Пока не кончится зима

- Что это вообще такое? - прижимая к себе выданное ему пиво и старательно игнорируя слезящиеся от дыма глаза, Андрей протопал прямо за Лёхой в маленькое подобие гостиной. Здесь гарью пахло не так сильно, но всё равно казалось, что она заполнила весь дом. Ни Мишу, ни Лёшу это никак не парило, поэтому Андрей просто принимал всё как данное — кто он такой, чтобы возникать из-за неудобств, да к тому же запах стоял всё равно аппетитный. - Гренки, - непринуждённо ответил Лёха и поставил на столик у дивана две большие тарелки — с щедро нарубленными Мишкой бутерами и с явно пережжёнными в растительном масле квадратиками чёрного хлеба. Андрей, конечно, тоже жарил когда-то хлеб, но правда на костре и без всякого масла и соли, поэтому эти странные «гренки» его уже заинтриговали. Он аккуратно сгрузил бутылки рядом, с ногами забрался на жестковатый от старости диван и уставился на Мишку, стирающего пыль с шикарных, по андрюхиным меркам, телевизора и видеомагнитофона. Андрей в принципе наличие техники в доме считал роскошью, такое у него представление сложилось, ведь он лично не то чтобы имел возможность насладиться благами цивилизации. В борделе, ясное дело, телевизора не было, в детдоме был, и не один, но воспитатели детей не подпускали, только любимчиков, а Андрей в эти самые любимчики как-то ни разу и не попал. - Батя сюда всё увёз, когда мы с Лёхой драться начали, - словно учуяв в воздухе андреево любопытство, произнёс Миша и принялся проверять провода и подключать всё, - Спорить, что посмотреть. Отца это бесило дико, он наши крики не переваривал. - Ага, - глухо фыркнул Лёша — он с головой нырнул в нижние ящики серванта, перебирая стопку видеокассет, - Каждый раз ремнём заканчивалось, при чём обоим, а я-то всего лишь мультики любил. Но Миха у нас всегда хотел что-нибудь другое. - Да ты первый же визжал, - возмутился Миша, на что Андрей рефлекторно поджал ноги — он улавливал даже самые незначительные вспышки мишкиного костерка и каждый раз волновался, вдруг альфа по-настоящему закипает, - Никогда не уступал! - Как и ты! - Лёша хлопнул створками шкафа, пнул брата по ноге, докуда достал, и, ловко увернувшись от мишиного ответного пинка, поднялся, изучил добытое и заявил: - Поэтому щас будем смотреть мультики. Мультики же? Да, Андрюх? Тушуясь под выжидающим взглядом — ещё и из-за того, что он как раз закинул в рот первую в своей жизни гренку — Андрей вытаращился и, делая вид, что он вовсе и не жуёт ничего, согласно кивнул. Гренка таяла во рту чем-то жутко масляным и солёным, Лёша, ещё пару раз ткнувший Мишу в бока, и Миша, с этого только посмеявшийся и пообещавший отомстить, колдовали над видаком, а Андрей, пытаясь не подавиться, скорее жевал и думал о том, как же Лёше повезло быть таким. Андрей Мишу не боялся, но всё равно не смог бы, наверное, так. Миша же альфа, Миша точно сильнее, зачем вообще его драконить? А с другой стороны, они же всю жизнь вместе, это у них, должно быть, игры такие, Миша же не злится… Миша очень добрый, Миша бы с Андреем тоже так не смог бы, в этом Андрей не сомневался. Специально ткнуть побольнее под рёбра, зная, что там ещё долго ныть будет, специально съязвить, припомнить закостенелую обиду — Миша с ним так не сделает, и Андрею с этой мысли в тот же миг на тысячу процентов спокойнее стало. Послевкусие осталось приятное, поэтому позже, когда все уселись на диван, взяли по бутылочке светлого и уставились на мелькающие под забавное звуковое сопровождение картинки, Андрей хрустел этими гренками почти без остановки. Он снова впадал в странное, дезориентирующее состояние, словно он не должен быть здесь, словно он оказался во сне, просто слишком хорошем, но мишина рука, накрывшая плечи, Андрея заземляла и придавала уверенности. Всё так, всё правильно, он может жаться к своему альфе и чувствовать его тепло, может сидеть тут, как совершенно нормальный человек, есть, пить, сколько влезет, посмеиваться вместе со всеми над глуповатым котом и обыгрывающей его мышкой и наслаждаться. Андрей всего на миллисекунды смыкал веки — когда делал глоток, когда вдыхал чуть больше мишиной хвои, когда мишина ладонь вдруг скользила по его плечу, поглаживая и сжимая, когда пребывание здесь и сейчас казалось до того сказочным, что