После грозы

Тем временем студенческая жизнь кипела — первокурсники уже влились в неё полноправными участниками. Первая сессия почти сдана, а на носу новый год и каникулы. — Вэл, с тебя пятихатка, — Жека облокотился о парту с заговорщическим видом. — Не забыл, гуляем у Сидора. — А, сейчас, — Валька полез в рюкзак и выудил требуемую купюру. — Держи. — Если вискарь будешь, то с тебя еще сотка, — влез из-за спины Дэн. — Не, я не буду, — Валька вообще не сильно уважал спиртное. Пиво казалось ему горьким, и от него потом бурчало в животе, а от водки, хоть и разбавленной, его однажды прилично развезло, и весь следующий день мутило. — Ну и зря. Лучше вискарь с колой, чем всякую бурду хлебать, — со знанием дела вещал Дэн. — Лучше просто колу, здоровее будешь! — заметил Вадим, пожалуй, самый серьёзный в их группе. — А девчонки тоже скидываются? Или мы, типа, угощаем? — спросил Фазиль, присоединяясь к обсуждению. — Не боись, Фазик, с них еда. Пожрать-то, небось, тоже надо! — Женька убрал деньги в конверт и поставил галочку против Валькиной фамилии. — Так, после консы идём затариваться. Надо человека четыре, чтобы отвезти на хату. — Да фигня вопрос, тележку угоним. Потом обратно прикатим. А то западло будет разбить, — Дэн вечно подбивал на авантюры, которые иногда имели неприятные последствия. Валька хмурился. Его немного раздражала эта суета вокруг предстоящей тусовки. Тем более, что Жека недвусмысленно дал понять — там будет Соня, подруга его Лизы, которая, якобы, в Вальку влюблена до помрачения и возлагает на этот вечер немалые надежды. До сих пор у него с девчонками дальше разговоров не заходило, если не считать того танца на дискаче и невинных перемигиваний с Полиной и Альбиной. Лёха-то вон уже вовсю шпекался с будущей медсестричкой, с которой как-то познакомился в парке. У Жеки с Лизой тоже, похоже, интим был не за горами. Валька же испытывал какой-то первобытный страх при мыслях о таком, казалось бы, вполне естественном процессе. Понятно, ему было любопытно, и тут на помощь приходили видосы, доступ к коим теперь был вполне свободным — благо вайфай для студентов в здании колледжа раздавался без ограничений, да и новый тариф на телефоне предполагал расширенный лимит гигов. Когда-то они с Лёхой ещё дома, в посёлке, тырили телефон его бати и запирались в бане посмотреть, как грудастые тётки стонут и извиваются, пока их во все отверстия долбят огромным елдаком. Само это зрелище вызывало скорее брезгливость, чем возбуждение. А вот у Лёхи в штанах отчётливо проступал бугор, от чего Вальке было как-то особенно стыдно. Единственное, что будило в его теле хоть какие-то вибрации, был минет. Когда он смотрел, как губы плотно обхватывают член, или его ласкает напряжённый язык, в паху тяжелело и хотелось запустить руки под резинку треников. Именно это он и представлял себе, когда мылся в душе или спускал пар под одеялом. Он даже мимоходом спросил у Лёхи, не перепал ли тому оральный секс, но тот только отмахнулся. Устройство же женских половых органов больше повергало Вальку в ступор, чем пробуждало интерес. Он почитал на досуге кое-что о предварительных ласках и женском оргазме и понял, что материя эта куда тоньше, чем то, что показывали в видосах, где девицы начинают стонать уже при виде члена и кончают в тот момент, когда он в них входит. В одной статье вообще говорилось о каких-то ножках клитора, а пресловутую точку джи именовали мифом, так что он окончательно запутался и очень боялся налажать при случае. Впрочем, до секса ему было ещё как до Берлина. Он и не целовался-то ни разу. Наконец, сессия осталась позади, родителей можно было порадовать отметками, а самому отпустить тормоза на тусе. Вот только где-то под ложечкой сосало от неуверенности, и не отпускала тревога из-за отсутствия вестей от Герки. — Ты куда-то собираешься, Валюш? — бабушка деликатно постучала, прежде чем заглянуть. — Да, ба. У нас это, вечеринка в честь окончания сессии. — А, ну потанцуйте, отдохните. Только ты не поздно возвращайся, ладно. — Я