После грозы

Прошёл почти год с их последней встречи, вестей не было уже давным-давно, и Валька накрутил себя до такой степени, что однажды решился, наконец, набрать номер Саввы. — Слушаю! — Добрый вечер, это… — голос чуть не дал петуха, — это Савва Мухин? — Он самый. — Вы извините, — Валька раз двадцать прокручивал в голове эти фразы, но всё равно запутался. — Это друг Геры, ну, Георгия, вашего брата. Я хотел узнать про него. Он раньше звонил, но потом перестал. — Это который друг-то? — Меня Валентином зовут. Я из посёлка. Может, Гера говорил, медсестры Людмилы Ивановны сын? — А, вот оно что. И что же ты хочешь, Валентин, сын Людмилы Ивановны? Валька закусил губу от неуместного сарказма. Он бы отключился, но раз уж вписался, надо идти до конца. — Вы что-нибудь про Геру знаете? Савва кашлянул в трубку. Помолчал немного и спросил: — А ты где сейчас, Валентин? Можешь к нам зайти-то? С глазу на глаз оно проще. У Вальки сразу загудело в ушах от прихлынувшей к голове крови. Если по телефону нельзя, значит, что-то плохое! — Но только, знаешь, поздно уже. Давай завтра, а? Адрес запомнишь? — А сегодня никак? — голос у Вальки получился такой жалобный, что Савва хмыкнул, но согласился. — Ну, заходи сегодня, если быстро. Как он добрался до нужного дома, Валька не помнил. В висках стучало: «С Геркой беда!» Рука тряслась так, что звонок вышел как набор точек и тире в азбуке Морзе. Савва появился на пороге и снял его палец с кнопки звонка. — Чего трезвонишь? Проходи. Валька сковырнул с ног кроссовки и, зажав в руках куртку, пошёл за хозяином вглубь квартиры. — Садись. Чаю налить? Ты чего трясёшься-то? Замёрз, что ли? — Что с Герой? — выпалил Валька, стараясь не удариться в панику. — В госпитале он. Ты чего? Да живой он, живой. Контузия и лёгкое ранение. Мне звонили, говорят, всё заживёт, будет как новенький. Вот только разговаривать ни с кем не хочет. — Не хочет или не может? — То-то и оно, что не хочет. В общем, пока его подлечат, а потом в санаторий вроде, на реабилитацию на пару недель. — А где он? В каком госпитале? К нему можно? — затрепыхался Валька. — Да не близко. Но я узнаю, куда его в санаторий пошлют. А ты что же, поехал бы к нему? — Конечно. Ему же плохо, раз он разговаривать не хочет. Вы можете мне сказать, где этот госпиталь? — Послушай, Валентин! Ты горячку-то не пори. Во-первых, госпиталь военный, туда ж так просто не пустят. И там за ним уход и лечение. Давай я сначала всё разузнаю. А сейчас ты чаю всё же попей и расскажи, как это у Герки такой друг образовался. Уж больно вы разные с ним. Валька с трудом расцепил пальцы и позволил забрать куртку. Послушно отпил крепкого сладкого чая и сначала медленно по слову, а после перескакивая с пятого на десятое, поведал Савве историю их странной дружбы. — Вот как, значит. Что ж, хорошо, что у него нормальный товарищ появился. Я рад. Мы вот как сделаем: я всё разведаю, и, если его можно проведать, дам тебе адрес. Я б и сам поехал, да кто ж меня с работы отпустит?! Ну, и малой у нас вот-вот народится. Но на дорогу постараюсь подкинуть. — Хорошо, спасибо. Мне денег не надо, у меня есть, — Валька совал ноги в кроссовки, путая правый и левый. — Только вы мне обязательно сообщите. Я буду ждать! На обратном пути его снова начал бить озноб. Автобус никак не шёл, но стоять на остановке было невыносимо, и Валька припустил бегом, повторяя, как мантру: «Живой, живой, живой!» Савва отзвонился только через день. — Валентин? В общем, дела такие. В среду у них там совещание какое-то медицинское, и если главный их разрешит, то Герку нашего выпишут и переведут на долечивание. Адрес мне обещали скинуть, как только всё понятно будет. К нему мать рвётся, но не думаю, что ей надо. Так что, если ты не передумал… — Я не передумал. Вы меня в курсе держите, пожалуйста. А можно у врача спросить, вдруг нужно что-то привезти? Я могу. — Спасибо тебе. Я позвоню, как