Бок о бок

Микаса неотрывно смотрела на него уже полчаса. С ней такое случалось — глаз зацепится за что-то и останется на месте, даже когда мысли уйдут далеко от заинтересовавшего предмета. Леви хорошо знал ее отсутствующий взгляд, и этот не был таким. Она смотрела действительно на него. Прямо в душу. Он смотрел в ответ. Что ж, в молчанку играть они научились, почему бы не перейти к гляделкам? Несколько раз она порывалась что-то сказать: губы едва размыкались, замирали, и неозвученные слова проходили вместе с тихим выдохом. Леви наблюдал за ней, не желая спрашивать, в чем дело. От Микасы ответа не дождешься, если только она сама не захочет высказаться. Стоило подождать. Время сжималось и растягивалось. Леви периодически пытался предположить, сколько прошло с начала их перестрелки взглядами, и в итоге сделал ставку примерно на час. Никто бы столько не высидел, разве что они — им больше некуда было спешить, нечего было ждать. Они просто были, и время стало условностью. Леви вскинул бровь: наконец подал знак, что заинтересован. И она разрыдалась. Еще ни разу Микаса не плакала при нем так. Он не знал, часто ли с ней такое случалось, когда она оставалась одна, но сейчас уже было не до этих размышлений. Если Микаса вышла из строя, опасна она в первую очередь для себя. Леви подорвался с места и, не обращая внимания на ноющую боль в теле, присел перед девушкой на корточки. Она закрыла лицо руками, будто это могло скрыть то, что с ней происходит. Леви потянул ее руки на себя. — Ты так долго пялилась на меня явно не для того, чтобы так глупо проиграть. В ее заплаканных глазах читалось все, что только Леви мог отыскать в самом себе. Боль, непонимание, усталость. Отчаяние. — Я… — начала она хрипло и оборвала сама себя: — нет. — Что — «нет»? Слезы все еще скатывались по ее щекам, но теперь она снова смотрела на него. В этом взгляде неожиданно появилось что-то еще, что-то, что Леви наверняка скоро бы опознал, если бы Микаса не выдала себя сама. Она резко подалась вперед, скатившись со стула прямо на него, и врезалась в его губы. Микаса толком не умела целоваться, но так рьяно пыталась чего-то добиться этим действием, что Леви не стал ее отталкивать. Она продолжала плакать, и поцелуй становился все более влажным. Чтобы вырваться из ее хватки, потребовалось бы слишком много усилий, и Леви просто поддался. Ее руки были холодными, она крепко сжимала его плечи. Его руки грели ей спину. Их носы и губы постоянно сталкивались, будто они больше дрались, нежели пытались выразить нежность. Нет, подумал Леви, ни о какой нежности здесь не идет и речи. Когда людям отчаянно одиноко, они способны на самые неожиданные вещи. Леви сжал ее крепче, и она прикусила ему губу. Шумный выдох рот в рот. Их несло в неизвестном направлении, и, честно признаться, в ту секунду ни одному из них не было важно, чем это кончится. Микаса стиснула в руке ворот его рубашки. Леви водил руками по ее лопаткам. Слезы закончились — казалось, Микаса просто сошла с ума. И если на то пошло, что мешало ему сойти с ума за компанию? Лишь бы не было одиноко. Леви позволил ей расстегнуть его рубашку, сам запустил руки под ее свитер. — Пожалуйста, — прошептала Микаса ему в губы, прижимаясь теснее. — Что? — Ты знаешь. Пожалуйста. Обращение на «ты». Больше ей повторять не пришлось. Леви перевернул их и теперь, глядя на нее сверху вниз, наконец увидел, как она распалена. Никогда прежде он не видел Микасу хотя бы отдаленно в подобном виде, да и что это за ситуация должна была быть? Ни у кого из них не было времени на страсть, — вообще на любые чувства кроме тех, что помогали выжить и спасти других. Теперь уже зачинщиком поцелуя стал он. Водил руками по телу под собой, отмечал, когда постанывания становились громче. Микаса терлась о него как зверь, давно бывший без ласки хозяина. Ей удалось добраться до его ремня, и она уже начала стягивать с Леви брюки, когда он перехватил ее руку. Они встретились взглядами и снова зависли, как это было еще несколько минут назад. Глаза Микасы бегали по его лицу, словно ища укрытие, спасение, безопасный выход из ситуации. Леви смотрел на нее и замечал, как быстро ее наваждение сходит на нет. Грудь перестала быстро вздыматься, дыхание стало глубже. Румянец сменился болезненной бледностью. Леви осторожно отстранил от себя ее ладонь и чуть отсел, оперевшись о несчастное плетеное кресло. — Наверно, правильно ты сказала, — обронил Леви, закрыв глаза: смотреть на Микасу было не по себе. — «Нет». Он сидел неподвижно, слушая, как она поднимается с пола, поправляет одежду… замирает на несколько мгновений и молча уходит. Ему нечего было сказать ей вслед.