливых изломов кривой, что дрожащей рукой он вывел на обороте старой, полупрозрачной кальки. Он пытался вычислить невычислимое — их единственный шанс, зыбкий и призрачный, висящий на волоске, сотканном из чистого безумия. Воздух в отсеке был густым, сладковато-кислым от выдыхаемой углекислоты, каждый вдох обжигал слизистую, а глаза начинали слезится. Но Кристофф, казалось, разучился дышать. Он превратился в живой, плотью и кровью вычислительный механизм, пружина которого была заведена до последней нитки, до треска в костях. Заточенный грифель, продолжение его сведенной судорогой воли, с неистовой, яростной силой царапал шершавую поверхность бумаги, скрип его был похож на стрекот агонизирующего насекомого. Движение это иногда прерывалось — и тогда Кристофф, с животным, неосознанным жестом, сунув карандаш в стиснутые зубы, подобные тискам, хватал транспортир. Его пальцы, холодные и точные, поворачивали прозрачный пластик, уточняя, выверяя, вгрызаясь в точность своих расчетов с фанатизмом алхимика, ищущего в горниле абсурда философский камень их спасения. «ПЛИНК»       Звук был крошечным, одиноким, почти интимным в своем ничтожестве — точная копия падения единственной капли воды в гулком, безвоздушном пространстве забвения. Он прозвучал отдалённо, призрачно, будто доносясь сквозь толщу времени из другого, параллельного измерения, где ещё царили законы физики и сохранялась иллюзия нормальности. Но этой ничтожной вибрации, этого микроскопического сдвига в давлении оказалось достаточно, чтобы резонансной волной пройти по обнаженным нервам, заставив вздрогнуть не Кристоффа, того, кто уже переселился в чистилище цифр и стал глух к языку живых, — но остальных, тех, кто оставался в аду ощущений, обитателей этого стального гроба, запечатанного под толщей безразличного океана.       Олаф содрогнулся всем своим телом, и ком, вставший в его пересохшем горле, провалился с судорожным, болезненным усилием, словно он пытался протолкнуть в пищевод не слюну, а собственный сжавшийся в спазме страх. Анна, её сознание, истонченное до состояния паутины, инстинктивно, подняла взгляд своих усталых, цвета морской волны у самого дна, бирюзовых глаз — к призрачной цепочке труб, тянущихся под запотевшим, покрытым испариной смерти потолком, как будто силясь увидеть в их стальных артериях отсвет надвигающейся развязки. А глаза Свена, забегали в лихорадочном, коротком замыкании между двумя полюсами этого микрокосма безнадежности: между сгорбленной фигурой лейтенанта, от которого, как от божества, всё ещё ждали чуда, спасительного решения, высекаемого обломком графита из хаоса, — и находящейся в глухом, почти тактильном оцепенении, молчаливой Эльзой. Она казалась статуей, высеченной изо льда и отчаяния, существом, уже переступившим некую грань и утратившим саму способность реагировать, растворившейся в апатии, что была страшнее любого крика.        И в этот миг, разрезая напряжение, Кристофф резко выпрямился во весь свой рост. Спина его распрямилась с хрустом, а глаза, глубоко запавшие в орбиты и обведённые фиолетовыми тенями бессонных вахт, внезапно загорелись холодным, почти лихорадочным огнём — отблеском той идеи, что родилась в мучительных вычислениях. Он с силой, в которой выплеснулось все накопленное отчаяние, швырнул истерзанный обломок карандаша на столешницу. Тот, подпрыгнув с костяным щелчком, скатился вниз по трагическому углу. Его пальцы, мгновение назад дрожащие над бумагой, теперь с железной хваткой впились в корпус переговорки. Движение это было резким, порывистым, высекающим из воздуха искру, но на удивление бесшумным — Венц! Фолькер! — его голос, хриплый и удивительно спокойный, подобно пистолетному выстрелу, прорвал гнетущую, густую тишину. — На центральный пост. Живо. Он не ждал ответа, не было на это времени. Обернувшись, он пробежал взглядом по бледным, застывшим в ожидании маскам лиц своего экипажа и упёрся глазами прямо в Свена, в его невозмутимую, как скала, фигуру у штурвала. — Погружение. Сто пятьдесят метров. Свен, не говоря ни слова, лишь коротко, по-солдатски кивнул. Его могучее тело, казалось, вобрало в себя всё напряжение подлодки, приняв на себя чудовищную тяжесть неподвижного зависания в ледяной толще воды, давившей на стальные бока сокрушительной силой. Анна почувствовала, как под сердцем замирает, но вместе с Олафом, подчиняясь приказу, крутанула руль на погружение. Даже Эльза, безучастная ко всему, казалось, на миг вышла из глубокого оцепенения. Её стеклянный, ни на чём не сфокусированный взгляд медленно, с трудом пополз в сторону Кристоффа, и в его мутной глубине мелькнуло неосознанное любопытство к источнику этой внезапной, опасной активности, нарушившей привычный ритм её агонии.       Из зева шлюза к радиорубке, низкого и темного, как вход в пещеру, спотыкаясь о высокий, коварный порог, вывалился Венц. Казалось, сама материя усталости, серая и аморфная, приняла его облик. Вечная, циничная маска радиста, эта броня из сарказма и отстраненности, дала трещину и осыпалась, обнажив изможденное, внезапно и катастрофически постаревшее на десятилетия лицо, на котором каждый штрих был вырезан шрамом отчаяния. Он молча, с трудом переставляя ноги, будто плыл против плотного, сопротивляющегося течения воды под ногами, прислонился спиной к леденящей плоть переборке. Его взгляд, испытующий и настороженный, устремился на капитана, впиваясь в него, словно пытаясь прочесть невысказанное решение в складках его свитера и в напряженных мускулах челюсти.         С кормы, из густого мрака, где клубились тени и призраки поломанных механизмов, хромая и опираясь о выступающие, словно ребра исполинского скелета, углы механизмов, появился Фолькер. Движения его были неуверенными, движениями слепца в чужом лабиринте. Его голова, уже не скрытая стерильной белизной бинтов, являла миру зияющую, стынущую на воздухе рану — след от удара Рэббита, мрачный барельеф на живом теле, который всё ещё казался пугающе серьёзным, обнажая хрупкость плоти перед лицом металлического насилия. Он дышал тяжело, с хриплым, булькающим присвистом, звуком, рождающимся где-то в глубине поврежденной груди, но в его глазах, глубоко запавших под нависшие, седые, как скальные обломки, брови, всё ещё тлел тот самый неугасимый огонь — упрямство старого, видавшего виды механика, алхимика, заставляющего работать мертвый металл, для которого слово «невозможно» было лишь опечаткой в чертежах мироздания, подлежащей безоговорочному исправлению.        Они стояли теперь перед Кристоффом — трое самых опытных, самых закалённых в боях и походах волков этой стальной посудины. Остальной экипаж, затаив дыхание, наблюдал за этим немым советом, понимая, что сейчас, в этой тесной, пропахшей опасностью комнате, решается их судьба. Воздух сгустился до физически осязаемой субстанции, стал вязким, как смола, и в нём, помимо едкой вони солярки, человеческого пота и металла, повис новый, тревожный запах — запах решимости.       Капитан медленно обвёл их взглядом — тяжёлым, властным, почти осязаемым. Этот взгляд, казалось, был способен впитать в себя последние крупицы их сил, выкачать остатки воли, спрессовать их страх и сомнения в единый, монолитный блок решимости. Он ощущал, как его собственное сердце колотится где-то в горле, но позволить этому страху вырваться наружу не мог — теперь он был не человеком, а воплощением замысла, живым инструментом их спасения. — Смотрите, — его голос был низким, заниженным до хрипоты шепотом, который, однако, резал гнетущую тишину острее, чем любой истошный крик. Он вибрировал в спёртом воздухе, наполненном предчувствием. — Уйти от них на одном винте мы не сможем. Как бы не маневрировали, для них мы как на ладони. Очередной веер глубинных бомб уже будет последним... — капитан сделал секундную паузу. — Если не уйдем вниз.       Он провёл в тетрадке наглядную линию вниз, такую же намеренную и тягучую, давая каждому жестокому слову его фразы впитаться в сознание, пробиться сквозь толщу свинцовой усталости и страха, достигнуть самых потаённых уголков разума, где прячется инстинкт самосохранения. — Они жаждут нашей смерти. Что ж... Так мы её им покажем.       Венц, стоявший прислонённым к приваренной рядом лестнице на мостик, фыркнул. Но в этом звуке не было и тени его прежней, отточенной язвительности — лишь хриплое, уставшее до смерти недоумение, смешанное с горькой иронией. — И как мы это сделаем, герр лейтенант? — его губы искривились в подобие улыбки. — Прикинемся дохлой рыбой, всплывшей брюхом кверху? Они на это не купятся. — Купятся, — отрезал Кристофф, и в его односложном ответе прозвучала стальная уверенность, не терпящая возражений. — Если мы предоставим им неопровержимые доказательства. Мы инсценируем нашу гибель. Такую, чтобы у них в вахтенном журнале отразилась.       