нужно было перевести дух — и впитывал в себя этот момент, как только мог. Было интересно, но общая усталость, лёгкий градус алкоголя в крови и мишина умиротворяющая аура сделали своё дело. Андрей вынырнул из дрёмы, когда вокруг уже было тихо и темно, и он один, устроившись на боку, вытянулся во весь диван. Мишка, похоже, не высидел с ним так долго и рядом не поместился, и будить, наверное, пожалел, поэтому подложил подушку и укутал пледом прямо здесь. Для Андрея это было даже удивительно — уснуть так крепко. И как всегда не до утра. Постепенно привыкшие к сумраку глаза разобрали открытую дверь в их с Мишей спальню и руку, свесившуюся с кровати, и первым порывом было перебраться поскорее туда, сгрести Мишку в свои объятия и, прилипнув щекой к его спине, снова отключиться, но Андрей решил сначала сгонять в уборную. Потом у него защипало глаза от света, и он умылся, потом ему захотелось покурить, потом глотнуть водички, а потом даже как будто бы и живот заурчал, и Андрей сунулся в холодильник в поисках остатков колбасы, может, и наткнулся там на парочку бутылок пива. Он почему-то так и застыл, нагнувшись и вцепившись в дверцу, и ещё долго почти бездумно смотрел перед собой. С одной стороны, ничего страшного не случится, если он возьмёт себе ещё пивка, вряд ли ему за это предъявят, Миша же сам твердит, чтобы Андрей брал всё, что ему нужно, и разрешения не спрашивал, а с другой… с другой стороны незамеченным же это не останется. И Миша, и Лёша будут знать, что Андрей прибухивает один втихую, хотя обещал, что не будет так больше. Но ведь пиво это же так, пустяк, это же не литр водки, и они сами ему предложили… В конце концов он закрыл дверцу, тут же испугавшись, что сделал это слишком громко, и застыл, вслушиваясь в абсолютную тишину. Никто его не спалил. Ничего ему за это не будет. Он повертел в руках бутылку, разглядывая аляпистую этикетку, начал было уже раздражаться и с собственной нерешительности, и со страха, что нужно будет отчитываться, и с того факта, что ему так сильно приспичило влить в себя это пойло, что он не может просто пойти спать. Всё тормозилось ещё шуршанием по шкафчикам — где-то здесь он видел открывашку, а без неё греметь было нежелательно — и пока Андрей возился, ему на глаза попалась им же ранее припрятанная тетрадочка. И карандаш, и ластик, и время, и свобода, и одиночество — всё было, всё совпало, на этой кухоньке, напоминающей закуток за печкой, отжившей уже своё. Он опустился на табуретку, повертел ещё немного в руках тоненькую тетрадь, погладил чистые листы, обвёл карандашом пару клеточек на полях, заштриховал. Поначалу его сковывало чувство, что это всё так глупо, глупо сидеть тут посреди ночи и не понимать, что же тебе нужно, а потом первый набросок сам полетел на страницу, и все мысли будто выветрились из головы. Длинные когтистые руки с язвами на облезающей коже, отрубленные бошки и оторванные всевозможные конечности, истыканные всеми подходящими и не очень предметами жирные, безобразные тела, лица, искривлённые от ужаса и боли и глаза, истекающие кровью — фантазия выдавала вообще всё, что накопила за прошедший, всю душу ему истерзавший, год, и Андрей никак её не останавливал. Сколько раз ему снилось всё это, заставляя вскакивать от собственного крика, сколько раз он и сам за плотно сомкнутыми веками представлял, как расчленяет очередного ублюдка, как какой-нибудь монстр пожирает их всех, одного за другим, всю их прогнившую квартирку, все их омерзительные «дружественные» встречи в саунах. Андрей так погрузился в процесс, остервенело терзая сероватую бумагу, что в своих грёзах уже и сам был тем палачом, измельчающим всех в крошку, в пыль, в ничто. Эта лихорадка напоминала те времена, когда он точно так же убегал в свой мир, вымышленный, но так мощно обросший деталями и укрепившийся верой, что в своей ценности не уступающий реальному, а даже наоборот. Сейчас Андрей был не там — нести эту грязь туда он никак не хотел — но границы между явью и выдумкой стирались, позволяя ему упиваться силой, властью и кровью до последней капли, до тех пор, пока он не выдохся, роняя голову на стол и припечатываясь мокрой щекой к исполосованному графитом развороту тетрадки. Он даже постанывал от изнеможения, но как будто бы и