Бок о бок

Это просто смешно. Такой была первая мысль Леви, когда всё закончилось. В состоянии шока настоящие чувства отходят на задний план: если бы к физической боли прибавилась сердечная, никто бы из них не выдержал этот день. Он сидел на земле, глядел перед собой, и, когда образы тех ушедших, которых он никогда не забудет, развеялись, в голове стало пусто. Сил не было ни на что, даже на поворот головы. Леви слышал, как другие плачут от облегчения, пытаются через диалог осознать, что произошло, принять какие-то решения… Он тоже подумает, обязательно, только позже. Пожалуйста, дайте ему отдохнуть. Очнулся он уже в больнице. Медсестра, завидев, что он пришёл в себя, бросила свои дела и убежала за врачом. Леви оглядел помещение. На соседних койках лежала ещё пара человек, их он не знал. На крохотной тумбочке у его кровати лежали кем-то принесённые яблоки и несколько писем. Какое вообще число? — Рад, что вы пришли в себя, — раздалось со стороны. Молодой врач улыбался ему так, как улыбаются обреченным людям — с плохо скрываемой жалостью. Такое Леви на дух не переносил. — Все настолько плохо? Мужчина растерялся и, видимо, попытался сообразить, с чего бы начать рассказ. Леви медленно перевел взгляд с него на свое тело. Весь он — один сплошной бинт. Слабая, фоновая боль — спутник всех, кто постоянно сражается, но теперь, вновь ощущая ее, Леви прекрасно понимал: стоит ему двинуть рукой или ногой, боль разрежет его пополам. — Сейчас у нас нет средств и кадров для того, чтобы предложить вам пройти реабилитацию… Если после выписки вам будут оказывать должный уход, вы, вероятно, через время сможете ходить сами. Что-то в груди Аккермана рухнуло. Он остался один. Дети, так рано из-за войны ставшие играть во взрослых, отправились на Парадиз, чтобы сохранить хрупкий мир, установившийся после той битвы. Леви, вернувшись домой вместе с ними, четко дал понять, что в политические передряги его больше не втянуть. Это не было ему интересно, он устал, — такой была официальная причина. И как глупо было полагать, что за этой причиной они не увидят другую, буквально бросавшуюся в глаза. Чертова коляска. Леви поклялся, что скоро избавится от нее, чего бы это ни стоило. Он исправно упражнялся, разминал больные конечности, старался изо всех оставшихся у него сил. Предсказывал погоду по боли в колене. Заваривал тот или иной вид чая в зависимости от того, какая болячка дает о себе знать сильнее прочих. Он стал чуть романтичнее в этом ключе, потому что иначе жалость к себе съела бы его. По началу к нему часто приезжали. Габи и Фалько носились по его дому, стараясь привести тот в порядок, а на деле только его разрушая. Леви им не препятствовал: пусть бегают, снося книжки с полок. Хорошо, что его не бросают одного, а как уйдут — будет чем заняться. Уборка, в конце концов, не терпит отлагательств. Жан и Конни приезжали раз в неделю, занятые делами политическими. Армин приезжал и того реже, и его щенячий сочувствующий взгляд выводил Леви из себя. Ему предлагали перебраться в Митру, или хотя бы поближе к центру, но он из раза в раз отказывал, и они стали приходить все меньше и меньше, всегда внезапно и без приглашения. Дети вернулись на материк, а дети постарше занялись игрой в перемирие. Это было именно игрой: запутанная шахматная партия, в которой каждый ошибочный ход мог повлечь за собой неизмеримые потери. Когда Леви об этом думал, у него начинала болеть голова. Нет, больше его в это не впутают. Он послужил. В этом городе вместе с ним осталась только Микаса. Маленький дом, в котором она жила, Леви видел всего пару раз: она никогда не звала к себе, но к нему приходила. Не сразу: первый месяц от нее не было и следа, найти ее можно было только под одним определенным деревом на одном определенном холме, но ее не искали. Ей давали пережить все самой, хотя это было верхом глупости. Если