Фолькер, до этого момента переводивший дух с тихим присвистом, медленно, преодолевая боль, поднял голову. Его умный, цепкий взгляд механика, привыкший видеть не вещи, а их устройство и суть, скользнул по лицу капитана, изучая каждую морщину, каждую чёрточку, а потом вернулся к тетрадке, словно прокручивая в голове сложнейший инженерный чертёж, ища в нём слабые места. — Какие доказательства? — просипел он, и его голос был похож на скрип ржавой двери. — Обломки? Или... труп? Кристофф часто хватая воздух ртом кивнул: — Всё вместе. После очередного залпа, когда мы будем на ста пятидесяти метрах, под самой гущей давления, мы вышвырнем наружу всё, что можно выдать за наши останки. Весь мусор, всю рухлядь, что осталась в отсеках. Отработанные фильтры, обрывки одежды, пустые банки, обломки. Через торпедные аппараты. Создадим впечатление, что корпус разорвало, и наружу выбросило внутренности.       Опираясь локтем на лестничную балку Венц бегал глазами между Кристоффом, Фолькером и тетрадкой на столе. В его потухших глазах зажёгся тот самый, знакомый всем циничный, опасный огонёк, которого они не видели уже несколько часов. С каждым словом капитана внутри радиста просыпался азарт игрока, ставящего на кон последнее. — А чтобы картина была... полной, — он бросил многозначительный, тяжёлый взгляд в сторону кормового отсека, туда, где под промасленным одеялом лежало то, что осталось от бедняги Рэббита. — ...нужен «билет в один конец». Не так ли? Чтобы у них был главный трофей. Тело. Лейтенант не дрогнул. Ни один мускул не шелохнулся на его лице, застывшем в каменной маске командира, принимающего невозможное решение. Внутри всё сжалось в ледяной ком, но наружу не просочилось ничего. — Так, — прозвучало его безжизненное подтверждение. — И последний штрих — масло. Мы сольём за борт некоторый запас из балластных цистерн. За сотню литров. Чёрное, масляное пятно, расползающееся по воде... это первый и главный знак для любого охотника. Эсминец, направится в центр пятна, засвидетельствовать факт того что мы погибли. Обведя карандашом нарисованный силуэт эсминца в темной окружности, он ткнул себе в грудь кончиком карандаша, оставив на пропитанном потом свитере маленькую впадинку. — А мы... мы будем живы. Мы… будем здесь. — карандаш, послушный его воле, продолжал рисовать на бумаге линии их безумного побега, демонстрируя план. — Мы продуваемся и поднимаемся на перископную глубину. Вода, сама будет толкать нас наверх, как пробку. Благодаря положительной плавучести, сохраняя дифферент, мы будем медленно подниматься и уходить в сторону, пока эсминец, надеюсь, будет сломя голову нестись к нашему масляному пятну думать, что он нас уничтожил. Запасов глубинных бомб у них уже на исходе. Они не станут много тратить на дохлую цель.       Тишина, воцарившаяся на центральном посту, была не отсутствием звука, но его изнанкой, отрицающей саму себя. Она была тягучей и плотной, как мазут, звенящей в барабанных перепонках призрачным эхом только что отгремевшего ада. Это была тишина после взрыва — оглушающая, всепоглощающая, куда более громкая, чем любой, даже самый яростный, детонационный грохот. Воздух, пропитанный запахом раскаленного металла, пота и страха, казалось, застыл, отказываясь проводить что-либо, кроме этого давящего безмолвия. План, вызревавший в воспаленном, изможденном сознании капитана Кристоффа, был чудовищен в своей кристальной, почти математической циничности. Бесчеловечен, как сама война, что дышала на них сквозь стальную обшивку ледяным дыханием глубин. И все же в нём присутствовала своя, неумолимая, железная логика, логика шахматиста, приносящего пешку, дабы спасти короля. И каждый, чей взгляд — усталый, запавший, лишенный иллюзий — встречался сейчас с выжженными глазами Кристоффа, с безжалостной ясностью понимал: иного пути не осталось. Это был их последний, отчаянный шанс в абсурдной игре со смертью, последняя ставка, сделанная на краю пропасти. — Время у нас есть, пока они заходят на новый заход, — продолжал Кристофф поглядывая на наручные часы на запястье. — Венц, твоя задача — слушать. Как только они сбросят следующую серию, ты должен услышать момент. Малейшее изменение в работе их винтов, в тоне гидролокатора. Ты — наши уши.       Венц мрачно усмехнулся, и в этой усмешке впервые за много часов проглянул его привычный циничный демон. — Будет как в опере, герр лейтенант, — просипел он, и в его голосе змеиной ноткой зазвенела издёвка. — Даже финал, полагаю, будет трагическим. С неизменным английским душком.       Их диалог, этот стремительный, рубленый обмен репликами, наполненный жутковатым профессиональным спокойствием хирургов, приступающих к рискованной операции, разрезал воздух, словно скальпель — плоть. Эти трое, слившиеся в едином порыве отчаяния, уже мысленно проводили сложнейшую процедуру по вскрытию собственного стального тела, дабы обмануть хищника, убедить его в их безжизненности, принести в жертву часть себя, дабы спасти целое. И в этот момент, когда решение, казалось, уже кристаллизовалось и обрело тяжесть приказа, из густой тени, зализывавшей угол поста, прозвучал тихий, но чёткий голос, прозвучавший с силой разорвавшейся гранаты: — Нет.       Все взгляды резко метнулись к Анне. Она стояла, оторвавшись от штурвала, выпрямившись во весь свой невысокий рост. Лицо её было мертвенно-бледным, но под слоем грязи и запёкшейся крови на скулах горели два ярких пятна. Глаза, бирюзовые и ясные, даже сейчас, были полны не страхом, а холодным, непримиримым протестом. — Нет, — повторила она, глядя прямо на Кристоффа. — Мы не можем... использовать тело замученного как приманку? Это кощунство! Он всё-таки был человеком! Даже если он... — её голос дрогнул, но она с силой выдохнула, — ...даже если он сделал то, что сделал. Мы не можем поступить так с мёртвым. Мы не животные.       Свен замер, его каменное лицо ничего не выражало. Олаф же взирал на Анну с немым, животным обожанием и священным ужасом. Его по-детски, простое лицо стало полотном, на котором смешались преданность и предчувствие жертвы. Даже Эльза, казалось, была вырвана из оцепенения этим всплеском воли. Её широко раскрытые, пустые глаза, медленно, с трудом, как заржавленные механизмы, метались от сестры на неподвижную фигуру лейтенанта. — Что-то не припомню… чтобы кто-то так уж резко выступал, когда мы наших павших «товарищей» вместе с Хансом подобным образом хоронили. — съязвил всё-еще обнимающий лестницу Венц. — Или британский труп немецкому не ровня? — Заткнись, Венц! — парировала Анна. — Ты знаешь, что это не так.       Радист, не меняя позы, лишь саркастически ухмыльнулся в сторону, покивав головой, будто наблюдая за предсказуемо глупым спектаклем. Лейтенант же, игнорируя его, медленно, с почти ритуальной торжественностью повернулся к Анне. В его запавших глазах не было и тени гнева. Там лежала усталая, беспощадная тяжесть гранитной глыбы — тяжесть последних решений, принимаемых на краю гибели. — Анна, — его голос звучал приглушённо, но с неумолимой силой. — Этот «человек» чуть не пробил тебе голову молотком. Он хотел убить нас всех. Сейчас это не тело человека. Это тактическая единица. Это — наш билет наверх. Возможно единственный. — Но, но ведь... Должны же быть другие пути! — вырвалось у нее, и в голосе, сорвавшемся на высокой ноте, зазвенели слёзы, которые она отчаянно, с видимым усилием сдерживала где-то глубоко внутри, в комке, сжавшем горло. — Обломков… какого-нибудь мусора… можно собрать… — Им будет мало мусора! — голос Кристоффа на секунду сорвался, в нём прорвалась та самая стальная ярость, что копилась все эти часы. — Им нужен труп, Анна! Труп немецкого подводника, выброшенный из развороченной взрывом лодки! Иначе они не уйдут! Они будут кружить, пока у нас не кончится воздух, пока батареи не сядут, а давление просто раздавят нас здесь, как консервную банку! Ты хочешь этого? Чтобы твоя сестра задохнулась здесь? Чтобы Олаф сгнил заживо? Чтобы мы все стали призраками в стальном гробу? Он не сделал ни шагу вперёд, оставаясь недвижимым ядром этого сжатого, затхлого пространства, но его физическая статичность была обманчива. Казалось, сама субстанция окружающего мрака сгустилась вокруг него, отбрасывая незримую, удушающую тень, которая накрыла девушку с такой тотальной тяжестью, что у неё перехватило дыхание. Воздух между ними стал вязким и плотным, наполненным неслышимым гулом окончательного приговора. — Твой гуманизм — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Это война. Здесь ты либо делаешь то, что должен, чтобы выжить, либо умираешь, сохранив свои принципы чистыми. Я должен обеспечить выживание моего экипажа. Включая обеих вас. И для этого я готов стать могильщиком. Поняла?       