постараюсь. Если что, там останусь. Мы у одногруппника собираемся. У них свой дом. — Что ж, если его родители не против, то ладно. Ты б понаряднее оделся, а то как на уроки. Рубашечку б светлую. Хочешь, я тебе дедов галстук повяжу? Французский, между прочим. Нет? Ну, не буду мешать. Ясное дело, родители Димки Сидорчука были весьма условно в курсе, что соберется у них человек тридцать, а то и больше. И что в сарае под верстаком уже стоят несколько накрытых брезентом ящиков пива, уж не говоря о более крепких напитках. А приготовленные кола и спрайт предназначены отнюдь не для употребления в чистом виде. Валька тщательно вымылся и намазался дезодорантом, натянул поверх белой футболки светло-голубой свитер, который тётка Лида подарила на день рождения, и пригладил отросшие волосы. Чернявой мастью он пошёл в отца, а голубые глаза и узкая кость достались от матери. В посёлке его дразнили мелким и дрыщём, но за последнее время он немного вытянулся и поднабрал мышечной массы — спасибо тренировкам. Валька крутанулся перед узким зеркалом в дверце шкафа и решил, что выглядит неплохо. Уже выходя, он по привычке заглянул в ящик. Письмо белело уголком среди кучки листовок! Валька выдернул его и хотел было вернуться домой, чтобы сразу прочитать, но глянул на часы — он уже и так почти опаздывал. Сунул письмо во внутренний карман куртки и рванул к остановке. В маршрутке он встретился с Женькой и Вадимом, они немного поплутали в частном секторе, так что, когда добрались, веселье уже началось. В большом зале с высоким потолком на всю катушку долбила музыка, и самые отважные пытались под неё танцевать. Остальные расселись по креслам и диванам и цедили из стаканов и бутылок напитки всевозможных цветов. — Держи! — Жека сунул в руку открытую бутылку, и Валька был ему благодарен, потому что так он вроде бы при деле. Он послонялся по дому, заглянул в кухню, откуда дверь вела на веранду, выходящую на задний двор. Там стояли убранные на зиму лавка-качели, на которых устроились курящие девчонки. Сколько раз Вальке предлагали сигарету или новомодные девайсы, но он всегда отказывался. Может, потому что где-то в памяти засела та Геркина фраза, что ему не пойдёт. Ну, или просто не нравился запах. Валька отлил немного пива в раковину, чтобы не маячить с полной бутылкой, и вернулся в зал. — Димон, а где дрова? Давай камин запалим? — Дэн аж пританцовывал от нетерпения. — Не, родаки сказали, убьют. — Ну, Ди-им, — заканючили девчонки. — Будет уютно! — Ладно, но только я сам. Вэл, поможешь дрова принести? Они выскочили наружу к дровнику, и пока доставали наколотые поленья, Димка толкнул его локтем и, как бы между делом, спросил: — Ты чё, как деревянный? Накати, расслабься. Девки об тебя уже глаза натёрли, а ты жмёшься. — Да нормальный я. Просто не нравится никто особо. — Так уж никто? Совсем-совсем? Или ты не по этой части? — Димка скривил рот в ухмылке. — В смысле? — не понял Валька. — А по какой? — По той самой, — Димка потыкал его поленом в зад. — А то на третьем курсе есть один такой. Спрашивал про тебя. — Охуел? — Валька перехватил свободной рукой деревяшку и тюкнул ей приятелю по башке. Легонько, но ощутимо. — Всё-всё, я пошутил! Чё ты! — Короче, если тебе Алька с Полькой фиолетово, я к ним подкачу, ок? — К обеим, что ли? — А чё такого? Втроём веселей! — Димка подмигнул. — Пошли уже, я задубел. Разожгли камин, притушили верхний свет, то тут, то там раздавался смех, музыку сделали потише. Валька устроился на ковре, привалившись спиной к подлокотнику дивана, наблюдая, как языки пламени охватывают сухие берёзовые поленья. Он не сразу заметил в своих волосах чьи-то пальцы. Лёгкими касаниями они перебирали пряди, чуть задевая ногтями кожу. Это было приятно. Валька запрокинул голову и увидел над собой лицо Сони. Чуть полноватая, круглощёкая, она была скорее миловидной, чем симпатичной. Уж точно не типичная тик-токерша вроде Альбины или Полины. Рыжеватые кудряшки делали ее похожей на какой-то мультяшный персонаж, и она казалась не такой надменной, как