Канарейка

      Чимин уже с полчаса меряет шагами кабинет, раз в пять минут взрываясь очередной истерической тирадой, в которой, если вычеркнуть маты, останется существительных от силы штук пять. Окна, идущие вдоль правой стены, из которых открывается вид на главное помещение клуба и его танцпол, Шуга всегда держит с открытыми шторами в присутствии Чимина. Это на тот случай, если тот выбесит достаточно сильно, чтобы направить в его бедовую башку пулю — как минимум пятьсот человек станут свидетелями этого незабываемого зрелища. Чимину бы понравилось, Чимин обожает спектакли с собой в главной роли. Сейчас он разыгрывает, судя по всему, свою самую главную роль.       Он распинается о том, что те чуваки, с которыми у них была околоделовая встреча позавчера в этом же помещении, смотрели на Чимина слишком похабно. А Шуга ничего не сделал. Ну почему же ничего? Он вдоволь насладился чужой реакцией на свою принцессу. Видят и боги, и дьяволы, нет вины Шуги в том, что Чимина захочет даже самый ангельский ангел без хуя. Он где-то читал, что у ангелов нет первичных половых признаков. Правда, эта теория разбивается о тот факт, что у его собственного персонального ангела с членом все окей.       Он возмущен тем, что три недели назад — «три, Юнги, три недели назад, а я от тебя так и не дождался вразумительных извинений!» — на еще одной менее околоделовой встрече в подпольном стрип-клубе Шуга позволил вторгнуться в личное пространство стриптизерши, которая в итоге провела на его коленях полвечера. По мнению Чимина, Шуга — последняя тварь, он позволил себе не только сжимать чужие бедра на своих коленях, — «Юнги, я что, так много прошу?» — но и остаток вечера игнорировал присутствие Чимина как факт. По мнению Шуги, Чимин — маленькая злопамятная мразь, а ситуация не стоит и выеденного яйца. Еще он не объяснял за тех, кто присаживается ему на колени. К тому же Чимин слегка лукавит. Он не извинился словами, но те полтора часа, что он втрахивал Чимина в кровать сначала собственным членом, а потом всем, что подвернется под руку, вполне себе сойдет за извинения.       Чимин стоит у окна и дрожащим голосом рассказывает о том, что делает все возможное для их отношений, выкладывается на максимум и он… устал. Шуга готов аплодировать стоя такой прекрасной актерской игре. Он уверен, что люди в зале, если и обращают внимание на одиноко стоящего человека у окна, тоже могли бы по достоинству оценить этот спектакль. Шуга вот очень ценит, поэтому и дает этому Шекспиру вдоволь накрутить драматизма в своей жизни. Им ведь мало оружия, наркоты, грязных кровавых денег, которые окружают обоих каждый день — давай, Чимин-а, поддай еще огоньку и расскажи о своей несчастливой любви, кокаиновом рабстве и о том, что никто тебя в этой жизни никогда не поймет!       Шуга на это только закатывает глаза и тянется к сигаретам. Сегодня у него вишневый ричмонд, приятно горчат на языке, пока Шуга не спешит размениваться на успокаивающие реплики и вместо этого тянется к кнопке под столом — оконные стекла становятся непрозрачными с внешней стороны. Ах, эти современные технологии!       Он встает неспеша, разминает затекшие от многочасового сидения плечи — пока это чудовище не вломилось к нему под вечер устраивать разборки, Юнги словил дзен над накопившейся бухгалтерией, и идет к Чимину. Кстати, если бы «Красавица и чудовище» имели место быть в реальной жизни, они бы и через десять лет боролись за место чудовища. Шуга бы никогда не отдал такой почетный титул Чимину, но и тот не спешил сдавать позиции. Пока.       Чимин никак не реагирует на то, что в его личное пространство врывается сначала сигаретный запах с нотками вишни, а потом и сам Шуга, горячей грудью прижимаясь к его спине. Чужие губы неспешно касаются мочки уха, успокаивающе, но он-то знает, за столько времени успел выучить, что это спокойствие обманчивее зыбучих песков, такое же шаткое и затягивающее в себя за считанные минуты.       — Уходишь? — при любой ссоре это всегда первое, что спрашивает Шуга. Не помпезное «Свалить от меня собрался?» и не уничижительное «Да и кто тебя такого станет терпеть дольше часа?», а простое «Уходишь?». Чимин ненавидит этот вопрос и никогда на него не отвечает. Шуга никогда не ждет ответа, потому что его попросту нет — все, что касается их отношений, решает только Шуга. Самому себе он отвечает: — Не уходишь.       Шуга делает еще один шаг вперед, заставляя Чимина потесниться и прижаться грудью к прохладному стеклу. Чимин понятия не имеет о том, что их не видно со стороны танцпола, Шуга прекрасно знает то, что Чимин достаточно ебанутый и в своей прекрасной голове уже разогнал то, как его берут на глазах у полутысячи человек. Не будь Чимин таким припизднутым сегодня, Шуга, может быть, даже согласился бы на это шоу, но объективно — его детка сегодня заслужила из показательного только порку.       — Говоришь, что не уделяю тебе достаточно внимания? — тихо на ухо, опаляя горячим шепотом ушную раковину. Сизый дым ползет вверх к потолку, и Шуга вдавливает тлеющую сигарету в оконную раму в миллиметре от лица Чимина, который сейчас щекой прижался к стеклянной прохладной поверхности.       В дверь стучат три раза, и, не дожидаясь разрешения войти, на пороге объявляется Чонгук. Шуга краем глаза видит, что у того в руках несколько папок и обескураженное выражение лица, которое он спешно меняет на плохо прикрытое равнодушие.       — Понял, не вовремя.       — Отчего же? Ты, как всегда, очень вовремя. Проходи.       Чимин под его руками даже не смеет дернуться, прислушиваясь к разговору. Он наивно полагает, что сейчас Юнги переключит свое внимание на Куки, очередные бумажки и деловые обсуждения, как делает это каждый раз, когда перед ним стоит выбор — Чимин или работа, но Шуга вновь переводит внимание на него, вновь шепчет на ухо, тянет нараспев тревожное:       — Мало-мало-мало моей маленькой птичке. — Целует коротко за ухом, за секунду выбивая из Чимина хриплый вздох и кидает кроткое: — Раздевайся.       Чимин давится возмущенным вздохом, пока разворачивается в сторону удаляющейся спины Шуги. Чонгук, который с какого-то хуя по-прежнему находится в комнате, выглядит не менее возмущенным, хотя с чего бы ему возмущаться — не ему приказали снять с себя одежду.       Шуга тем временем обходит Куки и с грацией сутулой собаки, которой приспичило посрать, роняет себя в кресло, вновь тянется рукой к пачке сигарет. В тиши кабинета щелкает кремень зажигалки, и у Чимина в башке тоже что-то щелкает: и это что-то — то ли с концами обвалившаяся крыша, то ли чувство самосохранения драматично бренькнуло последний аккорд и под занавес свалило в гримерку. Хуй там разберет в чиминовой голове.       От него опять свалили! Эта черноголовая тварь, король корейских наркопритонов со своими дибильными вишневыми сигаретами, мерзкая хуесосина — Чимин никогда никому не признается, что ему в жизни никто так не отсасывает, как Шуга, но сейчас вообще не об этом, — опять его кинул! Ну уж нет, Чимина в этой жизни никто не кидал и никто не кинет. Чимин в своей голове уже раскручивает, как той самой зажигалкой поджигает длинноволосую башку, пока с грацией кошки ползет до шефского стола, пятой точкой усаживаясь на грубое дерево аккурат перед Шугой. Еще ножку грациозно поставить на подлокотник кресла, чтобы оттолкнуться и проехаться задом к центру стола. Пальцами лезет к пуговицам смольной рубашки, выдавливая те из петель и пытается поймать взгляд Шуги, но тому бриллиантово похер на происходящее — даже одним глазом не косит, всматриваясь в бумагу в своих руках.       — Скажи мне, Куки… — задумчиво тянет он, пока взгляд бегло скользит по напечатанному тексту. Чимин не оставляет попыток, обнажая плечи, позволяя рубашке сползти вниз к локтям и застыть там. Игриво откидывает голову назад, упираясь руками в стол, и кидает на Чонгука заинтересованный взгляд: щурится по-лисьи, растягивает губы в обольстительной улыбке от того, как чужой взгляд медленно проезжается по обнаженной коже и застревает на горошине соска, что так удачно виднеется в такой позе. — Вот приходит к тебе человек. Раз приходит, два приходит, да пусть сто раз придет. И постоянно ноет, мол, хочу больше, дай мне больше. Ты бы что сделал?       