Анна стояла, не в силах пошевелиться. Его слова били в неё, как дубиной, разбивая в прах её последние иллюзии. Она видела правду в его глазах — горькую, уродливую, но правду. И она ненавидела его в эту секунду. Ненавидела за его правду. И тогда из самого тёмного угла, откуда, казалось, давно уже не мог доноситься ни один человеческий звук, пробрался голос. Тихий, безжизненный, похожий на шелест высохших, перемолотых временем листьев, уносимых осенним ветром. — Анна... Это было имя, произнесённое как выдох, как последний стон. Все, как по команде, повернулись к источнику звука. Эльза. Она смотрела на сестру, и в её глазах, этих огромных, потухших озёрах, где давно уже не плескалась жизнь, теперь колыхалось что-то новое, чужеродное. Не надежда — нет, это была её полная противоположность. То была жажда. Жажда конца. Тишины. Небытия. — Сделай, как он говорит. — Каждое слово давалось ей с усилием, будто она вытаскивала их из глубин собственного оцепенения. Любой ценой. — ...пусть. Пусть это... закончится. Я не могу больше... слышать это.       Неназванное, но понятное всем: монотонное, неумолимое постукивание гидролокатора, отсчитывающее секунды до их гибели, звук, вгрызающийся в плоть и в мозг, как сверло. И это был не взгляд мольбы о спасении. Это был взгляд мольбы о капитуляции. О прекращении пытки. И этот безмолвный крик из самого сердца тишины подействовал на Анну сокрушительнее всех стальных аргументов Кристоффа, всех циничных ухмылок Венца. Она увидела, что её Эльза — её скала, её несокрушимая крепость — окончательно и бесповоротно разломана на части. И чтобы однажды, возможно, собрать эти осколки обратно, нужно было для начала остановить ад, который методично перемалывал их в пыль.       Силы покинули Анну. Она опустилась обратно на место, и первая тихая слеза, солёная и горькая, прокатилась по её грязной щеке, которую она тут же поспешила стереть словно уничтожая улику собственной слабости. Ни одного слова. Ни звука. Но её молчание в этой давящей тишине было громче любого крика. Это была безоговорочная капитуляция. Признание чудовищной, нечеловеческой цены, которую отныне предстояло заплатить за призрачное право увидеть ещё один рассвет. Кристофф, видя это, резко кивнул Фолькеру и Венцу. — Приготовиться к бою. По местам стоять. Фолькер, начинай переключение магистрали. Венц — к гидрофону. Ждём их подхода. — Так уж и быть, сыграем ещё раз в «русскую рулетку» глубинными бомбами. — отшутившись в своём стиле, радист поспешил на боевой пост. И в этот миг Кристофф вновь стал тем, кем должен был быть — капитаном. Не человеком, но функцией, воплощенным алгоритмом выживания. Однако его взгляд, скользнувший по согнутой, утратившей всякую опору фигуре Анны, на долю секунды дрогнул, выдав глубинную трещину в этом гранитном фасаде. В его глазах мелькнула невысказанная тень той чудовищной тяжести, что легла ему на душу несмываемым свинцом. Он только что совершил акт насильственного умерщвления — не физического, но духовного. Он надеялся, что не сломал нечто хрупкое и последнее в ней. Но, с непреложной ясностью он понимал, что отголоски этого разрушения навсегда останутся и в нём самом. Всё — ради призрачного шанса ещё раз вдохнуть глоток свежего, не отравленного страхом и смертью воздуха.       Сверху, сквозь толщу воды, уже едва доносился нарастающий, неумолимый шум винтов охотника, продолжающий преследование. Кристофф развернулся к Анне и Свену. Его взгляд, теперь снова тяжелый и безжалостный, как обух, упал на них. — Анна, Свен — давайте по отсекам. Соберите всё. Всё, что может сойти за обломки. Одежду, щепки, обрывки бумаг, консервные банки... Всё, что плавает. Заряжайте в третий и четвёртый аппараты. Анна, всё ещё не в силах встретиться с ним взглядом, ощущала его тяжесть на своем затылке, на согнутых плечах. Она лишь кивнула, уткнувшись взором в ржавую, маслянистую воду, что колыхалась у её ног, отражая искаженный, размытый мир перевернутого вверх дном отсека. Свен сидел молча, его каменное лицо было обращено к капитану в ожидании ещё одной команды. — Свен, — Кристофф сделал шаг ближе, понизив голос до хриплого, доверительного шепота, предназначенного только для уха матроса. — Когда закончите с мусором... тебе нужно будет взять Олафа и... — Я сделаю это. Голос Анны прозвучал тихо, но с неожиданной, хрустальной чёткостью, прорезая гул винтов. Она подняла голову. Лицо её было бледным, как саван, кожа натянута над скулами, но в её бирюзовых, обычно безмятежных глазах стояла незнакомая, холодная, отточенная решимость. В них не было света — лишь глубокая, непроглядная твердь. — Я помогу Свену. Оставьте Олафа... не надо его трогать. Он и так балансирует на самой грани. Я сделаю это. Я справлюсь. Кристофф смерил её изучающим, пронзительным взглядом, сканирующим каждую черту, каждую микроскопическую дрожь, каждый предательский жест пальцев. Он видел, как тонкие, почти прозрачные веки ее сомкнулись на мгновение, чтобы подавить предательскую влагу; видел судорогу в ее пальцах, сжатых в белые от напряжения кулаки, ногти впивающиеся в жесткую кожу ладоней. Но поверх этого, сквозь это, он видел иное — непоколебимую сталь в глубине её взора, холодный огонь воли, разгоревшийся в пепле ужаса. Две реальности боролись в ней — та, что была девушкой, и та, что становилась инструментом выживания. И в этой битве побеждала та, что была рождена отчаянием. — Ты уверена? — коротко бросил он, отчеканивая каждый слог. — Это не то же самое, что сортировать хлам. — Я понимаю, что это, — её голос дрогнул, но не прервался. — Но, если это должно быть сделано... я не позволю Олафу нести этот груз. И не позволю тебе делать это в одиночку, — это уже было обращено к Свену.       Матрос, глянул на девчонку, на это хрупкое существо, вдруг выкованное из того же железа, что и их подлодка, молча, тяжело кивнул, принимая её решение. Его собственное лицо не дрогнуло, лишь в глубине глаз, как вспышка далекого глубинного заряда, мелькнуло нечто — то ли уважение, то ли жалость, то ли просто признание неизбежности. — Тогда лучше сначала перенесём тело, а после соберём всё что можно будет сбросить за борт. Кристофф несколько секунд изучал её лицо, его взгляд, казалось, взвешивал на незримых весах ее душу, измерял ее прочность. Затем резко, почти агрессивно, кивнул в одобрительном жесте, в котором было больше приговора, чем поддержки. — Хорошо. Идите. Время на исходе. Анна замерла на мгновение, её грудь резко и шумно вздыбилась под грубой тканью шерстяного свитера — глубокий, шумный вдох, каким дышат на краю пропасти, собирая волю в тугой, болезненный комок перед тем, как шагнуть в пустоту. Затем, вооружившись фонарём, она решительно, совершенно игнорируя воду под ногами, направилась в сторону кормовых отсеков, вглубь стального чрева лодки, где царили мрак и смешанный соляркой и морской водой запах разложения. Её силуэт, искаженный и расплывчатый под узким белым светом фонаря, уплыл вперёд, а за ней, беззвучно, как призрак, двинулся Свен. Их шаги — её, торопливые и неуверенные, и его, тяжелые, вязнущие в липкой грязи, — постепенно растворялись в отдалённом коридоре, поглощённые вездесущим скрипом металла, живущего своей жизнью под чудовищным давлением, и настойчивым, припадочным плеском воды под ногами. В центральном посту воцарилась звенящая, давящая тишина, столь же густая, как и мрак за бортом U-лодки. В этом минутном затишье Кристофф ощутил ледяную дрожь, исходящую от Эльзы, сжавшейся в комок на полу. Её хрупкость была таким же врагом, как и вода за бортом. Медленно, почти ритуально, с какой-то отрешенной нежностью обреченного, он подошёл, наклонился, и его широкая, шершавая, в пятнах мазута и солевых разводов ладонь с неожиданной осторожностью обхватила ледяные, почти неживые пальцы девушки. Он поднял её — так легко, словно поднимал перо, но с чувством огромной, невыносимой тяжести этой хрупкой жизни на своих руках — и усадил за штурвал, на ещё теплое, если так можно было выразиться, место Анны, рядом с Олафом, чье лицо было похоже на посмертную маску, вылепленную из воска и тени.