многие другие девчонки. — Тебе неприятно? — Соня чуть склонилась к Валькиному лицу. — Нет, наоборот. Здорово. Расслабляет. — Мне так мама делала, когда я к экзаменам готовилась. Только надо посильнее, чтоб эффект был. — Так тоже хорошо, — Валька снова прислонился к подлокотнику. — Может, потанцуем? Музыка красивая. — Давай. В конце концов, надо же когда-то начинать. А с Соней даже не так страшно. И пусть все видят, что он с девчонкой танцует, а то вон уже языками трепать начали. Валька поднялся и протянул руку. Обнимать Соню было никак. Всё равно, что сестру. От неё пахло какими-то сладкими нежными духами, а её тёплые ладошки доверчиво лежали на плечах. Валька придвинулся чуть ближе, и Соня доверчиво прижалась плотнее. Сквозь ткань платья чувствовалась застёжка лифчика, и Валька опустил руку пониже. Прислушался к себе и не ощутил ничего необычного. Тогда он расслабился и стал просто двигаться в такт музыке. Совершенно некстати пришла мысль о лежащем в кармане куртки письме. «Вот дурак, — корил себя Валька, — совершенно забыл! А ведь мог уже сто раз прочитать. Вдруг с Геркой что-то случилось. Хотя раз написал, значит, всё нормально». — … с Лизой и Женей? Донёсся до Вальки обрывок фразы. Оказывается, Соня что-то говорила ему. — А? Прости? — Новый год, говорю, где встречаешь? — Дома. А что? — Можем с Лизой и Женей у меня отметить. Мои в деревню уедут. — Да меня родители ждут. Мы с другом послезавтра ехать собирались. — Жаль, а было б здорово. Можно фейерверков купить. Музыка резко сменилась на что-то ритмичное, и Валька убрал руки с Сониной спины. — Жарко здесь. Пошли подышим? — она подула себе в вырез платья. — Давай. Я там на веранде качели видел. Только куртки надо взять. Они вышли через кухню. Уже стемнело, и в занесённом снегом саду причудливыми формами проступали силуэты кустов и чёрные скелеты деревьев. Валька привалился к стойке веранды. — Я люблю зиму, а ты? — Соня повернулась к нему и смотрела в глаза. — Не знаю. Наверное, я больше лето. — Летом то жара, то дожди. И ещё комары. А в прошлом году у нас градом всё побило, даже окно треснуло, представляешь? Соня что-то говорила и говорила, а Валька вдруг вспомнил ту грозу, когда он тащил эту дурацкую кастрюлю. А потом была голубятня, и Герка, и радуга. Тогда и началась эта их странная дружба. Рука нащупала через подкладку хрустящий прямоугольник. Захотелось, чтобы Соня перестала болтать и вообще куда-нибудь ушла, чтобы можно было привычным уже движением вскрыть конверт и прочитать, наконец, письмо. И тут она действительно замолчала. А потом привалилась к нему всем телом и прижалась губами. Валька замер, как добыча в лапах хищника — авось, пронесёт! Они постояли так пару минут, но Соня не отстранялась. Надо было что-то делать. Он осторожно вытащил руки из карманов и поместил их на Сонину спину, изо всех сил стараясь, чтобы они не дрожали. Её губы настойчиво тыкались ему в рот, мягкие и немного липкие. Кажется, полагалось приоткрыть свои, что Валька и сделал. Было скользко и мокро, и не сказать, чтобы приятно. Но он честно терпел, даже когда почувствовал, как в него просунулся кончик языка. В ответ он пошевелил своим и помусолил губами, стараясь сосредоточиться на ощущениях. Это было похоже на то, как пытаешься высосать из солёного помидора жидкую мякоть, но помидор был, как правило, холодный, а Сонины губы горячими. Наконец, она отлепилась от него, и можно было нормально вдохнуть. Морозный воздух обжёг ноздри, а влажные губы слегка защипало. — Как романтично! Жаль, звёзд не видно, — промурлыкала Соня куда-то ему в ухо. — А ты раньше с кем-нибудь целовался? — Нет, — честно признался Валька. — Ты — первая. Соня обвила его шею руками и снова поцеловала, только теперь уже в щёку. — Ты такой милый. И скромный. Не то что некоторые. Валька пожал плечами. Ему было странно. Всё-таки первый поцелуй, а он не почувствовал ничего кроме желания, чтобы это побыстрее закончилось. — Ты всё-таки подумай насчёт Нового года. Пошли, а то холодно, — Соня потянула его