от удовольствия тоже — ему было и горько, и приятно одновременно. - Дюш, - над головой откуда-то из вакуума прожужжал родной голос и такая же родная, добрая ладонь забралась в его волосы на затылке, и Андрей с трудом пошевелился, понимая, что от скрюченной над кухонным столом позы у него и шея затекла, и одна нога онеметь успела, и слюней из приоткрытого рта натекло прилично. Он продрал опухшие веки, приподнимаясь, утираясь и вглядываясь в такого же всклоченного Мишку, а потом вдруг опомнился и как можно быстрее сгрёб тетрадь, укрывая её содержимое от мишиных глаз. Вроде бы у него от Миши секретов не было, но этим делиться он был не готов, просто не хотелось. А ещё безумно не хотелось, чтобы Миша переживал из-за него больше прежнего, а ведь он будет, дай только повод. - Вставать пора? - Андрей промямлил первое, что пришло на ум при виде солнышка, пробивающегося сквозь шторы, и Миша помотал головой, всё ещё перебирая андреевы волосы, словно усыпляя обратно. - Рисовал? Покажешь? Руки сами прижали тетрадь к животу, сминая, зато заслоняя надёжнее от посягательств, и во всём Андрее, наверное, тоже легко читалась мольба не лезть дальше, потому что Мишка не полез. Он вздохнул еле слышно, потом осмотрелся вокруг, сонно моргая и точно замечая ту самую бутылку пива, про которую Андрей забыл напрочь. Как и ожидалось, альфа промолчал, окидывая Андрея взглядом — нежным и мягким, обнимая будто — и Андрей под таким напором сдался и уткнулся лбом в мишин бок, почти слетая с табуретки. - Ну правда, Миш, пожалуйста, не смотри, - он заскулил, но на самом деле не чувствовал никакой опасности — запах Мишки, тёплого, только из постели вылезшего, проворачивал с ним все эти альфачьи усмирительные фокусы, - Только не это, я не хочу, не проси меня! - Да не буду я, - проворчал Миша, а потом, спустя ещё несколько вздохов, добавил: - Спать пойдём? Мне носа твоего холодного не хватает. Это было спорно, Мише ли не хватало андреева носа или, как Андрей считал, совсем наоборот — это ему нужно было куда-нибудь к Мише пристыковаться, чтобы как следует покемарить. Но разбираться с этой загадкой он уже не стал, очень уж хотелось перейти непосредственно к практике, особенно когда Миша обернул его всего одеялом и самим собой. С улицы отчётливо слышался петушиный будильник, от небольшого ветра ветки садового дерева хлестали по оконным рамам, Мишка сопел и всхрапывал прямо на ухо, и это всё было такой незнакомой Андрею смесью, что превратилось в колыбельную. Здесь было так по-новому, так хорошо, что тревоги растворялись в никуда сами собой. Миша был прав, Андрей влюбился в это место, хоть он пока и увидел самую малость. Он и потом даже не заметил, как пролетели первые несколько дней — он всё ещё очень много спал, будто его организм пытался восполнить всё, чего ему так долго не доставало, круглые сутки что-то ел, и временами ему было даже совестно, но Миша как угадывал, когда нужно подсунуть его омеге ещё одну пачку печенья. Можно сказать, он вообще ничем не занимался, только лежал в одном месте, потом сидел в другом, смотрел по кругу «Том и Джерри», потом переключился и на другие кассеты, что у Лёши были заботливо рассортированы по жанрам. Больше всего Андрея цепляли почему-то именно мультфильмы или приключения про охотников за сокровищами, и за это тоже было слегка стыдно — он же уже взрослый — но ему так хотелось наверстать упущенное, а ещё просто нравилось очень. Он даже придумал, как будет это оправдывать, если над ним посмеются, но это не понадобилось, потому что и Миша, и Лёша очень часто сами охотно присоединялись к просмотру, обсуждая свои любимые моменты. Андрей ещё решил, что тоже обязательно выберет себе любимые моменты попозже, а то их было столько, что не пересчитать. А ещё решил, что серьёзные взрослые фильмы тоже посмотрит, и ужастики тоже, только с Мишей вместе. Пока что им с Мишей и так было чем заняться. Поднимались они все поздно, завтракали лениво, Лёша ещё травил байки про местных ребят о том, чем отбитым они тут в детстве занимались. Почти на следующий же день после приезда Мишу высмотрела в огороде их соседка, пока Андрей там с ним свежим воздухом дышал в обнимку, и очень радостно попросила помочь её мужу поднять крышу у завалившегося за зиму сарая. Соседка