***

      Их маршрут пролегал через камбуз — место, где некогда рождалось подобие тепла и пищи, а ныне представляло собой адскую кухню из забытых запахов. Воздух здесь был не просто густым. Он был плотным, тягучим, как сироп, сваренный из испарений вчерашней баланды, выкипевшего машинного масла, окисленного металла и едкого, не выветриваемого за многие месяцы аромата человеческого пота, страха и апатии. Он въедался в слизистые, оседал на языке жирной плёнкой.        В машинном было не лучше. Отсек встретил их не воздухом, а густой, промасленной жижей. Он был тяжёл, как свинец, и обжигал лёгкие не жаром, а едкой прохладой солярного перегара. Могучие дизели, эти стальные сердца, что ещё недавно трепетали корпус в лихорадочном ритме, теперь молчали. Но их молчание было обманчиво — от массивных форм всё ещё исходило напряжение, смутное воспоминание о мощи, ушедшей, но только лишь на время. В эпицентре этого металлического некроза, по колено в мутной, маслянистой жиже, копошилась одинокая фигура Фолькера. Он, словно жрец у алтаря поверженного бога, возился у основания громоздкого коллектора, его руки, покрытые смазкой и окалиной, методично орудовали ключом. Услышав шаги, он лишь на мгновение прервался, откинул голову, взглянул на них пустыми, выцветшими от бессонницы глазами и молча пропустил глухим кивком. Ни слова. Ни вопроса. Их путь был ему ясен, как и тяжесть их ноши. И он, не теряя секунды, вновь погрузился в свое дело, в свой ритуал выживания, его спина, обтянутая мокрой от пота и грязи робой, была красноречивее любого прощания.       Последний, кормовой отсек был едва освещён подобием света — двумя ущербными аварийными фонарями, которые Фолькер в спешке прилепил на цепи. Они не освещали, а лишь отбрасывали уродливые, пляшущие тени, углубляя мрак, скрадывая пропорции и рождая, изгибающихся во тьме, железных химер. Воздух был холодным и спёртым, пахло ржавчиной, стоячей солёной водой и чем-то ещё — сладковатым, неприятным, проникающим в ноздри против воли. Прямо посреди этого хаоса, на полу, затопленном по щиколотку ледяной жижей, лежало тело, укрытое грубым одеялом. Ткань, промокшая насквозь, впитала в себя воду и нечто более тёмное, отчего её цвет стал зловеще-густым, почти чёрным. Под ней угадывались чёткие, неестественно прямые очертания — жесткий и бесспорный контур смерти.       Тишина в отсеке была не просто отсутствием звука, но некоей плотной, вязкой субстанцией, вобравшей в себя последние выдохи, последние стуки сердца стального левиафана. Воздух, пропитанный запахом соляра, человеческого пота и едва уловимой, сладковатой нотой разложения, застыл неподвижно, как вода в заброшенном доке. И в эту тесноту, в эту гнетущую материю молчания, Свен впустил первый грубый, реальный звук — тяжкий, увязающий шаг. Вода, мутная и маслянистая, с глухим, хлюпающим всхлипом расступилась под грузом его подошвы, чтобы тут же, с медлительной злобой, сомкнуться вновь. Он наклонился, и его тень, казалось такая исполинская и бесформенная, рождённая качающимся перед носом фонарём, накрыла тело, лежавшее у ног, подобно крылу доисторической птицы. Свет на мгновение угас, поглощенный этой массой плоти и тени, и в полумраке проступили лишь очертания жилистого, но при этом не сильно огромного торса. Его руки, не просто жилистые, а будто вытесанные из старого, морёного дуба, испещрённые сетью белых порезов и вздувшихся жил, с какой-то отрешённой, почти брезгливой решимостью, впились в край одеяла. Влажная, просмолённая ткань с резким, шлепающим звуком, похожим на удар рыбацкого весла по тихой воде, отлипла от липкого, залитого конденсатом полубака. — Я возьмусь под руки, ты помогай с ногами, — его голос был низким, приглушённым этой неестественной тишиной, лишенным всякой интонации, просто констатация факта, приказ самому себе. Свен сдвинул на затылок свою шерстяную пилотку, и его руки, с почти механической точностью, впились под торс. Анна, до этого момента остававшаяся в тени, сделала шаг вперёд. Она сжала губы так, что они побелели, и её пальцы, тонкие и не предназначенные для такой работы, обхватили холодные голени. Холод, исходивший от тела сквозь мокрую ткань брюк, был не просто температурой. Он был живым, пронизывающим, он обжигал кожу ледяным огнём, заставляя её инстинктивно вздрогнуть и отшатнуться. Но она удержалась. Тяжесть, которую она подняла, оказалась обманчивой, невыносимой — не вес плоти и костей, а тяжесть небытия, давящая на плечи, впивающаяся в ладони.       Они понесли его, это безжизненное бремя, движимые единым, невысказанным импульсом. Их путь стал хаотичным, мучительным танцем в тесном лабиринте отсека. Они спотыкались о выступающие пороги водонепроницаемых люков, задевали плечами за холодные, безразличные кремальеры и вентили, оставляя на них незримые следы своей агонии. Голова Рэббита, его обезображенное от нанесённых побоев лицо, вобравшее в себя все оттенки свинца, пепла и синевы этого железного склепа, безвольно болталась в такт их неуклюжим, прерывистым шагам — жуткий, гипнотизирующий маятник, отсчитывающий последние секунды той иллюзии, что звалась их прежней жизнью. Каждый его взмах был молчаливым укором, каждое качание — фиксацией нового этапа их коллективного падения. Фолькер не смотрел им вслед. Его мир, его вселенная сузились до маховика запорного клапана масляного насоса. Ладони, мозолистые и бесчувственные, как старая кора, сжимали сталь. Все его существо было сконцентрировано на скрежете металла по резьбе, на знакомом, почти животном напряжении в плечах и спине. Лязг его инструментов, резкий, методичный и бесстрастный, заглушал их хриплое, сдавленное дыхание, их шаркающие, беспомощные шаги по затопленному полу. Они пробирались через всю лодку, из конца в конец, неся свое леденящее душу бремя, свой последний, не прописанный ни в одном уставе долг павшему, в то время как старый механик, не оборачиваясь, готовился выпустить в черную, безразличную утробу океана черную кровь их стального зверя — последний, решающий и безвозвратный штрих в медленно проступающей, как фотография в ядовитом растворе, картине их коллективной гибели. Взглядами обречённых, людьми, уже наполовину пересекшими грань, оставшийся в живых экипаж провожал тело Рэббита, этот безмолвный символ их собственной судьбы, когда Свен на пару с Анной, словно два загнанных пленника, тащили его через остальные отсеки прямиком к носовым торпедным аппаратам — к этому утробному, стальному саркофагу.       На носу царила иная тишина — не гнетущая, а звенящая, пустая, как в соборе после отпевания. Её нарушало лишь навязчивое, мерзостное шипение течи где-то в глубине клапанов, звук, похожий на нескончаемый, злобный шепот, да скрежет корпуса от давления забортной воды. Притащив тело, Свен и Анна замерли на мгновение, два автоматона в спектакле абсурда, а затем, с той же механической отрешённостью, опустили тело перед его последней дорогой в ад. Впервые за несколько ужасно долгих часов время поджимало. Матросам предстояла ещё одна задача, подготовить фальшивые обломки. Они принялись сколачивать этот фарс, этот бутафорский памятник собственной гибели. Руки их, липкие от соленой влаги и машинного масла, рылись в кучах отбросов: обрывки промасленной ветоши, пахнущие окисшим железом и человеческим потом; пустые консервные банки, изъеденные ржавчиной и все еще хранящие призрачный запах тушенки; щепки от разбитого ящика, бледные, зазубренные, напоминающие в полумгле обглоданные кости какого-то неведомого существа. Руки Анны двигались независимо от нее самой, повинуясь не мозгу, а некоему древнему, спинномозговому инстинкту, что глубже страха и глубже мысли. А ее сознание, сжавшееся до размеров перепуганного лесного зверька, отползло в самую темную, глухую камеру разума, пытаясь выстроить там хлипкие баррикады от осознания чудовищности затеянного.       Свен работал с угрюмой, почти звериной эффективностью. Его мощные плечи напрягались под мокрой тканью робы, когда он стаскивал к стальным утробам торпедных аппаратов набитый хламом мешок. Он молча, с каким-то отрешенным упорством, втащил в стальную утробу содержимое очередного холщового мешка, туго набитого грубым подобием человеческого присутствия — ветошью, стружкой, обрывками бумаги, всем тем бессловесным хламом, что должен был изображать жизнь перед глазами врага. Каждое его движение было отточенным, лишенным избыточности, движения человека, давно заключившего сделку с необходимостью.       