к двери в дом. — Ты иди, я сейчас. Валька присел на качели и снова пощупал письмо. Интересно, а как это было у Герки? Наверняка он сто раз целовался, да и не только. Хотя постоянной подружки у него не наблюдалось. Правда, до той встречи в голубятне Валька не сильно-то обращал на него внимание. Лишь бы не лез со своей компашкой, и ладно. — Вэл, двинься! На веранду высыпали желающие перекурить. Кто-то плюхнулся Вальке на колени, качели скрипнули, резанув металлическим звуком по ушам. Парни уже набрали градус и громко хохотали, кто-то принёс и пустил по кругу бутылку. Вальке тоже сунули под нос влажное горлышко, но он выпутался из придавивших его тел и, отшутившись, вернулся в дом. Он сам не понимал, почему ему не так весело, как остальным. Вроде же праздники, каникулы. Вон как все зажигают! Оставаться на ночь не хотелось, поэтому, когда все пошли жарить сосиски на мангале, Валька тихо выскользнул из дома. Пока маршрутки ходят, лучше уехать. Он дважды доставал письмо, но так и не открыл его в дороге. Уже у себя в комнате аккуратно подцепил через уголок разогнутой скрепкой и вспорол бумажный бок. В этот раз буквы были ещё более кривые, чем обычно. «Привет, Валёк! Письмо твоё получил. Прости, что долго не писал. Тут такая херня чухня приключилась. Мы задний мост меняли, а я не доглядел, и, короче, мне палец защемило. Еле вытащили. Так что я схлопотал гипс и пару нарядов вне очереди. За дело получил, нечего хлебалом щёлкать. Но зажило, как на собаке. Только теперь корябаю, как кура лапой. Как там твои экзамены? Небось, отличник? Я в тебе не сомневался. На праздники домой? Завидую. Привет там от меня передай своим. И это, с новым годом!» Валька читал нескладные буквы и с трудом сдерживал улыбку. Столько было Герки в этом письме! И так было радостно, что всё обошлось, что Валька тут же принялся строчить ответ. Накатал две страницы с хвостиком, да вот только оказалось, что конверты кончились. Утром вскочил пораньше и погнал на почту, а там очередь — кто посылки отправляет, кто получает. И тут Вальку торкнуло — надо и Герке что-то послать! Хорошо ума хватило погуглить, что можно в армию, а что нельзя. На все имеющиеся деньги (только на билет до дома оставил) он накупил конфет, печенья, сгущёнки, потом сообразил добавить палку сухой колбасы и на последние прихватил средство после бритья. Было стыдно, что ничего не получится подарить родителям, но те, пожалуй, не обидятся. А Герке будет приятно.

***

Посылка пришла аккурат тринадцатого января, под старый новый год. Понятно, Герка не ожидал. От своих он получил ещё в декабре, Савка сам не отправлял, только переводил матери деньги, чтоб уж она собрала на своё усмотрение. Поэтому искренне удивился, а когда понял, от кого, на душе сразу потеплело, как всегда, при мыслях о Вальке. Этого недомерка он бы в жизни не заметил, если бы на него вечно не залупался недавно прилепившийся к их компашке Васька. Тот, хоть и сам не был богатырского сложения, обзывал Вальку дрыщом и девкой и вечно к нему цеплялся. — Чё он тебе сделал-то, что так неймётся? Вы ж, вроде как, родня, — поинтересовался как-то Герка. — Да бесит. Выделывается и, вообще, как не здешний. Поучить бы! — Васёк деловито колупнул в носу и с понтом сплюнул себе под ноги. — Мал ты других учить, — осёк его Герка. — За куревом-ка сгоняй лучше. И не бузи, нам проблемы не нужны. А когда тот отвалил, спросил у Кабанчика: — Чё за пацанчик-то? Где он Ваську́ дорожку перешёл? — Красуля-то? Да вроде так-то ровный. Батя на экскаваторе на карьере, а мать его в больничке медсестрой. — Это которая? Не черненькая такая? Кабанчик кивнул круглой бритой башкой, зачерпнул из кармана порцию семечек: — Типа, она. Хошь? Герка понял, что речь идёт о той женщине, что не раз выводила мать из запоя, когда по дурости погиб отец. А потом заставила пройти лечение, но капельницы ставила дома, чтоб в посёлке не болтали. И на анализы записала, когда заподозрила, что водкой мать подорвала и так некрепкое здоровье. С тех пор следила, чтоб та и к врачам