ясность будет. Если от неведения было просто тоскливо, то теперь тревога не отпускала. Хотелось бросить всё и рвануть сразу в госпиталь, но упёртый Савва не сказал адрес. И, понятно, глупо ехать за тридевять земель и тупо слоняться вокруг госпиталя. Поэтому Валька ждал. Он думал о Герке на парах, по дороге домой, пока делал домашку или готовил себе нехитрый ужин. Но хуже всего было ночью — в голову лезли картины одна страшнее другой. Звонок выдернул его из мрачных дум часов в восемь вечера, когда он поставил на плиту кастрюлю с гречкой, которую недавно научился варить. — Вечер добрый, Валентин! Савва беспокоит. — Ой, здравствуйте, — выдохнул Валька. — Есть новости? — Есть. Завтра отправляют нашего бойца на долечивание. Навестить можно, даже, сказали, нужно. Для поднятия духа. Привезти можно гостинцев, носки тёплые, бельё, а так там всё есть. Адрес скину тебе. И уж коли ты всерьёз собрался, мы с Галиной передачку соберём. Захватишь? Я завезу. — Да, да, конечно! У Вальки даже ладони зачесались, хотелось бежать скорее за билетом. Но оказалось, что ехать придётся на перекладных, и только через несколько дней — надо было закрыть две лабораторных и уладить вопрос с пропусками. Он уже думал плюнуть и разбираться с проблемой по факту, когда вернётся, но неожиданно решение нашлось само собой. Валька счёл, что родителей надо поставить в известность, и позвонил домой. Отец выслушал и, чуть помолчав, ответил: — Правильно, сын. Езжай. Денег переведу. Тот случай, когда надо плечо подставить. А через полчаса перезвонила мама и сказала, что сделает справку, чтобы закрыть пропуски.

***

Санаторий для ветеранов, как он именовался на карте, располагался на окраине небольшого городка, почти на границе тёмного елового леса. Он просочился на территорию через местами обнаживший ржавые арматурины забор отдельно стоящими деревцами-диверсантами и потихоньку подбирался к прямоугольным коробкам корпусов. Валька заранее узнал про часы для посещения и теперь топтался у КПП, дожидаясь, когда начнут пропускать. Бритый наголо солдатик, едва ли старше его самого, спросил, к кому, записал Валькины данные в книгу и вернул паспорт: — Посещения до восемнадцати. В шестой корпус, там скажешь, и тебя вызовут. Валька прошёл через вертушку, обогнул главное здание и двинулся по указателю дальше к забору. Шестой корпус представлял собой трёхэтажное строение из серых бетонных блоков, похожее на пристройку к их школе. — Здрасьте, — позвал он в пустоту в окошке. Через некоторое время там нарисовалась полная немолодая женщина. — Чего вам? — Я к Мухину, он в двести пятой. — Вон там подождите, — она махнула на ряд облупившихся откидных стульев, как в древнем кинотеатре. Валька устроил на одном из них свой рюкзак и сумку, которую вручил ему Савва, а сам стал мерять шагами пустой вестибюль. Под ногами брякала отклеившаяся плитка, а из-под двери ощутимо дуло. — Это вы к Мухину? — позвала его санитарка минут через десять. — Да, я, — Валька подцепил лямку рюкзака. — Пройдите к дежурному врачу. Это за дверь и налево. Вещи пока здесь оставьте, я пригляжу. Вот бахилы держите. Валька шёл по коридору, изучая таблички. «Сестра-хозяйка», «Санитарная», «Процедурная» и вот, наконец, нужный кабинет. Он робко постучал. — Можно? — Заходите, — мужчина в белом халате поверх зелёной футболки и штанов, чем-то напоминавших пижамные, распахнул дверь и приглашающе махнул рукой. — Минутку. Он прижимал к уху телефон и время от времени угукал туда. Наконец, дал отбой и повернулся к Вальке. — Вы к Мухину Георгию? — Я. От дурных предчувствий закружилась голова, тем более что в последний раз Валька ел ещё утром. — Присядьте. Вы кем ему приходитесь? — Брат, — не моргнув глазом, соврал Валька. Так ему посоветовал говорить Савва. — Двоюродный. Больше никто не может приехать. — А лет-то вам сколько? — врач с сомнением смотрел на Вальку. — Восемнадцать, могу