Анна, тем временем, с усилием разгребала груду этого тряпичного маскарада. Её руки, мелко дрожа от напряжения и пронизывающего холода, подтащили очередной, бездушный свёрток, к зеву массивной стальной трубы, уходящей в темноту. И тут её взгляд упал вниз, где под ногами угадывались очертания человеческого тела. Не сразу. Сперва это было лишь смутное пятно в полумраке, едва различимый излом на решетчатом настиле пола. Но затем, будто проявившись на фотопластинке, из хаоса теней проступили очертания. Длинное, угловатое. Плечо. Бедро. Слишком знакомый, слишком человеческий контур, угадывающийся под слоем грязи и крови. Она замерла, не в силах отвести взгляда. — Можешь отойти, я сам, — глухо проговорил Свен, видя её состояние. Слова долетели до неё будто издалека, сквозь толщу воды. Они всколыхнули в ней что-то упрямое, почти злое. Не позволю. Не позволю ни страху, ни этой посудине сломать себя. — Нет, — прошептала она, с силой сглотнув. — Я в порядке. Она кивнула ему, коротко, резко, больше убеждая саму себя. Больше не было времени для оцепенения, для размышлений. Только действие. Они молча, как два винтика в огромном механизме, схватили очередной холщовый мешок. Мгновение — и тяжёлая ноша, подгоняемая их руками, полетела в чёрный провал трубы, унося с собой призрачную надежду на спасение. Холод исходил от тела волнами, не просто отсутствием тепла, а активной, враждебной субстанцией, что въедалась в кожу сквозь подошвы ботинок и леденила воздух, которым они дышали. Он был тяжелым, осязаемым, как свинцовая плита, придавившая к липкому, залитому конденсатом полу. Джеймс Рэббит покоился в неестественной позе, откинутый навзничь, его спина выгнулась в дугу, застыв в последней судороге. Там, где должно было быть лицо, зияла бесформенная маска из запекшейся крови и гематом, вобравшая в себя все оттенки этого железного склепа: грязно-лиловый, багрово-синий, цвет окисленной стали и морской гнили. Рот, неестественно растянутый в оскале, был приоткрыт, застыв в беззвучном крике, который оказался громче любого рева. Глаза, некогда полные испугом и злобой пойманного зверька, теперь были залиты темной, почти черной кровью, сквозь которую не пробивался ни проблеск света, ни тень мысли. Они смотрели в ржавый потолок, не видя его, отражая лишь мертвенные блики аварийной лампы. На его измятой, когда-то гордой британской форме, пятна сливались в единую камуфляжную карту абсурда: тут бурая разводь ржавчины, соскобленной с бортов, там — темно-коричневое, почти черное пятно запекшейся крови, впитавшее в себя последние секунды агонии. Анна почувствовала, как подкашиваются ноги. Она схватилась за холодный корпус торпедного аппарата. — Держись, — коротко бросил Свен. Он уже держал в руках смятую немецкую рабочую блузу, выуженную в одном из сохранившегося на борту вещмешков. — Помоги мне его переодеть.       Это было кощунством. Последним надругательством. Превратить его в марионетку, в часть их жуткого спектакля. Анна сжала зубы до боли, чувствуя, как по щекам предательски хотят потечь слёзы. Но её руки, послушные воле, которая была сильнее страха и отвращения, потянулись к телу. Оно было твёрдым и негнущимся. Тяжёлым. Пассивным. Вместе со Свеном они с трудом приподняли его, сняли его собственную куртку и натянули немецкую рубашку. Имперский орёл на коричневой ткани жутко сверкнул золотистой вышивкой на груди. Он сидел на коричневой ткани как насмешка, как клеймо, выжженное на самом факте его смерти. Каждое прикосновение к холодной, окоченевшей коже отзывалось в ней волной тошноты. Она вспоминала его живого — испуганного, ненавидящего мальчишку прикованного цепью. А теперь... — Готово, — проговорил Свен, натягивая на его тело спас.жилет. Его собственное лицо оставалось каменной маской, высеченной из гранита усталости и воли, но в глубине глаз, на дне, стояла та же странная, знакомая ей тяжесть — не горечь, не отчаяние, а тяжесть совершаемого деяния, гиря, привязанная к душе. Анна смотрела на тело, облаченное в личину врага. Оно стало чужим, нереальным, частью декораций, бутафорским манекеном в спектакле об их собственной, предрешенной гибели. — Теперь... туда? — выдавила она, и её собственный голос прозвучал хрипло, непривычно, словно доносясь из другого конца длинного, затопленного коридора. Свен лишь кивнул. Взявшись за холодные, одеревеневшие конечности, они подняли это безжизненное бремя в последний раз. С трудом, задевая болтающейся головой о стальной шпангоут, они втиснули его в холодную, смазанную утробу четвертого торпедного аппарата. Стальная пасть поглотила его беззвучно. Свен с силой толкнул массивный люк, и тот с тяжёлым, оглушительным лязгом, похожим на удар гроба о дно могилы, захлопнулся.       Дрожь, бежавшая по её спине все это время, наконец утихла. Внутри не осталось ничего — ни слез, ни страха, ни даже отвращения. Словно все эмоции разом покинули её разум. Лишь пустота, бездонная и зияющая, и горький, едкий осадок, как после дыма от сожженных отбросов. Цена их призрачного, никем не гарантированного спасения обрела для неё имя и лицо. И этот груз, она знала, останется с ней навсегда. Финальный аккорд. Точка в целой жизни — захлопнувшаяся крышка стального гроба, в который они уложили не только тело Рэббита, но и казалось, последние остатки собственной человечности. Анна сидела, прислонившись лбом к ледяному, покрытому конденсатом металлу. Её плечи чуть вздрагивали пока Свен, задраив обе трубы, провернул вентили перепускных клапанов, выравнивая давление воды. Воздух, густой и отравленный, вобрал в себя всю тяжесть того, что они только что совершили. Будто по сигналу невидимого метронома, их взгляды встретились. Всего на секунду, не дольше. В красных от бессонницы, запавших глазах Свена не было ни осуждения, ни сострадания, лишь та же вымерзшая, тотальная пустота и усталость, прошитая такими же стальными нитями воли, что и у неё. И в этой тишине, без единого слова, они оба оставались сидеть на одном колене перед аппаратами, едва касаясь друг друга плечами, в ожидании команды. Анна перекрестилась неуверенным, дрожащим жестом. Свен, не глядя на нее, не крестясь, лишь сглотнул ком невысказанных слов, уставившись на чёрные, покрытые шершавой эмалью таблички с инструкциями на немецком — лаконичные, безличные команды, напоминающие о порядке отправки в небытие.       И тогда из её пересохших губ, сам собой, вырвался едва слышный, сорванный шепот, больше похожий на выдох: — Это полнейшее безумие. Он ответил не сразу. Сначала лишь медленно перевёл на неё взгляд, в котором не было ничего, кроме той же окаменевшей пустоты. — Весь мир безумен, — проронил Свен глухо шмыгнув простуженным носом, в десятый раз поправляя пилотку на голове. Его голос был низким, приглушенным, как отзвук в пустом тоннеле. — От края и до края.       Минутная пауза повисла в воздухе, густая и тягучая, её нарушал лишь вечный, навязчивый скрежет корпуса, сдавленного толщей воды, да противное, мерзостное шипение течи где-то в клапанах. И эту тишину неожиданно, в разрез со всем, что их окружало, оборвали тихие, неуверенные слова, внезапно хлынувшие из самой глубины её существа, вырвавшиеся помимо воли: — «Упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего...» Свен, кинув на девушку короткий взгляд, подхватил густым, севшим голосом, в котором неожиданно дрогнула какая-то струна: — «...и вся согрешения его вольная и невольная прости...» Их голоса, тихие и сбивчивые, сливались в единый шепот, плывущий под скрежет корпуса и шипение течи. Это была не церковная служба, а нечто более древнее и простое — просьба двух живых людей, стоящих на грани смерти, о том, чью жизнь они загубили, а тело использовали как спасительный, гнилой плот в бушующем море абсурда войны. — «...и сотвори ему вечную память, ибо вверяем мы душу его Господу, а останки морю...» Они замолчали. Короткая, неумелая молитва не принесла ни утешения, ни прощения. Она лишь оставила после себя странное, тяжёлое, невыносимое чувство исполненного долга. Самого последнего долга перед тем, кого они казалось предали дважды — сначала убив, а после осквернив его смерть. И в эту самую секунду, словно в ответ на их молчаливое прошение, по коридору донёсся напряжённый, срывающийся голос Венца: — Пеленг два-два-пять! Дистанция два с половиной километра! Идут прямо на нас! — Его слова прозвучали как удар хлыста. «ПЛИНК»       Звук гидролокатора врезался в тишину. Уже не далёкий и размытый, а оглушительно чёткий, пронзительный. Казалось, стальной палец эсминца тычется прямо в их борт, в самый центр стального тела. Свет аварийных фонарей снова на секунду померк, будто испугавшись этой ледяной, бездушной пульсации. Кристофф, не двигаясь с места у перископа, сжал стальные тросы. Его голос, низкий и абсолютно ровный, накрыл собой нарастающую панику: — Всем приготовиться к удару! Держитесь за что-нибудь! Олаф вцепился в штурвал, зажмурившись. Эльза сидя рядом снова сжалась в комок, её глаза с ужасом приковались к потолку, откуда должен был прийти конец. А из радиорубки, чуть громче, вторя командиру, прозвучало одно-единственное, леденящее душу слово. Венц произнёс его без эмоций, как констатацию неизбежного, коротко и страшно: — Wasserbomben. Воздух застыл, превратился в стекло. Время утратило свою эластичность, растеклось по швам переборок тягучей смолой. Каждая отдельная капля влаги, сорвавшаяся с потолка и разбившаяся о стальной настил, отдавалась в звенящей тишине отдельным, чистым, как слеза, звуком. Они замерли — сидя, стоя, пригнувшись — каждый в своей последней, вынужденной позе, став живыми монументами собственному ожиданию. Сверху, сквозь многометровую толщу ледяной Атлантики, доносился нарастающий гул, переходящий в оглушительный рёв винтов охотника, заходящего на боевой курс. Их подводный танец смерти, эта абсурдная пантомима кошки и мыши, подходила к концу. Занавес должен был опуститься, оставался лишь вопрос, для кого именно.       