тётя Валя была в годах, поэтому отказывать ей было бы совсем невежливо и, как Миша объяснил, она была ещё и человеком приятным и всех детей булками с вареньем угощала. Андрей тогда подумал, что за булку с вареньем он бы тоже помог насчёт сарая, но так ничего и не сказал и потом сам с себя посмеялся. А вот вкусняшку с вареньем всё равно получил — тётя Валя для них целую кастрюлю блинов напекла! Аромат царил изумительный. Блинчики были ещё горячими, когда Миха их домой притащил, и клубничное варенье красиво растекалось от температуры. Андрею ещё стрёмно было, вдруг он отреагирует слишком бурно — он не мог даже отчётливо вспомнить, ел ли хоть раз в своей жизни блины — но Миша с Лёшей сами жмурились и мычали от восторга, так что Андрей со своим голодом и облизыванием пальцев в их компанию очень даже вписался. Этот домик в деревне ощущался настоящим райским уголком, убежищем в параллельной вселенной. Андрей здесь расслабился настолько, что перестал считать дни, проведённые с Мишей, и прижился так хорошо, что даже выбирался вместе с Лёхой в магазин. Местные их так пристально осматривали, что поначалу было неловко расспрашивать, чем одна шоколадка отличается от другой, но потом Андрей и на это забил — ну смотрят и смотрят. Может быть, у него просто причёска была причудливая, ведь волосы уже отросли до мочек ушей, но ещё никак не желали завязываться, да и макушка с тёмными корнями выглядела так себе на фоне линялого жёлтого. Это всё были мелочи, о которых и задумываться лень было, хотя когда Андрей ловил на себе мишины взгляды, ему почему-то было важно казаться красивым. Андрей стал выглядеть намного лучше, у него и круги под глазами исчезли, и щёки порозовели, но всё равно невозможно было не запариться временами, а привлекает ли он Мишу всё ещё? Они были такими осторожными друг с другом, что ещё ни разу не целовались, и первое время омега и не вспоминал об этом, а сейчас, спустя неделю, обратил внимание. Наверное, это случилось потому, что он сам загорелся почувствовать мишины губы, пухлые такие, яркие, ласковые, хоть и покусанные, на своих губах. Это был один из самых крутых вечеров, когда Мишка обнимал гитару, перебирал струны и, ничего и никого не стесняясь, пел всё, что душе угодно. И ещё всё, о чём Андрей его просил, иногда и по несколько раз одну и ту же песню, как заевшая пластинка, потому что это что-то андреево любимое. Как обычно в такие минуты Андрей сидел чуть поодаль, на другом конце дивана, где вид на Мишу открывался идеальный, и то любовался альфой по-тихому, обнимая свои коленки, то принимался рисовать… тоже Мишу, рука сама так и вела эти линии густых бровей и трогательной складочки между ними, когда Миша слегка морщился из-за того, как сам расчувствовался. В этот раз что-то шло по-другому — Миша много бренчал чего-то бессвязного и мурлыкал себе под нос непонятное, пока Андрей не подпрыгивал первым, упрашивая сыграть что-нибудь «нормальное». Он, конечно, готов был вообще любые звуки, Мишей издаваемые, часами напролёт слушать, но брал от жизни всё, пока давали, и очень удивился, когда давать перестали. - Погоди, Дюш - проронил Мишка, задумчиво зависнув над грифом и прислушиваясь к тишине, словно музыка играла где-то внутри его черепной коробки, - У меня тут… что-то есть, кажется. Андрей умолк, наблюдая за Мишей во все глаза. Он не сразу догадался, что происходит, но потом догнал всё-таки, что вот прямо сейчас, прямо перед ним Миша музыку пишет, сам, вот так просто, берёт откуда-то из своих мысленных архивов и преобразует в звуки. Что это, если не волшебство? У Андрея даже в груди всё замерло, какое это было мгновение, и какой это был Мишка. Таких больше в целом мире не найти, это Андрей и раньше знал, и тем не менее он ощутил, как его обволокло облако крупных, гудящих мурашек — это было восхищение, ни с чем не сравнимое, и искреннее, головокружительное обожание. Миша его альфа, и он лучше всех, и он с Андреем, только с Андреем, и так бережёт его, так прижимает, пусть чаще всего сквозь сон, но всё равно крепко и сладко. Андрей от осознания этих очевидных вещей на секунду занервничал, потому что на него накатывали чувства, как в течку, а с ним такого без этого особого периода ещё не бывало, и он бы провалился тогда сквозь