паспорт показать, — взвился тот. — Да зачем мне паспорт. Тут, понимаете, какое дело. Конечно, контузия и ранение — уже само по себе плохо, но ещё хуже, когда человек не помогает врачам. Мы делаем, что можем. Но Му… Георгий не идёт на контакт. Так что это хорошо, что вы приехали. Надо его как-то встряхнуть, что ли. Так что я вас прошу, только позитивная реакция. Нервы крепкие? — Думаю, да, — неуверенно протянул Валька. — Тогда никаких охов и ахов. Постарайтесь нам помочь. Говорите с ним, расскажите что-то хорошее. Никаких дурных новостей. Если он начнет отвечать, это уже половина успеха. — А он, что, совсем не разговаривает? — В том-то и дело. Только «да» и «нет», и второе чаще. Ну, идёмте, я провожу. Вообще-то у нас в палату не положено, но, думаю, тут можно сделать исключение. Врач толкнул дверь в палату и указал Вальке на койку в углу слева. Две другие пустовали, но на тумбочках и стульях остались личные вещи, видимо, их хозяева ушли на прогулку. Тот, кто лежал, уткнувшись лицом в стену, мало напоминал Герку. По крайней мере, этот человек казался раза в полтора меньше и ростом, и разворотом плеч. На щеке белела прикреплённая пластырем повязка. — Мухин, гости к тебе. Человек на постели не пошевельнулся. Врач легонько подтолкнул Вальку в спину и ободряюще похлопал по плечу. Дверь тихо закрылась. Валька нерешительно приблизился и застыл в паре шагов. Опустил на пол сумку и рюкзак. Прислушался к дыханию. Он так рвался сюда, думал, что увидит Герку, и сразу всё станет хорошо и понятно. Теперь же решимость куда-то испарилась, потому что со всей очевидностью Валька понял — Герке действительно плохо. Он ещё немного потоптался, а потом присел на корточки и тихонько погладил неприкрытое одеялом плечо. — Гер, Гера! — позвал он едва слышно. — Гер, ты не спишь? Мышцы под его пальцами напряглись. Валька погладил ещё. — Это я, Валя. Гер, ты меня слышишь? Вдох, который последовал за этим, скорее напоминал всхлип. Затем Герка вздрогнул, дёрнулся, будто пытаясь сбросить с себя руку. — Ты чего, Гер? Тебе плохо? Позвать кого? В ответ Герка слабо мотнул головой. — Я вот тебе тут привёз. Савва передал, и ещё я книжку захватил и конфет тех, что тебе тогда понравились. — Не надо. Уходи. Голос был такой тихий, что Вальке показалось, что он ослышался. Но он помнил, что врач велел ему разговорить Герку. — Что? Ты что-то сказал? — Ничего мне не надо, — чуть громче, но глухо, как говорит человек, который долго молчал. — Ну, обратно я это всё не потащу, — Валька старался сохранять бодрость в голосе, хотя тот заметно дрожал. Было до ужаса странно и непривычно видеть Герку таким. — Короче, я вот сюда в тумбочку положу то, что не портится. А вещи куда? — Я сказал, ничего не надо. — Значит, раздашь тем, кому надо. Валька выпрямился, пододвинул стул так, чтобы сидеть вплотную к кровати. Он совершенно не знал, что делать и как себя вести. Ещё никогда ему не приходилось быть в подобной ситуации. Раньше Герка был однозначно сильнее, опытнее, решительнее, а Валька лишь следовал туда, куда тот его вёл. Теперь же надо было вывозить самому. — А ты в курсе, что у тебя скоро племяш родится? Дядей будешь. Мелкие, они прикольные такие. Я с Кирюхой когда рядом, вечно угораю над ней. Сейчас такая деловая уже стала! — Хватит! — выдохнул Герка с хрипом. — Зачем приехал? Валька весь подобрался. Он совсем не ожидал такого приёма. — Так к тебе, Гер. Савва не может, работа у него и семья. А маму вашу он не хотел волновать, у неё же сердце. А как сказали, что сюда пускают, я сразу решил ехать. Писем же давно не было, ты не звонил, и телефон был выключен. Я уж не знал, что думать, Гер. Валька снова положил ладонь на плечо и тихонько погладил. Прошло довольно много времени, в коридоре кто-то ходил, слышались голоса, но дверь в палату оставалась закрытой. За окном совсем уже стемнело, откуда-то потянуло съестным, и у Вальки