бы Леви был в форме, дал бы каждому ее другу по жесткой затрещине: человека в таком состоянии просто нельзя бросать на произвол судьбы. Армин, однако, считал, что Микаса в них сейчас не нуждается, и в этом была доля правды. Но кто-то же должен менять простыни, мыть редко используемую посуду, протирать пыль. Делать нечто базовое, о чем человек страдающий забывает напрочь. Леви порой удивлялся, почему у него на это сил хватает, но этому было простое объяснение, в котором он себе отказывал: Леви не давал себе страдать на полную. Да, тоску из сердца не выгнать просто так, но, если не обращать на нее внимание, может, она притупится? Если накрыться одеялом с головой, монстр, ведущий ночной образ жизни, тебя не заметит. Когда же она стала к нему наведываться, Леви быстро понял, что ему нечего ей предложить. Он не держал в доме ничего кроме книг, и иногда они читали что-то, сидя под окном. В хорошую погоду выходили в сад и читали там. Пару раз она помогала сделать перевязку, но позже Леви отказался от этой помощи: он справится сам, даже если придется перетерпеть неприятные ощущения. Никому не стоит видеть человека разбитым, на такое больно смотреть. Когда ему стало легче и он стал понемногу ходить, Микаса провожала его до рынка и обратно. Она почти не разговаривала, что было ей свойственно, и Леви это даже нравилось. Трудно подобрать слова для их ситуации, а в тишине можно найти успокоение — нет глупых вопросов, размышлений ни о чем, просьб и пожеланий. Они просто шагали, сидели, пили чай бок о бок, и в этом не было ничего кроме самих этих действий. Не быть одному — великое благо, и они держались друг за друга как утопающие без спасательных кругов. Они сидели в его комнате, глядя в разные углы и думая о своем. Леви и не заметил, как часто она теперь бывала здесь. Если бы не дышала и не выдавала изредка пару слов, и вовсе стала бы частью интерьера. Леви бы даже, наверно, не сильно возражал. От Микасы пахло болью, отчаянием и яблоками. Леви не знал, как пах он по ее мнению, но отчего-то догадывался, что чем-то схожим. Потому они и притягивались, примагничивались друг к другу и могли часами сидеть в одном помещении, никак не взаимодействуя. Она была рядом, и нет, от этого не становилось легче, но так он хотя бы не оставался с мыслями один на один. Остальные ушли куда-то вперед, не забыв все ужасы произошедшего, но как-то смирившись с ними, — эти двое так не могли. Леви посмотрел на нее. Микаса сидела в плетеном кресле напротив окна. Глаза ее были стеклянными, неживыми. Так смотрят те, кто живет прошлым. Леви не мог ее за это осудить или упрекнуть — был точно таким же. Лица погибших друзей все еще стояли перед его глазами, их голоса мерещились ему по утрам, во сне казалось, что они бродят где-то рядом. Призраки наполнили его дом, не спросив разрешения. А если бы и спросили, хватило бы ему решимости отказать? — О чем думаете? — это значило «Скажите что-нибудь, мне очень страшно». — О полевых цветах. А ты? — что значило «Я все время думаю о том же, о чем и ты». — Об изменившейся моде, — «Спасибо». Они любили друг другу врать. Говорить откровенно не получалось, они этого просто не умели, никто не общался с ними по душам. Оба понимали, что озвучиваемые слова не стоят ничего, и считывали вторые смыслы без особого труда. Лучше извернуться, притвориться для внешнего мира, что все в порядке, чем заставлять раны кровоточить с новой силой. Иногда их так и заставали здесь нежданные гости. Это вошло у Армина и Жана в привычку: проверять, живы ли эти двое, не сделали они с собой чего. Походило на проверку пульса у человека без сознания: что они могут натворить, если нет сил даже рукой повести, чтобы отмахнуть назойливых посетителей? Никто не спрашивал, почему они так часто находятся здесь вместе, просто не хватало духу. Кому-то из них явно не хотелось даже предполагать.