Кристофф вытащил из своего кармана верный хронометр, бросив беглый взгляд на бегущую, в дрожащей от напряжения руке, секундную стрелку. Секунды, отделявшие их от разрыва, тянулись, как расплавленное стекло, растворяясь в густом и сладковатым от углекислоты, воздухе. — Эрих, — его шёпот в переговорку был едва слышен, но казался кристально чётким в этой тишине. — Начинай откачку масла. Из динамика в ответ донёсся лишь короткий, хриплый хлопок — Фолькер уже крутил маховики. Где-то в глубинах лодки послышался новый, тихий и низкий гул. Чёрная, густая, как деготь, кровь субмарины, отработанное масло, начала свой путь наружу, к поверхности, дабы растечься по поверхности обманчивым, манящим саваном. И в этот миг время иссякло. ПЕРВЫЙ ВЗРЫВ. Не снизу, не сбоку. Сверху. Где-то прямо над ними, на глубине ста двадцати, может, ста тридцати метров. Это был не звук. Это было физическое явление. Чудовищный, сокрушающий УДАР по воде, превращающий её на миг в твёрдый, неумолимый молот. Чудовищный, сокрушающий УДАР по воде, мгновенно превращающий её из податливой стихии в твёрдый, неумолимый молот, бьющий в наковальню. Весь корпус лодки дёрнуло, отозвавшись пробежавшими по стальным листам, вибрациями. Каждый на борту почувствовал импульс. Зазвенели ещё уцелевшие, стеклянные вставки приборов. С переборок, с потолка, осыпалась ржавчина и окалина, мелкий, едкий дождь, застилавший глаза. Лучи фонарей, прежде неподвижные, задергались в конвульсиях, выхватывая из мрака бледные, искажённые маски лиц, застывшие в ожидании следующего удара.       Анна и Свен, у торпедного аппарата, инстинктивно вцепились друг в друга и в холодную сталь, их пальцы сплелись в единый, белый от напряжения узел. Олаф вскрикнул — коротко, по-детски беспомощно, — и крепче обхватил штурвал так, будто это была не рукоять, а тело любимой женщины, способной укрыть его от всего ужасного в этом холодном мире. ВТОРОЙ ВЗРЫВ. Ближе. Гигант, размахнувшись кувалдой размером с небо, ударил прямо по швам корпуса второй раз. Лодку качнуло, заставив её жалобно, протяжно заскрипеть всеми своими стальными связками и суставами. С потолка, с новых, зияющих трещин, хлынули уже не струйки, а ручейки ледяной воды, сливаясь в единое, хлопающее по полу зеркало. Где-то в на корме, с оглушительным грохотом, оторвалось и рухнуло что-то тяжёлое и важное. — Держать глубину! — шёпотом рявкнул Кристофф. Его голос, сорвавшись на хрип, прорвался сквозь вселенский грохот. Отпустив троса, его руки намертво сомкнули дрожащие пальцы Эльзы на ледяном металле штурвала. — Держись, руля не отпускай! ТРЕТИЙ. ЧЕТВЕРТЫЙ. ПЯТЫЙ... Серия ударов обрушилась на них, как разрывы гигантской шрапнели в толще воды. Их уже не трясло — их било. Мощные гидроудары швыряли людей, как кукол. Воздух наполнился густым, металлическим звоном, шипением жидкости из лопнувшей где-то магистрали и сдавленными стонами. Эльза, словно прикованная к месту своей сестры за рулями, зажмурилась. Каждый удар отзывался в её измученной психике новой судорогой, возвращая её в самый тёмный угол её кошмара. Но сталь, вопреки всему, держалась. Чудовищное, всесокрушающее давление глубин, что сжимало их стальной гроб снаружи, теперь, в горькой иронии судьбы, работало на них, сплющивая пробоины, не давая заклёпкам вылететь под внутренним напором. Новых мощных, хлещущих потоков — не было. Был лишь адский оркестр из грома, визга и шипения, и невыносимая, выбивающая душу тряска, превращавшая их существование в чистую, безысходную физику страдания. — Сто пятьдесят... — скрипящим от напряжения голосом просипел Олаф, из последних сил удерживая стрелку на заветной, смертельной отметке. Венц, срывая гарнитуру, крикнул, перекрывая грохот: — Проходят... выше! Близко, чёрт побери! Но... выше! Это была жестокая милость. Англичане, уверенные в своём превосходстве, бомбили с запасом, стараясь накрыть площадь. Их бомбы рвались в пятнадцати, двадцати метрах над головой, но эти двадцать метров стали их спасением. Седьмой и восьмой, последний взрыв оглушил пространство, разорвавшись в кромешной тьме прямо по курсу. Грохот начал стихать, сменяясь воем в ушах и всё тем же скрежетом корпуса. Израненная субмарина, подобно тяжело раненному зверю, с трудом покачиваясь на остатках плавучести, замерла на ста пятидесяти метрах.       И вновь наступила тишина — густая, звенящая, почти осязаемая, в которой лишь слышалось тяжелое, с хрипотцой, дыхание семерых уцелевших. В попытках подняться, они смотрели друг на друга вытаращенными глазами, в которых застыло недоверие. Недоверие к тому, что они всё ещё дышат. Недоверие к тому, что их стальной гроб, испещрённый новыми вмятинами и сочащийся ядовитой влагой, все ещё держался на плаву. Кристофф, с мертвенной бледностью на лице, но с несгибаемой волей в глазах, сдавленно откашлялся, пытаясь перевести дух. Первая, самая страшная часть адского плана была позади. Они приняли удар и выжили. Теперь ход был за ними. Рваным движением он метнулся к переборке, заглянув в люк — там Венц, застыв у гидрофона, поднял руку, сложив два пальца в немом сигнале, и резко ткнул ими по направлению к носу. Охотник прошёл вперёд и начинал искать результаты. С прежним шёпотом в голосе, но чётко Кристофф снова поднес переговорку ко рту. Сверив часы его шёпот прозвучал в гробовой тишине как приговор. — Свен... товсь, залп. Приказ повис в воздухе, густом от запаха страха, озона и пота. Свен, замерший перед щитом торпедных аппаратов, резко, почти яростно, дернул вниз красный рычаг. Раздался оглушительный, сдавленный выдох — и вся лодка, содрогнувшись от мощной отдачи, будто выдохнула полной грудью. Через стальной корпус прокатилась глухая волна — из чрева аппарата номер три в чёрную пучину, под давлением сжатого воздуха, вырвался призрачный снаряд: комок обломков, щепок и мусора, призванный сыграть роль их собственных похорон. Анна, затаив дыхание, не отрываясь смотрела на глухую крышку аппарата номер четыре. — Второй... — голос Свена был безжалостно ровен и спокоен. Он перевёл на Анну тяжёлый взгляд. Та, словно во сне, медленно кивнула. Его ладонь легла на следующий рычаг. И в этот миг из радиорубки, не отрываясь от наушников, Венц прошипел, прорезая напряженную тишину: — Цель сбавляет ход! Их коллективная судьба, тонкая и хрупкая, как паутина, зависла на острие бритвы. Мгновение — и всё решится. Свен дёрнул рычаг. ХЛОПОК. Второй, более отчётливый, более... плотный. Аппарат номер четыре изверг из себя свою леденящую душу ношу — не просто мусор, но груз, отягощённый грехом и необходимостью, груз, в котором слились воедино щепа и человеческая плоть. Анна выдохнула резко, судорожно, и её выдох слился с облегчённым содроганием корпуса лодки, будто и та сама испытывала стыд и отвращение от содеянного. — Фолькер, — Кристофф снова в трубку, — сколько масла ушло? — Достаточно, герр лейтенант, — донёсся хриплый ответ. — Пятно будет что надо.       Теперь они могли только ждать. Затаившись в глубине, притворившись мёртвыми. Лодка замерла, став частью океана. Экипаж не двигался, и казалось не дышал. Даже Эльза, сидевшая на краешке скамьи, смотрела перед собой широко раскрытыми, невидящими глазами, в которых, словно в двух озерах, отражался первобытный ужас и смутная, еретическая надежда. На центральный пост, словно два призрака, явились из носовых отсеков Анна и Свен. Хрупкая Анна, в своём уже насквозь промокшем свитере, застыла на пороге. Она метнула в сторону Кристоффа тяжёлый, многослойный взгляд — коктейль из вызова, усталости, немого вопроса и животной злобы, который невозможно было описать какой-либо одной эмоцией. Не проронив ни слова, девушка шагнула к своему месту и опустилась на край, наконец-то обняв за плечи сестру. Та вздрогнула от неожиданности, всё её тело напряглось, но, узнав в этих твёрдых, знакомых прикосновениях Анну, тут же обмякла, уткнувшись лицом в грубую ткань на её плече, ища в сестре спасения от окружающего их кошмара.       