наведывалась, и таблетки принимала. Да и самого Герку не раз штопала после драки или если случалось пораниться. А уж когда он башку расшиб, настояла, чтоб в город отправили на обследование. — Ну, раз ровный, то и не трогать его. Пускай дышит, воздух общий. С тех пор Герка за пацанчиком приглядывал, чтоб не довязывались особо. Приглядывал-приглядывал, да и загляделся. Сам не понимал, что заставляло его тащиться в обед к школе, когда кончались уроки у старшаков, стоять, привалившись к хлипкому заборчику, лишь бы лишний раз, прикрывшись захватанным козырьком бейсболки, поглазеть на тощеватого чернявого пацана, стрелявшего из-под зачёсанной набок чёлки совершенно нереальным взглядом — неоново-ярким, как вспышка молнии. Герка даже не сразу понял, что глаза у парнишки голубые-преголубые, что странно для такой тёмной масти. И не пустые, как у местного большинства, а умненькие и дерзкие. Кроме глаз на чистом от подростковых недоразумений лице обнаружился тонкий прямой нос и вкусные на вид губы, слегка тронутые румянцем смущения щёки, еще не огрубевшие от щетины, а покрытые симпатичным персиковым пушком. Этот образ настолько впечатался в мозг, что Герка мог увидеть его, просто зажмурившись. А где-то внутри, в занозистом и, в чём Герка был на сто процентов уверен, чёрством сердце происходило странное. В непроглядной ледяной темноте вспыхивал крошечный огонёк, и этой искры хватало, чтобы унылое серое бытие начинало окрашиваться в светлые сочные цвета. Это напрягало. Даже пугало. До сих пор никто и ничто не волновало его так сильно. Когда из дверей школы показывалась тоненькая фигурка, во рту напрочь пересыхало, а ладони, наоборот, потели так, что намокала зажатая сигарета. И даже в самый хмурый день будто солнышко пригревало. Хотелось, чтобы исчезло всё: и школьный двор, и пацаны, и косящие в их сторону девчонки. Чтобы стих ветер и замолкли птицы, и только бы этот чёртов Валька остался, и можно было бы смотреть на него, не пряча взгляд и не делая вид, что он тут толчется от нефиг делать или ради Лерки Марченковой, до которой ему, по факту, дела как до пингвина в Антарктиде. Ясен пень, что дальше гляделок оно б не пошло. Тем более, Васька болтанул, что пацанчик поступил в городскую шарагу и из посёлка по осени свалит. Да и самому до повестки недолго осталось, а уж в армейке дурь повыйдет. Так что Герка терпеливо ждал сентября в надежде, что наваждение останется в прошлом. Да вот только одна летняя гроза спутала все карты. Тогда Герка крепко поцапался с матерью. У той был выходной, и к ней явился Генаша, беспутный ухажёр, охочий до дармовщинки — и поесть, и выпить, и всё остальное. Мать принарядилась и собрала на стол в ожидании, а когда выставила рюмки, Герка не утерпел: — Убери. Знаешь же, тебе пить нельзя! — Герчик, да я ж символически! По половинке, женская доза. — Знаю я твою дозу! Пока всю бутылку не выжрете, не успокоитесь. — Ну а если и так? Я, знаешь, как ухайдокиваюсь с этой работой? Мне тоже иногда расслабиться нужно. — Так и шла б на речку! Позагорала бы. А этот упырь тебя на выпивку подбивает. — Много ты понимаешь! Сколько мне ещё осталось? Бабий век короток. А Генаша хоть слова красивые говорит. И вообще, это мой дом! Так что свали с глаз долой до утра и не мотай мне нервы! — мать замахнулась грязным кухонным полотенцем. После отца домашнее хозяйство стало ей по боку. Савка — отрезанный ломоть, Герка как-то сам справляется, а ей и ни к чему. Поняв, что спорить бесполезно, Герка хлопнул дверью и вывалился за калитку. К кому-то из пацанов идти было неохота, так мотаться — тоже. Двинул бы к речке, да небо напузырилось — вот-вот ливанёт. Осталось одно место, где можно было укрыться — Савкина старая голубятня. Они там, бывало, прятались, ещё пока отец был жив и буянил с получки. А когда Савка уезжал, голубей продал. Герка иногда приводил сюда пацанов, если чья днюха, чтоб не палиться с бухлом, или просто непогода заставляла искать укрытие. А то и просто любил посидеть здесь в тишине. И надо было так