Куки рвано дергается, нехотя возвращая взгляд на Юнги и на каком-то инстинкте делает шаг назад. Чимину смешно. Чимин испытывает колоссальное сомнение по поводу того, мог ли этот слепошарый заметить хищный оскал, которым Куки с секунду назад одарил Чимина. В бумажки же всяко интереснее пялиться.       — Так коль хочется человечку больше, кто я такой чтобы отказывать? Может, даже в каждую дырку себе затолкать порошок, я б поглядел, — беспечно жмет плечами Чонгук, усмехаясь от представленной в голове картинки.       Чимин удовлетворенно хмыкает. Ему абсолютно не смешно, и тупые шутки Куки поперек горла, а может вовсе и не шутки, и у Чонгука помимо отбитой башки еще и отбитое чувство юмора, но он усмехается, усмехается показательно, чтобы каждый в этой комнате знал — смеяться над чужими шутками он тоже может. И будет.       Чимин раскручивает в голове цепочку из «я — личность, а не картельная подстилка, у меня тоже есть чувство гордости, и самоуважение к себе и я…» И он так и не успевает прийти к завершающей точке собственной рефлексии, когда чувствует уверенную руку на своей шее. Которая бесцеремонно давит, тянет вниз и остается так цепкой удавкой на шее, пока Чимин приникает спиной к столу.       — Действительно, кто я такой, чтобы отказывать? — возвращает одобрительную улыбку Куки, мол, смешно-смешно, и добавляет пониженное на несколько басов уверенное: — Ложись, кисунь.       Кисуня, блять, ложится, и внезапно чувствует себя в кошачьем аду: в том, где две остервенелые псины склонятся над бедным комочком шерсти. И если сутулая псина Юнги хотя бы не голоден, то вот что там у татуированной псины Чонгука, Чимин не в курсе. Юнги мягко подушечками пальцев поглаживает кожу шеи, скользит к подбородку и, наконец, сдавливает пальцами щеки, чтобы увидеть на чужом лице идеально ровную «о» вытянувшимися губами.       — Нравится? — это Чонгуку. Тот, хоть и контуженный на всю голову, но все еще не дурак, потому что не отвечает ничего. Шуге и не надо ответа: он знает, что нравится. Он наклоняется ниже, чтобы в обманчиво-нежном жесте потереться кончиком носа о нос Чимина, и от этого, казалось бы, абсолютно нормального жеста в нормальном мире у Чимина в тугой ком скручиваются все внутренности. Он знает, что ждать от злого Шуги; от Шуги с пушками в обеих руках; от Шуги с руками по локоть в крови; Шугу, который орет благим матом, он может прочитать на раз-два.       Но.       Будь у Чимина те самые пресловутые девять жизней, они бы не помогли ему понять Юнги сейчас.       — Что ты творишь? — хрипит Чимин, как только чужая рука исчезает с его лица. Юнги по-прежнему близко, насмешливо вглядывается в карие глаза, и все вроде бы хорошо да прекрасно, если полностью игнорировать факт присутствия Куки в метре от них.       — Не строй дурашку, Чимин-а, — тот только качает головой, не меняя ни выражение лица, ни позу. — По-прежнему считаешь, что я не уделяю тебе внимание?       Блять.       Знал бы кто, в какую пизду Чимин сам себя пригласил. Он ненавидит Шугу. Ненавидит настолько, что желание выебнуться даже сейчас, когда он метафорически берет лопату и самостоятельно роет себе яму, выше всего того, что может произойти сейчас и после сейчас. Ненавидит настолько, что готов захлебнуться собственной кровью, но дать заднюю — никогда. А вот в заднюю сегодня походу прилетит.       — Да.       — Как скажешь, — все, что делает Шуга, это беспечно пожимает плечами и отстраняется, а после кидает Куки бесцветное: — Вперед.       Чимина как куклу растягивают на жестком дереве: Куки дергает на себя в одну сторону, чтобы голова безвольно повисла в воздухе, потеряв деревянную опору под собой. Это неприятно, особенно когда от ритмичных толчков затылок больно врезается в край стола. Куки с ним долго не церемонится, выверенно вгоняет член в податливо раскрытый рот, проезжается едва ли не на всю длину по онемевшему языку до глотки. Шальная мысль посещает Чимина о том, что жалеет, что самое интересное оставляет на десерт. Он шумно тянет носом воздух в перерывах, когда Чонгук выходит, пошло шлепает головкой по губам, размазывая по коже влажную слюну, скопившуюся в уголках рта, и ныряет обратно.       