Свен же, проскользнувший вслед за ней, был её полярной противоположностью. Он не нес на себе шлейф моральной рефлексии. Он снова был чистым функционалом, человеком-деталью. Его возвращение было беззвучным скольжением тени. Он встретился взглядом с Кристоффом — не взглядом-исповедью, как у Анны, а коротким, почти незаметным кивком докладывающего об успешном завершении операции. В этом кивке не было ни одобрения, ни осуждения — лишь холодный факт: "задача выполнена". Осторожно ступая по воде, он растворился у штурвала направления, его пальцы легли на рукояти с привычной, почти органической точностью. В считанные секунды он вновь перестал быть Свеном и стал продолжением механизма, живым придатком сложного организма подлодки. И лишь периодически шмыгающий заложенный нос, напоминал о том, что этот матрос за штурвалом всё еще был живым существом.       Венц был их единственной связью с миром, прорицателем, вслушивающимся в шёпот хаоса. Он сидел, вжавшись в наушники, его лицо было непроницаемой маской, за которой скрывалась титаническая работа мысли и слуха. Секунды, отмеряемые тиканьем хронометра, растягивались в тягучие, резиновые минуты, каждая из которых могла стать последней. — Слышу цель... — наконец прошептал он. Кристофф аккуратно шагнул к переборке присаживаясь на обрезе шлюза. — Шум... щелчки «Асдика»... Олаф сглотнул, его горло сомкнулось от сухости. Свен сидел неподвижно, как скала. Анна, не в силах сдержаться, смахнула с головы пилотку закусив её зубами в попытке сдержать, подкатывающий к горлу крик. — Медленно... очень медленно... — в голосе Венца, впервые за долгие часы, прорвалась трещина, и сквозь неё сочилась неуверенная, почти пугающая своей возможностью надежда. — Пеленг... меняется... Проходят... мимо нас... Он замолчал, вслушиваясь. — Как будто бы заглушены машины — он сделал паузу, и по его лицу расползалось невероятное, почти пугающее облегчение. — Похоже увидели обломки с пятном.       На центральном посту кто-то судорожно, с присвистом выдохнул воздух, который, казалось, не обновлялся вечность. Олаф обмяк на своем сиденье, как тряпичная кукла, и уткнулся лицом в грубый суконный рукав, скрывая навернувшиеся слезы бессилия и запоздалой слабости. По запыленной, испачканной мазутом и потом щеке Свена, пересекая резкую линию скулы, скатилась единственная, бриллиантово-чистая капля пота, смешавшая в себе всю горечь, всю соль и всю грязь пережитого кошмара.       Кристофф не шевелился. Он продолжал сидеть, уставившись в одну точку на матовой поверхности стальной переборки, его лицо оставалось высеченным из гранита. В его позе не было и намёка на расслабленность. Радоваться, отпускать напряжение, верить в спасение — всё это было непозволительной роскошью, слабостью, на которую капитан не имел права. — Цель лежит в дрейфе, — донёсся из радиорубки голос Венца, всё ещё приглушенный, но уже без того смертельного напряжения. — Не слышу шума винтов. Похоже довольствуются созерцанием нашего «надгробия».       Слова акустика повисли в спертом воздухе, став точкой отсчета нового этапа их агонии. Семь пар глаз, выжженных бессонницей и отравленных страхом, впились в Кристоффа. В этих взглядах — не надежда, но животная потребность в приказе, в якоре, способном удержать рассудок в бушующем море неизвестности. Время пришло. Медленно, с усилием, словно поднимая на плечи всю тяжесть Атлантики, поднялся Кристофф. Движение его ладони, проводившей по небритому лицу, было ритуальным жестом, стирающим маску командира, чтобы на мгновение явиться человеком — изможденным, простуженным, пахнущим потом и страхом. Но лишь на мгновение. Обойдя зенитный перископ, он замер во главе центрального поста, превратившись в ось, вокруг которой вращалась их хрупкая вселенная. — Продуть главный балласт, — его голос прозвучал с той мертвенной четкостью, что рождается на стыке истощения и воли. — Поднимаемся на перископную глубину. Дифферент на корму… десять градусов. — Есть продуть главный балласт, дифферент на корму десять — Повторение приказа Олафом и Свеном было лишено механистичности — это был хор двух уставших душ, подтверждающих свою готовность следовать в ад, если того потребует капитан. Анна, ее пальцы поверх пальцев сестры, поворачивала рули глубины с нежностью, смешанной с отчаянием, будто вела слепого через минное поле.       Поворот Свеном вентилей сопровождался сдавленным, шипящим вздохом, будто стальной левиафан, получивший рану, наконец позволил себе стон. Воздух, с шипением ворвавшийся в балластные цистерны, принялся вытеснять воду. Лодка, послушная и медлительная, дрогнула и кренясь назад начала отрываться от сто пятидесятиметровой глубины. Побитая и помятая, скрипя корпусом она не всплывала — она неспешно, как призрак, возносилась из мрака, стараясь не выдать себя ни единой лишней вибрацией. — Поднимаемся... Сто сорок пять... — пробормотал Олаф, не отрывая взгляда от глубиномера. Его голос, хриплый от криков и страха, теперь был похож на скрип не смазанного механизма, но в нём читалась сосредоточенная усталость, сменившая панику. — Венц? — коротко бросил Кристофф через плечо. — Странно... Слышу шум винтов... Один источник. Но пеленг не меняется, — радист переключал регуляторы частот с автоматизмом часовщика, его пальцы скользили по ручкам, пытаясь поймать ускользающую истину в хаосе акустических теней. — Застыли на месте, как гриф над падалью.       Время в стальном коконе текло иначе. Стрелка глубиномера, эта единственная стрелка их циферблата, ползла вверх с неумолимой медлительностью. Напряжение, это вечное напряжение последних часов, начинало медленно, по капле, сменяться другим чувством — изможденной, опасливой надеждой, хрупкой, как первый лед. Они делали это. Они наконец-то уходили из объятий бездны. — Сто двадцать метров, — проговорил Свен, и его низкий голос прозвучал как удар колокола в звенящей тишине. Его взгляд, как и взгляды девушек, был прикован к треснувшему стеклу глубиномера, за которым колебалась стрелка — их единственный проводник в мире глубины. И в этот миг Венц замер. Его брови, густые, поседевшие от постоянного напряжения, поползли вверх, образуя на лбу складку недоумения. — Слышу... «Асдик»... — он смолк, втянув голову в плечи, напрягая и без того, потерявший остроту от усталости и удушья, слух. Его лицо, обычно искаженное саркастической гримасой, теперь выражало лишь растерянность. — Странно... Пеленг... дробится. Шумов винтов... как будто стало больше. Расслаивается, черт побери. Кристофф согнулся пополам около переборки: — Что ещё? Работают гидролокатором? Венц вращал колесо сонара с лихорадочной настойчивостью, пытаясь собрать рассыпающуюся акустическую мозаику. — Слышу шумы, но как будто значительно дальше от эсминца. — Может, уходят? — голос Олафа прозвучал с наивной, детской надеждой, но его слова повисли в воздухе, никем не подхваченные, как пузырь воздуха, лопнувший у потолка. — Сто десять! — доложил Свен, выдерживая дифферент с упрямой точностью. — Какая-то чертовщина... — не успел договорить Венц, как знакомый, въевшийся в подкорку звук снова ударил по нервам, острый и безошибочный. «ПЛИНК»       Он был крошечным, почти интимным в своей точности, но действие его оказалось мгновенным и разрушительным. Эльза, сидевшая до этого в оцепенении, вздрогнула всем телом, как от удара тока. Её руки, только что лежавшие на штурвале, сорвались с него и впились в виски, пальцы с такой силой вцепились в волосы, что казалось, вырвут их с корнем. Глаза её, огромные и пустые, зажмурились, пытаясь спрятаться от звука, что ворошил в её сознании окровавленные обломки памяти. Тело сжалось в комок, пытаясь стать меньше, незаметнее, раствориться. — Эльза! — сорвалось с губ Анны, порывистый, полный боли шепот. Но движение к сестре было прервано железной хваткой Кристоффа на её плече. Его пальцы, холодные и твердые, впились в мокрую ткань свитера. Ни слова. Лишь короткий, властный взгляд, в котором читался приказ и предупреждение: «Тишина!» И на этот раз в её глазах, встретивших взгляд капитана, не было протеста. Лишь безмолвная ярость и горькое понимание. Она замерла, вся превратившись в слух и взгляд, прикованный к сестре, чье тело билось в беззвучной судороге. А стальной корпус, неумолимый и равнодушный к человеческим трагедиям, продолжал своё медленное, призрачное восхождение. — Сто метров! Венц замер. Пот, солёный и едкий, заливал глаза, струился по вискам, но он не замечал этого. Всё его существо, вся его воля была сконцентрирована в ушах, в барабанных перепонках, напряженных до предела. — Новый контакт... Шум винтов... Пеленг два семь ноль. Около трёх километров. — Ты сейчас серьёзно? — Рывок Кристоффа был резким. Вода, мутная и маслянистая, хлюпнула у его ботинок, когда он метнулся к переборке. — Когда это эсминец успел набрать такой ход? Как ты его прослушал? — Не пори горячку, herr kaleun... — медленно проговорил Венц, и в его голосе зазвучала знакомая всем ядовитая нота. — Я сомневаюсь, что это вообще наш эсминец. Похоже, союзники решили прислать нам ещё один сюрприз. Забыли приложить поздравительную открытку.       