землю, если бы вот так взял и намок тут при всех. Лёша ещё выполз из своей комнаты именно на это треньканье и, плюхнувшись прямо на ковёр на полу, выдал заинтересованное: - Ты вроде это уже играл? - Да да, - протянул Миша, отвлекаясь, - Меня же Даня давно просит написать что-нибудь, ну… на продажу, вот я и вымучиваю. Но это пиздец! - Почему пиздец? Вроде неплохо, - Лёша пожал плечами и уселся поудобнее, а Миша замахал руками, чуть не выронив гитару: - Да бред полнейший эта попсятина, у меня как будто всё нутро сопротивляется, понимаешь? Я как будто мараюсь обо что-то! Надо чтобы просто, плоско, но красиво, а то кто купит? Только о какой красоте может идти речь, если это тупо… - Миш, Миш, - пока Андрей в который раз залипал на мишкину совершенно безобидную вспыльчивость, Лёша уже подполз ближе и шлёпнул брата по ноге, приговаривая: - Тебе ли не похер? Просто заработаешь бабки, ну? Никто даже не узнает, кто это написал, ты Дане скажи ещё, чтобы не трепался… - Ещё бы он трепался, - буркнул Миша, насупившись совсем по-детски — было понятно, что ему этим всем заниматься совсем не хочется, и Андрей был бы рад сказать ему, что и не нужно, но он, как и все в этой комнате, признавал, что это был самый лёгкий способ не засесть обратно в финансовой заднице, поэтому промолчал. Миша как-то рассказывал уже Андрею про то, как он обожает рок, а ещё лучше панк, и в те дни, когда они проводили течку вместе, Миша включал много-много всего и на кассетах, и на пластинках… у Андрея в голове не особо отложилось, правда. Он сидел у спинки, притихший, но в уме у него всё бурлило и кипело, ведь он всем собой рвался помочь своему альфе. - Так что он там просил сделать? - Лёша не отступал, не давая Мише совсем скукситься. - Да чё там… да что угодно, сюси-муси, муси-пуси, - коротко хмыкнув — да они все это одновременно сделали — Миша улыбнулся себе под нос, а у Андрея вот именно в этот момент головоломка решилась, и продолжение само как-то изо рта вырвалось: - Я горю, я вся во вкусе… Две пары чёрных вытаращенных глаз устремились прямо на него, и Андрей сначала по привычке поджал губы, но даже не успел как-то там напрячься или струсить, потому что в следующий миг хохот в доме стоял такой, что старенькие окна трещали. Мишка тут же сгрёб Андрея в охапку и взлохматил андреевы волосы, как он очень любит делать, а Лёшка зацепился за эту идею и, хоть всё ещё откашливался, воскликнул: - Вот! Вот, видишь! Давай, Мих, выкладывай, что у тебя уже есть. Что-нибудь нарубим! * * * Скажи Мише кто-нибудь подобное раньше, он бы ни за что не поверил. Более того, ещё бы и очень далеко нахуй послал, и припоминал бы потом при каждой встрече. А теперь вот он сочинял самую ужасную песню в его жизни, и это было так весело, что ему даже не было жаль. Один он не справился бы, это он уже уяснил, но и с Лёшей тоже не вышло бы так идеально. Всё дело было в Андрее. Они работали над песней несколько дней, и Андрей наконец раскрылся им обоим, и Мише оставалось только очаровываться этим омегой заново, его сияющей живой улыбкой, его заливистым смехом, его энтузиазмом поучаствовать и показать сюжет прямо на себе. Миша бы сказал, что Андрей разыгрался, но он бы ни в коем случае не стал это останавливать, да и сам угорал не меньше, особенно когда Лёха выудил из недр шкафов неопознанные шёлковые платья в цветочек, и они как-то коллективным разумом решили нарядиться — непременно все вместе, без исключений — чтобы чётче прочувствовать роль главной героини их будущей песни. Всё это было вычурно и нелепо, смешно, конечно же, но вот на Андрея в чём-то нарядном посмотреть всё равно почему-то понравилось. Даже если он повязывал розовый шарфик на голову и томно «курил» карандаш вместо мундштука, Миша иногда слегка терялся, потому что Андрей был таким красивым, вообще во всём, хоть в мешке из-под картошки, а сейчас, когда он поправил здоровье, тем более. В итоге Мише приходилось хихикать вместе со всеми, не осознавая даже из-за чего — он отставал от разговора, ведь в его сердце ликующе дубасило о грудную клетку и его мозг будто разжижался при виде любимых голубых глаз. На самом деле становилось всё труднее держать себя в руках, и Миша побаивался, что как-нибудь перегнёт палку с прикосновениями, и Андрея это заденет. Альфе