заурчало в животе. — Ну чего ты сидишь? Уходи. — Пока не гонят, посижу. А завтра снова приду. — Зачем? — Гер, я сюда десять часов ехал на перекладных не для того, чтоб тебе в спину смотреть. Но если по-другому не получится, значит, буду сидеть и смотреть. Герка зашевелился. Кряхтя и с заметным усилием, он перевернулся на спину. Тонкое одеяло сползло ниже, открыв руку на перевязи. В тусклом свете фонаря за окном Валька увидел, что вся левая половина лица исполосована зелёным, а от виска до подбородка скрыта повязкой. Вряд ли в темноте было видно выражение лица, но Валька всё равно спохватился и постарался сохранять его спокойным, насколько это было возможно. Врач сказал ему и про контузию, и про ранение — была повреждена левая рука, а главное, про то, что Герка отказывается общаться и даже поначалу есть не хотел. Начал только тогда, когда пригрозили кормить через зонд. «Посттравматическая депрессия — явление распространённое, у нас есть специалисты, которые помогают бойцам с ней справиться, но процесс это небыстрый», — сказал он, пока они поднимались на этаж. Валька смотрел на Герку и с трудом его узнавал. — Ну, поглядел? Доволен? Считай, повидались. Герка собрался снова отвернуться к стенке, но Валька ухватил его за плечи. — Гер, доктор сказал, что ты поправишься. Всё заживёт, а что рука пока плохо действует, так это вылечат. И шрамы — не страшно. Главное — ты живой! Я так боялся, Гера, так боялся. Могло же совсем плохое случиться… Валька говорил что-то ещё, кажется, даже тряс Герку, и, наверное, тому было больно, потому что он морщился. Но он не мог остановиться и дать Герке снова замкнуться в себе. Раз получилось его разговорить, надо нести какую угодно чушь. Он не чувствовал, что по лицу его текут слёзы, сглатывал их и хлюпал носом, пока Герка не сказал, наконец: — Валь, ну чего ты? Зачем ты? Не надо! — Это ты не надо! Не надо меня прогонять! Я ведь всё равно приду. И завтра, и послезавтра, и потом опять. А когда тебя отпустят, мы поедем домой. Всё равно твой контракт кончился. Кончился же? — Куда домой-то? Нет у меня дома, Валь. — Ко мне поедем. Бабушка в городе не живёт сейчас. Её от Кирюхи не оторвёшь, да и лучше ей там. А у нас с тобой вся квартира будет. Помнишь, как мы с тобой картошку варили? И арбуз ели. Я опять так хочу. Потом работать начнём, можно снимать, если ты там не хочешь. — Ты чего несёшь-то, Валь? На кой я тебе сдался? Я ж теперь, считай, безрукий. Одна еле шевелится, а вторая трясётся. — Это пройдёт, Гер. Врач мне сказал. Не сразу, но восстановится. Только ты сам должен захотеть. В дверь тихонько постучали. Створка приоткрылась, и в луче яркого света появилась фигура санитарки: — Ужинать вам. А то ж вы кушать опять не пришли. Вот тефтельки с картошечкой, возьмите. И чай. — А, сейчас, — Валька разжал, наконец, пальцы. Опустил Герку на подушку и, скрипнув стулом по линолеуму, поднялся навстречу. В коридоре он заметил двух мужчин, они сидели на диванчике чуть поодаль, рядом у стенки стояли костыли. Похоже, соседи по палате тактично оставили их вдвоём. Валька забрал тарелку, и, чтобы не споткнуться в темноте, нашарил на стене выключатель. На потолке тускло вспыхнули лампы дневного света. Герка зажмурился. — Нахрена? Выключи. — Нет уж. Ты сейчас поешь, и я пойду. А завтра постараюсь с утра. Может, разрешат. Валька мазнул рукавом по лицу, вытирая глаза и нос. — Ох, Валька, ехал бы ты до дома. — Выпишут тебя, вместе и поедем. — Чушь не пори. Мне тут месяц почти валяться. А ты где будешь? А учёба твоя? — Мне тебя с ложки кормить, или сам? Съешь, тогда обсудим. Герка скривился, но тарелку взял. Валька сообразил, что лёжа тот есть не сможет, и снова забрал тарелку. — Сядешь? Давай помогу. — Сам. Валька смотрел, как Герка возит вилкой в тарелке, и мысленно уговаривал его проглотить хоть кусочек. — Не смотри так. — А ты ешь. Когда содержимое в тарелке уменьшилось