Прекрасное далёко

Все было объято пламенем. Его мир горел. — Помогите! — отчаянный детский крик прорезается через рев пламени и грохочущий рокот валящихся балок на удивление отчётливо и ясно. Он словно звучит у него в голове, забирается под подкорку мозга и не даёт думать больше не о чем, кроме как о том, как спасти своего ребенка. Не Предприятие, которое сейчас полыхает синим пламенем, не его многолетнее детище, храм и оплот научных достижений и технологического прогресса, а маленькую девочку, которая сейчас совершенно одна посреди бушующей стихии. — Помогите, прошу! Мне страшно! И самому Сеченову тоже страшно. Чертовски страшно, что он может не успеть. Люди в панике бегут, пытаются выбраться из горящего здания, а он, словно самоубийца, бежит против течения, бежит прямо в объятья огня, прикрывая рот и нос отворотом пиджака и пытаясь хоть что-нибудь разглядеть сквозь едкий дым. — Я всего лишь маленький глупый ребенок… — звонкий родной голос становится ближе, так что мужчина рвется вперед ещё отчаяннее, не особо вслушиваясь в смысл сказанных слов. — Я нечаянно подожгла здание… Вдалеке уже почти различим низкий детский силуэт, стоящий неподвижно, словно статуя, и академик против воли замирает на месте, почти достигнув цели. Какой-то внутренний инстинкт кричит внутри него, что идти туда не стоит, что добром это не кончится. — Я случайно, пап… — голосок дрожит, заставляя сердце сжиматься от тревоги, страха и отчаяния. — Совершенно случайно. В какой-то момент голос дочери ломается, превращаясь из звонкого и невинного в низкий, гортанный и сиплый. В ее взрослый голос. — Честное пионерское! — эта фраза, сказанная знакомым и одновременно чужим злым голосом, и вовсе звучит как издёвка. Дым начинает постепенно рассеиваться, и он наконец видит свою маленькую дочь, которая тянет к нему руку, умоляюще глядя на него со слезами на глазах, а за ее спиной, положив руку на хрупкое детское плечо, стоит взрослая Анастасия. И ее тяжёлый немигающий взгляд исподлобья обещает ему все муки ада. — А ещё я притащила баллоны с газом, — легкомысленно хмыкает Анастасия и весело улыбается, маша ему рукой на прощание. — Пока-пока, пап! Гремит чудовищный взрыв. Почти такой же сильный и неистовый, как при образование их Вселенной. Вот только его личная вселенная, его хрупкий маленький мирок сейчас рушится, погребая под своими обломками все его надежды на то, что в это раз все закончится хорошо. Повсюду снова дым, только на этот раз зелёный и ещё более зловещий, потому что в нем — то ли из-за действия ядовитого газа, то ли ещё черт знает из-за чего — ему чудятся разнообразные монстры всех мастей и форм: рогатые, крылатые, с клыками и когтями. Они цепляются ими за его одежду, выдирают лоскуты, царапают плоть до крови, заставляют потерять равновесие под своим неистовыми натиском и упасть на колени, прикрывая руками лицо. — Не поможет, — мертвый безликий голос раздается прямо перед ним, и он усилием воли отнимает руки от лица, чтобы взглянуть на Настю. С растрёпанными волосами, осунувшимся лицом, худую как смерть и зябко кутающуюся в немецкий форменный китель, снятый с чужого плеча. — Тебе уже ничего не поможет. Скажи, ты правда думал, что сможешь спокойно спать по ночам? Она подходит к нему и склоняет голову на бок, как обычно делают собаки, показывая свою заинтересованность, но в ее впалых глазах лишь безразличие, потому что она уже знает ответ. — Настя… — Ты лишил меня семьи, — говорит она без злобы, но с нечеловеческой горечью и тоской. — Ты украл мое прошлое. Ты отнял у меня все. Даже человеческий облик. Она приседает на корточки перед ним, так что их глаза становятся на одном уровне. — Ведь как бы ты не хотел верить в обратное, чудовище из меня сделал вовсе не Рихард, — дышать становится все