внутри него так не терпелось стиснуть Андрея покрепче, заграбастать, как добычу, утащить в своё логово, несмотря на то, что никакого логова у Миши и в помине не было — подсознание кричало ему, что надо тогда найти, вырыть, построить, сделать хоть что-нибудь для своего Андрюши. Его звериная часть мечтала трогать, гладить эту светлую нежную кожу и облизывать эти красные губы, обнимать и обнюхивать, и всем собой удовлетворённо помечать. Пока что до удовлетворения Мише было как пешком до луны, потому что он этой всей роскоши себе позволить никак не мог. Между ними теперь всё было хорошо, они гуляли, держась за ручку, они везде садились коленка к коленке и обязательно спали вместе, тесно прижавшись друг к другу, и Андрей и сам к Мише притирался, и Мишей дышал, но это было другое, это было… уютно и безопасно. И Миша знал, что эту безопасность он должен беречь. Единственное, что всё ещё выходило из-под контроля — это андреевы ночные кошмары, хоть их и стало меньше, и андреевы ночные одинокие посиделки на кухне, после которых из улик только стружка от карандаша оставалась повсюду валяться. Миша как в первый раз краем глаза засёк, что там такого Андрей рисует, так больше эту тетрадь ни разу и не видел, потому что прятал её Андрей как-то очень хитро. Любопытно было до жути, там же как раз всякая жуть и имелась, а Миша такое тоже ценит, и он был бы счастлив, если бы Андрей мог с ним всем-всем делиться. Но пока вот никак Андрей не поддавался на уговоры, а Миша не очень-то и наседал, а то мало ли какая будет реакция. Так хорошо, так мирно стало, когда Андрей перестал обороняться по любому поводу и без, что Миша не гнал события. Иногда его омега целый день мог провести под одеялом у телевизора, по-быстрому шмыгая в туалет и возвращаясь обратно, ни с кем не затевая беседы, ничем больше не интересуясь, но Мише хотелось позволять Андрею вообще всё. Пусть он просто поживёт без забот, без топота и визга вокруг, без мыслей в голове, пусть просто отдохнёт, а Миша принесёт ему пожевать чего-нибудь и сделает чай, Мише это только в радость было — у него Андрей дома, что ещё нужно? Лёха, само собой, изредка бухтел Мише про крошки на диване и на ковре, про лужу в ванной, которую Андрей как-то умудрялся наливать и игнорировать, про то, что Андрей даже не задумывается, что посуду кто-то моет и вещи кто-то стирает, но пока что всё заминалось. Может быть, потому, что Лёха тоже был не против Андрея чуточку побаловать, а может, потому что они сошлись на обещании купить Лёше его собственную гитару, но всё было ровно. Всё было бы даже безоблачно, если бы не одно совершенно неожиданное происшествие, которое стукнуло альфу по лбу тем фактом, что Андрей ничего ещё не отпустил, и что страх всё ещё не отпустил его. Тем вечером они все торчали на кухне, потому что договорились наготовить разом побольше всего. Ну как все, Миша там уже не поместился, поэтому его высадили в прихожую с мешком картошки, кастрюлей и ножом, и он был занят своим делом, а Андрей был с Лёшей — он сам захотел поучиться. Куриные ножки на сковородке скворчали довольно громко, поэтому у плиты не было слышно, как кто-то постучался в дом, и до Лёши с Андреем это дошло, пожалуй, только тогда, когда полдома затряслось от увесистых ударов в дверь. Это Миша был виноват, он тоже был так погружён в свои мысли, что поначалу ничего не замечал, вот людям и пришлось дубасить. Миша и сам всполошился весь, ведь гостей они не ждали, но он-то выглянул в маленькое окошко и увидел на крыльце всего лишь соседку тётю Валю с ребёнком, а вот парни на кухне подробностей ещё не знали. Когда Миша открыл дверь и впустил сходу причитающую тётю Валю, ему и в голову не пришло, что у кого-то это всё может вызвать настоящую панику. - Ой, Мишенька, выручайте, не знаю, что и делать, - заголосила тётя Валя, дребезжащими от волнения руками поправляя обрамляющий её лицо пуховый платок, - Дочь внучку на меня оставила, а мой-то надрался, сволочь такая! Я за него в сады пойду, он же сторож у нас! Ночная смена, а он лежит! Ни жив, ни мёртв, ох, и сама бы его прибила, сил моих больше нет! Вы её посадите куда-нибудь, она мешать не будет, игрушки у неё свои с собой… Пока Миша въезжал в суть просьбы, девчонка, на вид лет шести, уже всучила