вдвое, Герка отставил тарелку. — Не могу больше. — Вот и молодец. Мне пора, Гер. Но я, правда, завтра опять приду. А сейчас мне надо ключ забрать. Я комнату снял, пока на пять дней, но потом продлить можно. В дверь снова заглянули. — Тарелочку не подадите? И пора уже вам, а то ругаться будут. — Я пойду. До завтра, Гер! — Валька снова погладил его по плечу. Часы в коридоре показывали уже половину седьмого, и Валька испугался, что получит нагоняй, когда его окликнули сзади. — Погодите минутку, — к нему шёл тот самый врач, с которым они беседовали пару часов назад. — Вы молодец. Я даже не ожидал, что Георгий пойдёт на контакт. Вы уж простите, но я вынужденно под дверью постоял немного. Всякое бывает, особенно когда состояние нестабильное. Я так понимаю, вы завтра планируете тоже прийти? — Если можно. — Не можно, а нужно. С утра процедуры, так что приходите после часа, побудете с ним подольше. Я вам пропуск оставлю, вы тоже Мухин? — Нет, я Чернышёв. Валентин Сергеевич. — Спасибо вам, Валентин Сергеич, — врач протянул руку. — Если будут вопросы, а я думаю, они будут, заходите.

***

Гера лежал на спине и пялился в потолок. Соседи по палате давно спали, а он как мог оттягивал, боролся со сном. Конечно, ближе к утру его сморит, но тогда есть шанс, что проспит он недолго. И его не накроет снова. Собственно, самого взрыва он почти не помнил. Только вспышка, грохот, машину вывернуло куда-то вбок, а дальше удар по голове, и он отключился. В себя пришёл, когда его вынимали из покорёженной кабины. Но из-за контузии слышал всё как сквозь вату. Потом ему что-то вкололи, и он снова провалился в черноту. Череда последующих событий выстраивалась с трудом. Он то выныривал, то снова погружался в душную засасывающую жижу, и не хотел из неё выбираться. Уже потом, в госпитале, он понял, что «Шишига» с продовольствием, которая шла первой, взорвалась. Причину ему так и не сказали. Батя и Хомяк погибли на месте. Их «Мотя», которая двигалась следом, перевернулась, взрывной волной побило стёкла. Сильнее всех пострадали Герка и сидевший с ним в кабине Саня Шилов. ГСМщики чуть отстали, что было большой удачей, не то полыхнуло бы так, что не уцелел никто. Срочка, в целом, показалась Герке чем-то вроде игры в «Зарницу», на которую их возили после пятого класса. Стройся, маршируй, сиди на занятиях, снова маршируй. Иногда бегай и стреляй, это было даже прикольно. А уж когда допустили к машинам, стало совсем нормально. Поэтому и подписал контракт как водитель-механик. Определили его в МТО в неплохую часть с не самым мерзким климатом. На полном довольствии знай себе ковыряйся в машинах, всё расписано, ребята подобрались неплохие. Особенно сдружился он с Батрадзом, крепким молодым мужиком из Осетии. Тот имел кликуху Батя, и не зря — опекал молодых, всегда был готов помочь, а в отпуск всех звал к себе в Дигору. Слухи ходили всякие, но события всё равно застали врасплох. Какое-то время их не трогали, а потом пришёл приказ о передислокации. Понятно, что тыловики не видели и десятой доли того, что происходило там, в самом пекле. Но так или иначе, сталкивались. Машины медпомощи и те, что перевозили раненых, всегда пропускали. Грузу 200 отдавали честь. Да только что им, погибшим, с того? Герка уже решил, что контракт продлевать не будет, а пока он делал, что должен — крутил баранку, устранял неисправности и запрещал себе думать о том, что случится завтра. Мысленно зачёркивал дни, крепко сцепив зубы. То утро не обещало ничего непредвиденного. Их колонна шла со штатным заданием по обеспечению. Но жизнь, а вернее, смерть, рассудила по-своему. Нет теперь Бати, двое его сыновей остались без отца. Щекастый Руслан по кличке Хомяк, не вернётся к родителям в село, откуда призвался, а потом, как и Герка, пошёл контрактником, потому что на селе ловить было нечего, да и куда без образования теперь? А в армии и довольствие, и