Слова Венца повисли тяжелым грузом в и без того душных отсеках. Еще один контакт. Неужели союзники и правда подогнали на охоту подмогу? Неужели ад, в котором они уже провели целую вечность, был лишь прелюдией? — Девяносто метров! — продолжил свой отсчет Свен в голосе которого впервые зазвучали ноты не доклада, а предупреждения. Его мощные руки с неослабевающим упрямством выдерживали заданный дифферент, будто он в одиночку, мускульной силой своей спины, поднимал на поверхность всю многотонную махину субмарины. Стекло глубиномера, испещренное паутиной трещин, подобно затуманенному взору умирающего, едва пропускало направленный на него луч фонаря, а стрелка за ним, колеблясь, ползла вверх, к спасительной отметке, что была для них теперь и чертой, за которой мог ждать расстрел. — Восемьдесят метров... — голос Свена звучал как скрежет ржавых шестерен, выдирающий из себя каждое слово. Лодка, выталкиваемая к поверхности остатками положительной плавучести, безвольно, медленно и неуклонно дрейфовала в сторону от того места, где они разыграли свой жуткий фарс, инсценировав гибель. Воздух в отсеках был густым и сладковатым, им невозможно было надышаться. Головы кружились, сознание затягивало свинцовой пеленой удушья. Казалось, сама материя усталости впиталась в стальные переборки.       Венц, прильнув к гидрофонам, был похож на мертвеца. Его веки слипались, пальцы, переключающие регуляторы, двигались с пьяной, сомнамбулической медлительностью. В ушах стоял непрерывный звон — чудовищный коктейль из пережитого кошмара глубинных бомб, кислородного голодания и запредельного нервного напряжения. Он слышал шумы, но они расплывались, накладывались друг на друга, превращаясь в акустический бред. Где-то далеко — шум винтов. Но чьих? Того ли эсминца, что застыл над их мнимым кладбищем? Или это уже новый охотник, пришедший на запах крови? А может, это всего лишь шум его собственной крови, бешено струящейся в сжатых страхом висках, злая акустическая галлюцинация, порожденная измотанным мозгом? Он тряхнул головой, пытаясь стряхнуть оцепенение, но мир не прояснился, лишь поплыл, закружился в вальсе тошноты. — Семьдесят... — донеслось сквозь свинцовую муть. Олаф, бледный как полотно, смотрел на глубиномер расширенными зрачками, его пальцы бессильно лежали на штурвале. Анна, не отпуская ледяной руки сестры, ощущала, как её собственное тело становится ватным, чужим, а в глазах пляшут чёрные, зловещие пятна, похожие на стайки летящих на смерть бабочек. Они держались на одной лишь воле, на голом, животном инстинкте, вбитом в подкорку днями плена и часами адского страха.       Лодка продолжала, казавшийся бесконечным подъём, рассекая носом тяжёлую гладь до тех пор пока не прозвучал доклад: — Перископная... — выдохнул Свен, и это слово прозвучало как приговор и как надежда одновременно. — Рули на ноль! — Кристофф, двигаясь как автомат, рванул рукоятки. С шипящим звуком, похожим на предсмертный хрип, из пола центрального поста поднялся стальной столб зенитного перископа. Капитан прильнул к окулярам, его пальцы с силой сжали рукояти. Мир, предстающий перед ним, был узкой, искаженной линзой полоской бытия — тёмно-серый, свинцовый, затянутый пеленой шторма и солёных брызг, хлещущих по стеклу. И в этот самый миг Венц, будто получив удар током, выпрямился. — Акустика! — его голос сорвался на визгливую, испуганную ноту, которой не было слышно даже в самые страшные минуты бомбежки. — С эсминца! Активно сканируют! Запустили винты! Они что-то услышали!       Сердце Кристоффа не упало — оно просто перестало биться, провалившись в ледяную, беззвездную бездну отчаяния. Он видел это в окуляр — далекий, изящный и смертоносный силуэт эсминца, который вдруг медленно оживал, прервав свой мертвый дрейф. Иллюзия рухнула. Их жертва, их гнусный спектакль с телом и обломками, оказалась напрасной. Англичане раскусили их. Он оторвался от перископа, сдвинув белую, пропитанную потом фуражку на затылок, открывая мокрые, тёмно-золотистого оттенка волосы. Его лицо, покрытое щетиной, испещрённое морщинами усталости и ответственности, было маской изможденного, почти стоического спокойствия, но за этой маской скрывалась пустота — чёрная, бездонная пустота полного и окончательного поражения. — Хорош был план, — тихо, без интонации, произнес он, обращаясь к призракам, застывшим в полумраке. — Но нас раскусили.       Этих слов было достаточно. Никто не застонал, не вскрикнул. Молчание, воцарившееся в отсеке, было страшнее любого вопля, громче любого взрыва. Это была тишина капитуляции духа. Олаф медленно, с трудом, как старик, закрыл лицо руками. Анна прижала к себе вздрагивающую, как в лихорадке, Эльзу, чувствуя, как последние, крошечные капли сил покидают ее тело, уступая место апатии небытия. Они сделали все, что могли. Выложились до конца. И этого оказалось недостаточно. И тогда мир взорвался.       Но не так, как прежде. Не оглушительной серией разрывов, выворачивающих внутренности. Один-единственный, далёкий, сокрушительный УДАР, прошедший сквозь толщу воды и стали, снова заставил содрогнуться всю лодку. Но это была не та, знакомая конвульсия агонии, а нечто иное — один-единственный далёкий, мощный, глухой разрыв, донёсшимся сквозь толщу воды. Кристофф, повинуясь инстинкту, снова рванулся к перископу. То, что он увидел, на мгновение показалось галлюцинацией, порождением умирающего, кислородно-голодающего сознания. Там, где секунду назад был стройный силуэт эсминца, вздыбился гигантский огненный столб, рвущийся в серое небо. Корпус корабля, казавшийся таким несокрушимым, словно игрушечный, переломился пополам с чудовищной, не поддающейся осмыслению легкостью, извергая из своих внутренностей снопы ослепительных искр, клубы чёрного, мазутного дыма и мириады мелких обломков. Грохот, донесшийся с запозданием, был похож на сдавленный, предсмертный хрип, на хруст ломающихся костей целого мира. И прежде чем его сознание, заторможенное и отупевшее, смогло осмыслить это апокалиптическое зрелище, его корпус довернул перископ, подмечая другое движение. В паре километров от тонущего, пожираемого огнем и водой эсминца, из свинцовых волн, смывая с себя солёные потоки, как левиафан, пробуждающийся ото сна, медленно и неумолимо поднималась рубка подводной лодки. На её боку, чуть ниже ограждения мостика, яркой, вызывающей краской была нарисована, знакомая каждому подводнику "Кригсмарине", эмблема — зловещая «Ведьма на метле».       На мгновение в центральном посту воцарилась молчаливая эйфория. Спасение! Собратья! Но она умерла, не успев родиться. Раздавленная в зародыше тем леденящим, первобытным ужасом, что не отступил, а лишь сменил свою природу, сковав Кристоффа новыми, еще более прочными цепями. Он медленно, очень медленно отстранился от перископа. Его сердце, замершее было, теперь бешено заколотилось в груди, выбивая дробь панического прозрения. — Немцы, — его голос был чуть слышным шепотом, но он прозвучал громче любого взрыва. — U-46, лодка Эндрасса. А их 232-я была изгоем. Захваченная, перешедшая на сторону врага, «уничтоженная» в этом квадрате. В лучшем случае для командования — пропавшая без вести со всем экипажем. А для "ОКР" любая неясность была угрозой. Кристофф не сомневался, что стоит только им высунуть нос из-под воды, Эндрасс не станет разбираться и в миг развернёт своё 88-ое прямо на них. Капитан посмотрел на своих людей, на их лица, застывшие в немом вопросе. — Тишина! — прошептал он, и в его голосе была сталь, заставившая вздрогнуть даже Свена. — Все на местах! Ни звука!       Они замерли, прислушиваясь. Сверху, сквозь толщу корпуса, доносились отдалённые, приглушенные звуки — скрежет тонущего металла, разрыв боекомплекта, и возможно, совсем призрачные, обречённые крики. А потом — тишина. Тишина и щелчки гидролокатора. Новая лодка осторожно "принюхивалась" вокруг себя, изучая район. Искала ли она их? Или просто проверяла, не осталось ли в воде других, невидимых угроз? Пока что их спасители и потенциальные палачи были сбиты с толку. Масляное пятно, плавающий хлам, обрывки формы... Все свидетельства, все улики их гротескного спектакля говорили о том, что здесь уже кто-то погиб. Они были призраками, затерявшимися среди новой, только что рожденной груды обломков. И их жизнь теперь зависела от того, поверят ли их "товарищи" в эту мистификацию, или U-46 навсегда положит этому бесславному походу конец.