По другую сторону стола на ласки не разменивается и Шуга. Тянет сладкое: «Детка, держи ноги», и Чимин держит. Давится собственными слюнями, чужим членом, давит в себе остатки гордости и держит ноги под коленями, самостоятельно раскрываясь перед Юнги. Если до этого он еще мог поиграть на чужих чувствах и сказать, что его вынудили, то теперь от этой хуеты уже не отмажешься.       Шуга всегда держит смазку в левом ящике стола. Чимин никогда не понимал нахуя, они ни разу здесь не трахались. Чимин также не понимает и того, что смазка другая — абсолютно не та, с которой они трахаются обычно. Гуще что ли?       Шуга скользит пальцами внутрь, сразу двумя, а через пару минут уже тремя. Знает тварь, что с их регулярным сексом долго тянуть Чимина не нужно. Тот захлебывается первыми стонами, которые тут же обратно в горло вбивает Куки. В таком положении Чимин и сосать нормально не может: ни языком проехаться по члену, ни щеки втянуть, поэтому только и остается лежать с запрокинутой головой и принимать чужой размер на всю длину до упирающихся в нос яиц. Так его обычно любит трахать Шуга. Так ему нравится, когда Куки вдалбливается в его глотку. Ему нравится, как тот кладет руку на шею, сжимает, усиливает давление, коротко стонет от того, как плотно теперь горло обхватывает чувствительную головку. Чимину не нравится, что все это отвлекает от завязывающегося внизу живота жгучего возбуждения: Юнги трахает его уже четырьмя пальцами, настойчиво гладит простату так, что от каждого движения Чимина мотает по столу как рыбеху, выброшенную на берег, и все продолжает лить больше смазки. Чимин не понимает, зачем так много, Чимин не понимает, почему его до сих пор трахают только пальцами. Ну и членом, но это не в счет.       — Эй! Не придуши его мне, — тихо рычит Шуга, когда видит, что рука на шее задержалась слишком долго, и Куки приходится замедлиться, виновато поглаживая пальцами по щеке, но больше — размазывая растекающиеся по щекам слюни.       Чимину нахуй не сдалась такая ласка, но он все равно отзывается сначала благодарным стоном, втягивая в себя как можно больше воздуха перед новым заходом, а потом еще раз благодарным стоном — Шуга, наконец, второй рукой мажет по чувствительной головке, щелкая пальцами по металлическому колечку, торчащему из нее.       Это — личная гордость Чимина. Он сделал этот пирсинг через месяц после того, как познакомился с Шугой, и в целом идея охуенная, но исполнение подкачало — они полтора месяца не могли полноценно трахаться, из-за чего Чимину и пришлось в идеале освоить технику горлового минета. Шуга быстро нашел плюсы в новом украшении — он обожает играться с кольцом губами и зубами. Чимин так же быстро пожалел о своем решении — он и до этого мог кончить слишком быстро, учитывая любовь Юнги к интенсивным ласкам, пирсинг же увеличивал чувствительность головки как минимум вдвое. И эта тварина беззастенчиво пользуется своим знанием сейчас, пропуская головку сквозь плотное, влажное от смазки кольцо из пальцев. Чимина едва ли не в бараний рог закручивает. Он протягивает его имя вновь и вновь, пользуясь тем, что Куки тоже засматривается на чужой пах. Чимин сначала не понимает, что такого интересного тот увидел — член и член, хоть и не без скромности очень красивый член, но Куки что ли членов не видел? А потом, через пару мгновений, до него доходит, при чем не мысленно, а вполне физически — к четырем пальцам добавляется пятый.       — Время вышло, Куки.       — Но я же еще…       Отголоски этой светской беседы до Чимина доходят как через толщу воды — так сильно все его чувства перетекли к пятой точке и ко вполне однозначному распирающему ощущению внизу. Он даже не уверен, имеет ли этот диалог логическое завершение, потому что не улавливает последующий от Юнги ответ, но вполне отчетливо слышит хлопок двери. В комнате на долгие секунды повисает затянувшаяся тишина — Чимина тоже затянули тянуть, и он с коротким выдохом пытается сместиться вверх по столу, чтобы на секунду уйти от давно позабывшихся неприятных ощущений, но тяжелая рука Шуги в то же мгновение ложится на бедро, не позволяя этого сделать.       — Скажи мне, душа моя… — обманчиво спокойно начинает Шуга, краем глаза наблюдая за поступательными движениями своей руки, которая с каждым толчком раскрывает податливое колечко мышц все больше, впуская все глубже, и даже если бы Чимин сейчас молил остановиться — Юнги вообще не уверен, что послушал бы. Но все больше его внимание устремлено к тому краю стола, с которого свешивается голова Чимина, и он видит, как нервно тот сглатывает, стоит Шуге подать голос, как тяжело вздымается его грудь, усеянная слегка заметными капельками пота — хочется собрать их языком. — Мне остановиться?       Молчит. Чимин же не дурак какой-то — полудурок, всего-то — прекрасно понимает, что последует за этим, но все равно молчит, и Шугу это раздражает гораздо больше, чем все показательные выступления вместе взятые. Нахуя ему сейчас такая жертвенность, когда его жертва мало того, что сама вписалась в этот движ, так еще и строит сейчас из себя нихуя какого потерпевшего. Хуй там, за свои поступки придется ответить.       — Чимин-а, — нараспев тянет он, по миллиметру погружая руку все глубже и останавливая движение только тогда, когда ладонь входит наполовину, а натруженные мышцы плотно обхватывают самую широкую ее часть, — мне нужен ответ.       Чимину сложно ответить хотя бы потому, что во рту все пересохло. Вторая причина — он никогда не признается перед этим напыщенным индюком, что был не прав, пусть хоть двумя руками его трахнет.       В груди что-то волнующе екает, едва он успевает сложить эту картинку в голове, а может, все дело в удачном повороте пальцев в нем, потому что несдержанный всхлип все же срывается с губ и растворяется в тишине комнаты. Остановиться ли ему? Да блять, дайте кто-нибудь Чимину инструкцию, как поступать в подобных ситуациях, и тогда он ответит! Пока что удается только заполошно собирать воздух пересохшими губами, давя в себе очередные стоны и давя свою же гордость, потому что с каждым движением руки внутрь — а Чимин с точностью до миллиметра чувствует плавное скольжение кисти все глубже — становится все хуже морально, потому что физически становится все лучше. Как только кисть замирает, а требовательный голос Юнги напоминает озвучить решение, Чимину просто хочется рыдать от скопившегося внутри напряжения: ребра ладони давят на раскрытые мыщцы, не позволяя тем сократиться, еще чуть-чуть — и действительно станет больно, пока только терпимо. В голове Чимин давит сам на себя, потому что — просто скажи, он остановится по первому твоему требованию, всегда останавливался,. Но Чимин не может? Не хочет? Чимину нужно унизиться еще побольше, отдать Шуге в руки — очень иронично — полный контроль над собой, сказать «да, трахни меня рукой, кулаком, хоть чем, но сделай это, по-жа-луй-ста», и он делает всё это, когда на ощупь тянется рукой к руке Шуге, обхватывая ту за запястье, и тянет на себя.       — Надо расслабиться, мой хороший, — Юнги сипит, и ему это дается ничуть не легче. Да, это не в его заднице сейчас окажется чья-то рука, но какова ответственность! Чимин, кажется, почти не реагирует, только крепче сжимая чужое запястье, но спустя череду тяжелых вздохов усилием воли приказывает себе расслабиться. Ладонь плавно скользит внутрь до запястья, и два очевидно облегченных вздоха прокатываются по помещению.       — Ты просто пиздец, Чимин-а, — восхищенно тянет Шуга, наблюдая, как тело под ним пробирает крупная дрожь, как мелко сокращаются мышцы пресса на поджаром животе, пока Чимин силится взять свое тело под контроль, и тут приходится помочь: закинуть обе его ноги себе на плечи, поочередно поцеловав обе щиколотки в знак какой-то дурной благодарности за все, что позволяет с собой творить.       Он смотрит на раскинувшееся перед собой тело: лоснящиеся от обилия искусственной смазки бедра, твердые горошины сосков, крепкий член с багровой головкой и тем самым любимым колечком в ней и внушительную лужицу естественной смазки на животе. Чимин течет как сука от того, что его трахают в зад рукой, и в этой самой прекрасной картине, которую Шуга никогда в жизни не забудет, не хватает всего одной детали — выражения лица Чимина. Цепляет его за бедро свободной рукой и медленно подтаскивает к себе по столу, стараясь до поры до времени держать «рабочую» руку в статичном положении. Чимин такого не оценивает, вернее, оценивает, но своеобразно — откровенно низкий и абсолютно пошлый стон срывается с губ бесконтрольно от того, как едва свыкшись с распирающим давлением внутри, оно усиливается в трехкратном размере от необдуманного движения рукой, и новая волна возбуждения омывает Чимина с головы до кончиков пальцев на ногах, которые приходится рефлекторно поджимать от удовольствия.       