тяжелее из-за заполнившего лёгкие газа и из-за всепоглощающего чувства вины, сдавившего грудь. — А ты. Она резко толкает его, и он куда-то падает, медленно-медленно, словно в замедленной съёмке, чтобы он успел разглядеть выступающие из дыма другие фигуры — такие же безликие и мертвые. — Гори в аду, Дима, — устало говорит она и прижимается к мужчине, подошедшему к ней со спины и заключившему в удушающие объятия. — Мы все тебя уже тут заждались. Сеченов падает и задыхается. Сон снимает как рукой, когда мужчина понимает, что действительно задыхается. Дмитрий резко подрывается на кровати, в страхе шаря рукой по кровати, и с ужасом понимает, что не обнаруживает ребенка рядом с собой. Ещё секунду спустя он понимает, что дым идёт из кухни. — Ну я ей сейчас… — рассерженно проговаривает Дмитрий и, поднявшись с кровати, быстро направляется в сторону импровизированной мини какастрофы. Он и сам не понимает откуда в нем эта злость, но перед глазами сами собой выстраиваются картины из прошлого, объятого пламенем, копотью и дымом. Он распахивает дверь, силком оттаскивает дочь от зажженной плиты, попутно туша пламя конфорки и бросая дымящуюся сковородку в раковину. — Ну, пап, я же для тебя старалась! — А кто тебе разрешал спички брать, скажи, пожалуйста? — он говорит строго и скрещивает руки на груди, надеясь если не на полноценное раскаяние, то хотя бы на мало-мальски виноватый взгляд. Но Настя, вопреки его ожиданиям, лишь копирует его позу и недовольно хмурится. — А чего они тогда на видном месте лежат? — Так, ты ещё со мной пререкаться вздумала? — его возмущению нет предела. Он пытается сдержаться, но перед его глазами встаёт та, другая Анастасия с насмешливым взглядом и снисходительной улыбкой, которая впервые за все время работы на Предприятии кажется довольной жизнью. — Ты хоть понимаешь, что ты натворила?! — он зол настолько, что хочет ее встряхнуть хорошенько, чтобы мозги встали на место, но не может этого сделать. В подвале Лубянки его власть заканчивается. — Ага, — она просто кивает и даже не смотрит на него, вместо этого деловито разглядывая то ли ногти, то ли наручники. — Что, так не терпится встать к стенке? — раздражённо бросает он, запуская руку а волосы. Нет, конечно, он этого не допустит. Наизнанку вывернется, но не допустит. Вот только ей, кажется, на его метания абсолютно плевать. — Именно, — хмыкает она, а затем одаривает холодным взглядом. — Хоть у кого-то хватит духу сделать со мной то, чего я объективно заслуживаю со времён Второй Мировой. Раз уж ты такой слабак. По хорошему с ребенком надо поговорить, объяснить ей, в чем она не права, но что-то щелкает внутри Дмитрия, словно доведённая до отказа пружина вылетает из механизма и тот даёт первый сбой. Хочет к стенке? Пожалуйста, он ей быстро организует. — Ну-ка марш в угол, — строго чеканит он, на что у дочери удивлённо распахиваются глаза. — Пап, ну я же… — Бегом. Без разговоров. Настя пристально смотрит на него, словно ждёт того, что он скажет, будто это шутка. А затем, видимо, понимая, что отец не шутит, обиженно надувает губы и демонстративно приваривается боком к стене, скрестив руки на груди. — Лицом к стене, — раздражённо уточняет он, на что девочка вновь хмыкает и отворачивается, утыкаясь носом в пересечение стен. Академик распахивает все окна, чтобы проветрить помещение, и устало присаживается на стул, растирая лицо руками, а затем сцепляет руки в замок и со вздохом опускает на них подбородок. Ему нужно успокоиться. Он ненавидел ее наказывать. И не важно, было ли это наказание за то, что она по незнанию чуть не спалила кухню, желая его порадовать. Или за то, что она намеренно саботировала взрыв на Предприятии, прекрасно все осознавая и понимая скольких людей лишит жизни, лишь бы только ему досадить.