случиться, что в тот раз ливнем прибило к нему этого самого Вальку, мокрого до нитки, с дурацкой кастрюлей на башке. Герка не сразу его распознал, а как разглядел, кого ему гроза подкинула, то растерялся. Наверное, впервые в жизни. Виду, конечно, не подал, и по-хозяйски принял, даже майку сухую отдал. Правда, пялился бессовестно, пока пацан переодевался, на хрупкое тело, на острые лопатки и изгиб поясницы. Пришлось срочно закурить, чтобы скрыть неловкость. Потом разговорились, и вроде нормально болтали, пока Герка не увидел этот злополучный шрам на худой коленке. Пальцы сами потянулись потрогать, и тут шибануло в голову покрепче того раза, когда сотряс схлопотал. Захотелось сграбастать всего целиком, усадить к себе на коленки, загородить собой и защитить от всего мира. И почему-то стало понятно, что это не пройдёт. Что никакая армейка не выбьет из него нежного, как одуванчиковый пух, светлого чувства, доселе неведомого, что бродит в нём как шипучка в бутылке, готовая плеснуть через край, стоит только тронуть пробку. Он тогда почти вытолкал Вальку взашей, как был, в своей футболке, потому что запах его волос, близость тела, эти изящные, но всё равно очень пацанячьи руки-ноги, изгиб шеи и тёплое ухо вот-вот сорвали бы резьбу, и чёрт знает, что мог бы он, Герка, отмочить. Ближе к вечеру, уже отмытый в бане до скрипа и спустивший нехитрым способом пар, в кои-то веки причёсанный не пятернёй, в своих приличных джинсах и (сам бы не поверил) рубашке, явился к Вальке домой. Не думал даже, что удастся повидаться, но вышло так, что позвали в дом, и он увидел совсем другую жизнь. Настолько непохожую на его собственную, что сбежал из этого гостеприимного дома, сверкая пятками, и почти было решил держаться подальше. Но к утру уже отчётливо понял — не выйдет. А потом Валька уехал, и, хотя население посёлка уменьшилось от силы на несколько единиц (Лёшка Самойлов и ещё парочка человек тоже подались в город), но стало непривычно пусто. Герка подольше задерживался на автобазе, стараясь занять себя по максимуму, подрядился грузчиком к матери в магазин — заработать и ей оставить на хозяйство, но не стерпел и в первый же полноценный выходной подался в город. Адрес он знал, так что дом найти труда не составило. Долго ныкался по кустам и на детской площадке, но Валька ему так и не встретился. Поэтому во второй свой набег он всё же отважился позвонить. После той встречи в городе вроде и полегчало, пообщались по-приятельски же. Но рука всё время тянулась коснуться, отвести от глаз отросшую по-модному чёлку, стряхнуть крошку с порозовевшей от горячего чая губы, а то и просто сжать тонкие узловатые пальцы. Прощаясь на остановке, с трудом сдержался, чтобы не притянуть к себе, не зарыться носом в висок, хоть на минуту ощутить карамельно-медовый запах, от которого напрочь выбивало все мысли. Но побоялся напугать, и вдруг потом Валька послал бы его к чертям. Так что проявил чудеса стойкости. Даже руку не пожал, чтобы не рисковать. Потом ещё до ночи шатался по городу, но к Савке не пошёл, уехал последней электричкой. Не хотел больше ни с кем делить этот день — день, наполненный Валькой. Теперь они переписывались, и это было здорово. Герка старался писать не слишком часто, и радовался каждой весточке. Его порой терзали дурацкие мысли о том, что студенчество непременно связано с гулянками и, само собой, безудержным сексом. Тошно было думать о том, что его Валёк будет с кем-то обжиматься или, чего доброго, влюбится. Понимал, конечно, что рано или поздно этого не миновать, но в душе надеялся, что всё-таки сможет это принять. Слава всем студенческим богам, пока вроде речи об этом не шло, ну, или Валька тактично умалчивал. — Рядовой Мухин! — гаркнули над ухом, — а ну, светани, чего в посылочке! — Налетай, братва, гостинцы! — Герка выставил ящичек на стол. — Это кто ж тебе? Никак девушка? Везёт! Моя только письма шлёт. Не объяснять же, что Валя — имя универсальное. Герка кромсал колбасу, а на душе у него цвели ромашки и пели какие-то райские птицы.