Он помнит, как ему всегда хорошо в постели с Шугой, как ему с ним идеально, но этот экспириенс — за гранью всего, что они когда-либо пробовали или хотели бы попробовать. Ему бы благодарить Юнги за то, что его «обычные» кинки никогда не носили метку «опасно для жизни» или «слишком жестоко даже для наркобарона». Он помнит, как впервые отсосал Шуге, когда тот держал пушку у его виска, как Шуга надрачивал ему рукой под столом в присутствии как минимум десятерых таких же важных дядечек — и, ну, там у всех пушки были. Пушки в принципе достаточно часто фигурируют в их личной жизни. И видит бог, уж пусть лучше они, чем это — не готов он возбуждаться каждый раз при виде рук Юнги.       На этом связные мысли заканчиваются, и остаются… никакие не остаются. В голове пустота. Чимин даже толком не может поймать ощущения за хвост, определить их, разложить по полочкам и посмаковать, потому что, как только Шуга начинает движение, всё внезапно смазывается. Приходится регулировать тональность голоса, потому что стоны выходят позорно высокими, почти девичьими. В сторону Шуги он даже не рискует смотреть, все чаще жмурится и запрокидывает голову назад, ловя губами сладко-пошлый на вкус воздух. Или это у Чимина все сейчас «сладко-пошлое»? Он не знает.       Не знает ничего: ни как долго его трахают вот так, трахают ли его по-прежнему рукой или чем-то другим, ни где находится Юнги. Нет, в теории он понимает где, но Шуга не стремится поддерживать тактильный контакт, не касается и не целует, как это делает обычно в сексе, и поэтому в собственной голове Чимин не может отвлечься на другие ощущения, сосредоточиваясь исключительно на размеренных толчках. Возбуждение накатывает теплыми волнами, лижет раскрасневшиеся щеки, давит на низ живота, собираясь там в тяжелый ком, который через пару напряженных минут исчезает, оставляя после себя разноцветные пятна на обратной стороне век да парящую легкость во всем теле всего лишь на пару десяток незначительных секунд, пока теплые волны возбуждения не возвращаются вновь. И так по кругу.       Из неги возбуждения ему приходится выныривать через не хочу, и то только потому, что Шуга требовательным голосом хочет от него чего-то, а потом и вовсе дергает за руку, заставляя уложить ту себе на низ живота. Зачем? Чимин чувствует липкую прохладу под пальцами — господи, сколько смазки этот дурила израсходовал, — но его внимание тут же переключается на кое-что другое, и, судя по всему, именно это Шуга хотел ему показать. Дать прочувствовать? Подходит больше, потому что под собственными пальцами Чимин ощущает слабые волны прямо под кожей, сначала едва уловимые подушечками пальцев, а после вполне отчетливые, когда Юнги с напором ведет по мягким стенкам внутри, давая возможность Чимину уловить эти движения, буквально поймать чужие пальцы своими через тонкую кожу, и этого хватает, чтобы панически сжать член ладонью, и даже не сделав полноценного движения по стволу, рассыпаться в оргазме с гортанным рыком.       Шуга с каким-то садистским кайфом наблюдает за тем, как Чимина выворачивает на столе, как еще с десяток секунд он продолжает сжиматься вокруг запястья, не давая возможности пошевелиться. Успокаивающе гладит его по бедру, целуя голые щиколотки, по-прежнему расположенные на его плечах, пока чужое тело, наконец, не замедляется, расслабляется, только мелкой дрожью то тут, то там обозначая присутствие былого напряжения. Он почти без сопротивления вытаскивает руку, пальцами легко оглаживая раскрытые края мышц, и, так и не решившись оставить себя без десерта, падает на колени, чтобы теперь уже языком провести по расслабленному входу и скользнуть внутрь пару раз. Звенит пряжка ремня, шелестит грубая ткань джинсов вместе с нижним бельем, и вот уже Шуга плавно толкается в податливое тело, не сдерживая удовлетворенного выдоха. Он не собирается долго томить Чимина, хватит буквально пары десятков толчков и обескураживающего удовлетворения от того, насколько кайфово трахать расслабленного, растянутого, хорошенько выебанного Чимина, который сейчас тихо поскуливает на грани сознания. Юнги представляет, насколько чувствительный он сейчас внутри, и одной этой мысли хватает для того, чтобы излиться в него, замирая внутри под едва различимый стон Чимина.       — Как себя чувствуешь? — Шуга приходит в себя минуты через три, наконец, выходя из Чимина, и сразу тянется к боковому ящику стола. Боевой набор трахаря: смазки да влажные салфетки, зато всегда под рукой.       — Я тебя ненавижу.       — Ага, — не заинтересовано отзывается Шуга, первым делом убирая следы уже подсыхающей спермы с живота. Помогает убрать подтеки собственной спермы вперемешку со смазкой между ягодиц и на бедрах, и, наконец, подползает ближе к Чимину, чтобы заглянуть в глаза. — Болит что-нибудь?       У Чимина в глазах слезы, и Шуга успевает заметить это прежде, чем тот отвернется.       — Душа.       — Не выдумывай, принцесса. У тебя ее нет, — звучит очень серьезно, но Чимин мимо воли тихонько прыскает, и Юнги разрешает себе тоже улыбнуться, а потом уткнуться носом в чужой висок, легко водя самым кончиком по влажной коже. — Это хорошие слезы или плохие?       У них никогда до этого не случался сабдроп, но и подобные вещи раньше они не практиковали. Шуга боится, что в этот раз им этого не избежать. Чимин тихонько шмыгает носом и так же тихонько отвечает:       — Хорошие.       Шуга слабо выдыхает и касается скулы губами, а потом еще и еще, собирая соленую влагу с кожи. Чимин слабо сопротивляется, наверное, потому что помимо слез там еще и слюни, и чужая смазка, но сейчас так похуй, кто бы знал.       — Поцелуемся?       Чимин смотрит на него с таким возмущением, что становится ясно: еще через пару минут его мразотность наконец вернется обратно домой и обложит Шугу трехэтажными хуями. Но к чужим губам все же тянется, и Юнги неспешно скользит в его рот языком, ласково зажимая губы зубами, пока Чимин вяло ворочает языком, позволяя Шуге вести поцелуй.       А потом вместо поцелуя в его губы тычут открытой бутылкой воды. Шуга настаивает выпить не менее полулитра сейчас и еще столько же по приезде домой.       В машине Чимин сворачивается в клубок на переднем сидении тахо вопреки просьбе Юнги сесть нормально и пристегнуть ремень. Их пару раз очень неудачно подсекали неравнодушные граждане-бандиты из другой группировки. Шуга сменил тачку, квартиру, маршрут до дома и обратно, а еще приставил к себе сопровождение, но воспоминания все равно неприятные.       Так вот.       Чимин откидывает голову назад, вжимается затылком в подголовник и глаз не отводит от руки Шуги, уверенно сжимающей руль авто. События последней пары часов сменяющимися слайдами проносятся в голове, и из всего вороха размытых ощущений он выбирает только одно и спрашивает:       — Сколько раз я кончил?       — Ну это уже оскорбительно, конфетка, — Шуга веселится. Он вообще на каком-то непонятном душевном подъеме, самодовольно лыбится, пока они стоят на очередном перекрестке, дожидаясь зеленый цвет. — Трижды. Знал бы раньше, что ты так можешь, вообще бы не выпускал из постели.       Чимин на это только горестно вздыхает. Он бы из постели не вылезал в таком случае, но, если быть до конца откровенными, это вообще ни разу не отличается от их обычного совместного времяпровождения. Как Шуге при этом удается вести успешный бизнес, если они только и делают, что не отлипают друг от друга, — загадка века. А еще Юнги в последнее время помешался на желании…       — Чимин, точно все хорошо?       Собака, опять не дает предаваться мечтам. Чимин да Чимин, заебал уже.       — В следующий раз потрудись спросить все ли хорошо прежде, чем совать мне в зад конечности, которых там быть не должно.       Шуга тянет губы в расслабленной улыбке — выебывается, значит, все точно хорошо.