ему свой рюкзачок и принялась стаскивать с себя шапку и туго повязанный шарф, а потом, глядя куда-то за Мишу, крайне серьёзно спросила: - Ты что, плачешь? Миша обернулся и почувствовал резкий укол в подреберье, потому что Андрей был бледный, как кухонное полотенце на его плече, и глаза, и нос его были красными, как дурацкие розочки на занавеске, отделяющей кухню от прихожей. Лёша вышел на шум, а Андрей только высунулся наполовину, но альфа считал с него всё — совсем недавняя истерика, всё ещё бьющий по рецепторам горьковатый испуг, настороженность, непонимание, растерянность… - Нет, - Андрей нахмурился, и Лёша попытался его приобнять, но безуспешно. - Не ври, ты плачешь, - настойчиво повторила девчонка, пока тётя Валя вытряхивала её из пальто, - Бабушка, мы его напугали. - Да ничего я не плачу! Да что вы все… - разнервничавшись ещё сильнее, Андрей схватил мишину «дворовую» куртку и прямо как был в домашних тапках выбежал через боковую дверь в сад. Тут Миша реально забеспокоился и, спихнув тётю Валю и мелочь на Лёшу, впрыгнул в первые попавшиеся галоши и бросился догонять, забыв по пути щёлкнуть хоть одним выключателем — ночь уже надвигалась, поглощая пространство, и в огороде за домом видно было ровным счётом нихрена. Миша-то тут все тропинки и так знал, все закуточки, а вот Андрей обычно с сигаретами далеко не отходил, так что было тревожно. - Андрюш, - Миша позвал в третий раз, торопливо обходя дом, и только в этот раз он заметил шевеление у поленницы, и только в этот раз Андрей всё-таки крикнул ему в ответ «Здесь я». - Да я покурить просто вышел, - пробубнил Андрей, всё же двигаясь в сторону, чтобы Миша тоже мог уместить свою пятую точку на небольшом бревне вместо лавочки, и здесь, вблизи, ещё и благодаря тлеющему огоньку можно было разглядеть хоть что-то. Андрей смачно затянулся в последний раз, потом рвано выдохнул, хлюпая носом, и Миша, ничего не спрашивая, поймал его дрожащие ладони в свои, сразу же принимаясь растирать ледяную кожу. Миша уже понял, что случилось, уже сложил эти дважды два из внезапно врывающихся в их дом незнакомцев и состоянием его омеги, и не решался начать разговор и не знал, а нужно ли его вообще начинать. Им обоим всё, грубо говоря, ясно, вот только самой этой ясности не было достаточно, чтобы пережить и забыть. Миша вдыхал, думая, что сейчас что-нибудь скажет, но, не находя слов, выдыхал на андреевы пальцы, согревая хоть капельку. - Я подумал, - гулко сглотнув и уставившись в одну точку — как в точку опоры — перед собой, Андрей не выдержал раньше, - Что это снова… - Они, - закончил за него Миша, потому что омеге и так было сложно придавать мыслям форму. Мише казалось, что он слышит даже стук андреева сердца, а может, он всего лишь чувствовал пульсацию на кончиках пальцев, но страх, сковывающий всё его существо страх всё ещё мучил Андрея, и он боролся, но всё ещё проигрывал. - Этого больше никогда не случится, - как можно твёрже проговорил Миша, вкладывая в свой голос всю веру, которая у него только имелась, - Никогда. - А если да? А если это была шутка? Я постоянно, я каждый день об этом думаю, Миш, мне каждый день кажется, что он последний, я так… - Андрей задохнулся на полуслове, и Миша потянул его на себя, - Боюсь. Тяжёлая голова наконец упала на мишино плечо, и через слои шуршащих курток Андрей прижался к мишиному боку, безмолвно зарываясь носом под воротник мишиного свитера. Руки как всегда с готовностью заключили омегу в крепкое кольцо, и остановить порыв нежности у Миши уже никак бы не получилось, поэтому он мягко зацеловывал торчащее ушко и украдкой дышал разворачивающимся в воздухе клевером — Андрей постепенно успокаивался и оттаивал. И каким бы всё не выглядело очевидным, теперь Миша был уверен, что Андрею требуется больше разговоров, больше обещаний, больше напоминаний о том, что ему ничего не грозит. - Тебя больше никто никогда не тронет, слышишь? - прошептал Миша, медленно поглаживая андрееву спину, - Ты свободен, и у тебя твой паспорт, и ты со мной, тебя больше никто не заберёт. И нас никто бы здесь не нашёл, да и не ищет никто, сколько времени уже прошло, да? - А потом? Мы же вернёмся? Они знают адрес… - Только Реник знал, - невольно поморщившись, произнёс Миша — это был первый раз за всё