деньги неплохие. Сколько их ещё таких? Были в госпитале ребята, которые собирались продолжать службу, но Герка понимал, что не сможет. И это грызло ему сердце. Вроде и совесть чиста — по ранению стал негоден, и срок вышел, да вот копошилась в башке мыслишка, что, выходит, он — слизнявое трусло, но он точно знал про себя — не вернётся. От того и не спал ночами, и не хотел ни с кем разговаривать. Чего трындеть, если что ни скажи, ничего не поправишь. И что делать с собой дальше — неясно, и это тоже давило бетонной плитой. Работник из него никакой. Что он умел, кроме как водить машины и чинить их? А куда ему, если одна рука висит плетью, а вторая трясётся, стоит её напрячь. Чего стоило при Вальке не вывалить себе на колени еду! О Вальке он уже полгода запрещал себе думать. Твёрдо решил, ещё тогда, весной, что если доживёт до окончания контракта, то укатит куда-нибудь подальше. Пускай парень живёт себе спокойно. В тот раз, когда они больше суток провели у Вальки дома, он был по-настоящему счастлив. На самом деле, он проваландался в городе ещё три дня, а сбежал, потому что чем дольше он был там, с Валькой, лохматым, слабым после болезни, спящим, тем труднее было заставить себя уйти. И ему даже показалось, что и сам Валька чувствовал что-то похожее. Он видел это в его глазах, оно было почти осязаемо. Вот только совершенно неправильно. И на что бы он обрёк этого наивного и милого паренька, дай он себе волю? Так хотелось обнять, прижать к себе и никуда не отпускать. Ещё тогда в голубятне, и с каждым разом всё сильнее. И в тот, последний, он отчего-то знал, что, если бы сделал это, Валька бы не оттолкнул. Вот и пропал с радаров. А тут нате вам, Валя собственной персоной. Когда услышал его голос, думал, глюки. Откуда б ему взяться в этой глуши?! Когда понял, что, и вправду, он, вцепился ногтями в кожу, лишь бы не отвечать. Надеялся, что Валька посидит, да и уйдёт. Но тот оказался настырным. Не обиделся, не испугался. А уж когда вцепился ему в майку и захлёбывался слезами, плакал из-за него, из-за тупого чурбана, Геркино сердце, которое он истерзал своими запретами, вырвалось и поскакало, открывая шлюзы с запрятанными, запечатанными, как казалось, чувствами. И вот теперь он пялился в потолок, за окном ветер теребил макушки ёлок, на соседних койках то всхрапывали, то постанывали во сне его сопалатники, а в груди по капельке, нерешительно и неуверенно, растекалось тепло. Валька приходил к нему после обеда, и они сидели в маленьком холле и понемногу разговаривали. Герка, наконец, разрешил себе эту вольность — смотреть на Вальку, впитывать его как живую воду, слушать его ставший пониже голос. И видеть в его глазах то, что одновременно и радовало, и пугало. Они заключили сделку: на шестой день Валька сдаёт ключи и едет домой, взамен Герка обязался приехать сам, как только закончится лечение и будут выполнены все формальности по увольнению из армии. — Учти, если обманешь, я тебя всё равно найду! И ты пообещал! — Валька стоял в нижнем продуваемом холле с рюкзаком. — Ладно, сказал же. — И звони. Савке тоже. И матери. Жалко, телефон опять кнопочный, но Савва не знал, можно ли нормальный. Да тут и интернета толком нет у вас. Глухомань. Если что, мне ваш врач свой номер дал. Я тебя сам тогда достану. — Договорились же, Вальк. Иди уже, опоздаешь. — И руку разрабатывай. Чтобы на все процедуры ходил, слышишь? — Есть, товарищ командир, — Герка изо всех сил сдерживал улыбку. Он протянул на прощание руку, но тут Валька сделал шаг вперёд, оглянулся на обычно пустующее окошко гардероба и вдруг крепко обнял за шею. Тут же дёрнулся вбок, чтоб не придавить искалеченную руку, и прижался всем телом. — Гер, я буду очень ждать, слышишь! Очень! И что тут было делать? Здоровой рукой Герка привлёк его к себе ещё крепче и, не удержавшись, бережно поцеловал в висок. И, хотя уже знал, как поступит, пообещал: — Я приеду.