время, когда между ними прозвучало это имя, и, честно, альфе бы хотелось и дальше его не упоминать. - А если он? А если он жив? - Андрей съёжился, каменея, а Миша еле терпел, чтобы не прописать себе самому леща — ну почему, почему так выходит, что эта сука одним своим наличием во вселенной до сих пор отравляет андрюшино существование, а Миша об этом не догадывался? Миша считал, что всё, всё разрулили уже, а оно вон как… - Вряд ли, ты же знаешь, какие у них разборки… Но я узнаю, ладно? Я его сам завалю, если этого ещё никто не сделал. - Не вздумай, - Андрей ещё сильнее втиснулся в Мишу и обвил руками мишину шею, словно поймал и никуда не отпустит, - Пожалуйста, Мишка, не лезь больше, я очень тебя прошу! Альфу это, естественно, немного задело — ну как же не лезть, если месть не завершена, и как же не лезть, если жизненно необходимо и себе самому, и своему омеге доказать, что он способен на всё — но андреевы подмёрзшие руки и весь Андрей, в целости и сохранности в мишиных объятиях, усмирял мишин пыл. Да, рваться в бой точно не разумно, но должно же быть хоть что-то, что убережёт Андрея от жизни в беспрерывном страхе. - Давай тогда квартиру снимем? - не унимался Миша, - Подальше, вообще на другом конце города. Или, хочешь, в другой город переедем? Какая нам разница? - А деньги откуда возьмём? - Так мы вон, песню с тобой уже написали, Даня только рад толкать! Правда такую хрень я больше делать не буду, ну их нахуй… Мы нормальное с тобой сочиним, мы вообще… Мы, знаешь, своё придумать можем, новое, свою группу, а? - Ты серьёзно? - Абсолютно, а что? Когда ты мне свои стихи читал, я по потолку хотел ходить, вот это тема! Если ты ещё что-нибудь такое сделаешь… покажешь… Андрей, казалось, так растрогался, что лишь водил вновь намокшим носом по мишиной коже, ни в какую не вылезая из своего укрытия, но это пока — Миша намеревался выковырять Андрея из его раковины несмотря ни на что, день за днём, год за годом, а он это сделает, и Андрей будет и в самом деле свободным на всю тысячу процентов. В доме неподалёку погас свет, и посреди полной темноты Миша вдруг заметил, какое над ними раскинулось звёздное небо. Крохотных огоньков было столько, сколько в городе никогда не разглядишь, и Миша пихнул Андрея легонько, призывая разлепиться: - Дюш, Дюш, смотри, красиво как. Сначала нехотя, но потом устроившись поудобнее — всё ещё с Мишей плечом к плечу — Андрей тоже запрокинул голову наверх и уставился завороженно, а Миша уже уставился на самого Андрея, ну, точнее на очертания его чуть вздёрнутого носа, подбородка и приоткрытого рта. Альфу снова потопило это щемящее чувство любви — да, это точно была та самая любовь, которая пронизывает всего насквозь и навсегда, перекрашивает кровь в свой цвет и заставляет сердечную мышцу сокращаться по своей указке. Он не устоял и запустил ладонь в андреевы волосы, и с его губ слетело откровенное: - Ты же моё самое драгоценное. Невероятный ты. Я всё сделаю, чтобы ты светился. - А я свечусь по-твоему? - Андрей прищурился, оборачиваясь и расплываясь в улыбке, в этой вот самой обезоруживающей на свете улыбке, и Миша даже на минутку затупил, что это там за вопрос ещё был. - Конечно, - с неизвестно откуда взявшейся хрипотцой выдавил из себя альфа, - Вот прямо сейчас. Улыбка плавно сошла с андреева лица, но загрустить из-за этого Миша не успел — Андрей уже нагнулся к нему ближе, обхватывая ладонями щёки и накрывая губами губы, и у Миши в черепушке даже пронеслась судорожная мысль, что ему теперь никак не вдохнуть и не выдохнуть, ведь так боязно было что-нибудь испортить. Мягкий и безумно вкусный поцелуй кружил альфе сознание, и Миша цеплялся за Андрея всё упорнее и горячее, но Андрей и сам к нему льнул, и сам жадно засасывал мишины губы и подставлялся под мишины ласки. Между ними в одно мгновение стало так жарко, что андреевы пальцы уже не охлаждали, и Миша весь горел — вспыхнул за считанные секунды, стоило им только нырнуть друг в друга и соприкоснуться языками. Они, похоже, действительно очень долго вот так наслаждались друг другом в тишине, нарушаемой только их робкими приглушёнными стонами, до тех пор, пока у дома не хлопнула форточка, и над всем садом не пронеслось лёхино усталое: - Ну вы где там? Мих! Картошку кто чистить будет?