Прекрасное далёко

1947 год Дмитрий Сергеевич сидел в своем просторном кабинете и, сцепив руки в замок, нервно постукивал большими пальцами друг об друга. Огромное пустое пространство вокруг, которое раньше дарило ему ощущение ни с чем несравнимого комфорта сейчас давило на него всей своей монолитной мощью. — Если все равно ничего нельзя поделать, то незачем доводить себя до безумия, Дмитрий Сергеевич. Боюсь, Советский Союз вам не простит, если вы в довесок к львиной доле инновационных разработок потеряете еще и свой выдающийся ум, — голос Михаэля звучал почти сострадающе, но все же с едва различимой насмешкой, которая, словно горькая подъязычная таблетка, заставляла невольно скривиться и, сделав над собой усилие, проглотить это так необходимое сейчас лекарство. — Насколько сильный ущерб был нанесен? — напряженно спросил академик, не удостоив своего заместителя и взглядом. Михаэль замер у него за спиной молчаливой довлеющей тенью палача, а сам Дмитрий чувствовал себя приговоренным смертником, смиренно ожидающим пока лезвие гильотины в виде доклада о случившейся трагедии, отсечет его кающуюся голову. И чем быстрее, тем лучше. — Левое крыло сильно обгорело, торец придётся отстраивать заново — он не подлежит восстановлению, комплекс «Павлов» тоже значительно пострадал. Это самые масштабные потери, об остальном можете подробнее прочесть в отчете. — Пострадавшие? — Больше сотни. — Есть ли те, кто не выжил? — спросил Сеченов без особой надежды. Михаэль как назло медлил, то ли намеренно оттягивая момент страшной правды, не желая огорчать начальника, то ли специально томил его ожиданием. — К счастью и на удивление нет, — наконец ответил он, и Дмитрий почувствовал, как у него отлегло от сердца. Хоть здесь обошлось. — Однако не думайте, что ей это хоть как-то теперь поможет, — невзначай добавил Михаэль, прекрасно понимая, что сейчас заботит его начальника даже больше Предприятия и пострадавших людей. — Как бы вы не хотели отрицать и верить в обратное, за простой сбой это выдать не удастся. — Значит, найдите мне виноватого! — раздраженно бросил Сеченов, прекрасно осознавая собственную беспомощность и глупость подобного приказа. — Ох, — удивленно выдохнул его заместитель. Повисла гнетущая тишина, и Дмитрий уже собирался извиниться за свое глупое по-детски импульсивное поведение, как Михаэль вдруг неожиданно спокойно и даже буднично произнес: — Это я могу. — Что вы сейчас сказали? — медленно произнес Дмитрий, словно не верил в услышанное. — Я сказал, что могу найти вам виноватого, — так же медленно ответил ему Михаэль. — Что вас так удивляет? В конце концов, я ваш заместитель и исполнять все ваши поручения — это моя прямая обязанность. Вот только некоторые поручения могут быть… Скажем так, слишком уж энергозатратными. — И что же вам нужно? — академик слегка повернул голову и теперь сидел в пол оборота. — Достаточная мотивация, только и всего. — Вы и так уже занимаете кресло моего заместителя. Уж простите, свое место я вам не уступлю. — Да что вы все о работе, да о работе, — отмахнулся от него Михаэль и рассмеялся, тихо, надменно и неуместно в сложившейся ситуации. — Есть куда более важные вещи. — К примеру? — ровно спросил Сеченов, всеми силами стараясь не выдать напряжение в своем голосе, не дать голосовым связкам дрогнуть и позволить немцу почувствовать слабину. Академик развернулся полностью, смерив Михаэля, на губах которого играла легкая полуулыбка, тяжелым взглядом с головы до ног, словно пытался угадать, что тому может быть нужно. — Индульгенция, — улыбка на чужом лице мгновенно стала шире, немец обнажил зубы, и это сделало его в раз похожим на дикого зверя, который оскалился при виде попавшего в силок зайца. Маска Михаэля Штокхаузена слетела с Йозефа Гольденцвайга легко и быстро, словно мертвая осенняя листва с иссохшего дерева в преддверье долгой и холодной зимы. — Мне не нравится, когда люди знают обо мне слишком много, — даже тон его голоса изменился, став более низким и сиплым. — Даже если этот человек вы. Особенно, если этот человек вы. — И что вы предлагаете? — Дмитрий выпрямился в кресле, чтобы хоть как-то уровнять их позиции в этом разговоре. — Просто забыть о том, что я узнал? — О, нет, я не требую от вас невозможного, — хмыкнул Михаэль. — Я прекрасно понимаю, что на это вы не способны. Но вот уничтожить все, что хоть полусловом или полунамеком упоминают фамилию Гольденцвайг, — вполне. Взгляд Дмитрия Сергеевича стал еще тяжелее, а вот взгляд Михаэля напротив — был чист и легок, словно он попросил о чем-то незначительном, как о прибавке к жалованию или о внеплановом отпуске. Ну конечно, о чем еще он мог попросить в такой ситуации? Естественно, избавиться от мощного и, пожалуй, единственного рычага давления на себя. Было ли это разумно? Было ли разумно вообще все, что он делал, начиная с того момента, как вновь увидел Анастасию спустя долгие годы? — Считайте, что я вас услышал, — торг с собственной совестью продлился на удивление недолго. — Хорошо, — кивнул немец, а затем добавил: — Но я не уверен, что вы правильно поняли, что я имею в виду под «уничтожить все». — И что же? — Не валяйте дурака, Дмитрий Сергеевич, — раздраженно отмахнулся он. — О том, кто я такой, знают не только бумаги. — Это вы не держите меня за дурака, Михаэль, — холодно бросил академик. — Неужели вы думаете, что я не нашел способа заткнуть рот людям, благодаря которым эта информация попала ко мне в руки? — Что вы, — криво улыбнулся немец одним лишь краешком губ. — Уверен, что нашли, иначе я бы здесь не работал. Но еще я уверен в том, что ваше человеколюбие порой берет верх над здравым смыслом. Они были друг напротив друга словно дуэлянты, которые устроили подставную дуэль на потеху публики, и каждый из них прекрасно понимал, кто в итоге победит, но нужно было разыграть эту постановку, эту игру в искушение и последующее грехопадение, хотя бы для себя самого, чтобы потом не было так мерзко вспоминать об этом. — Деньги… — медленно протянул Михаэль, — покупают молчание лишь на время. А время сейчас очень неспокойное… По большему счету благодаря одной нашей общей знакомой, — при упоминании Анастасии Михаэль как всегда сжал губы в тонкую линию, сдерживая не то неприязненную гримасу, не то нелестные эпитеты в сторону вышеупомянутой особы. — Они уже начали копать под нее, а если всплывет что-то обо мне, то вас даже слушать не станут. Но пока что еще можно этого избежать, если вы примите правильное решение. — Правильное или удобное? — Это уже как вам будет приятнее считать. Повисло молчание. Оба глядели друг другу глаза в глаза, не отрываясь, а затем Сеченов все же тряхнул головой и снова развернулся к бумагам, малодушно признавая свое поражение. — Что они на нее нашли? — напряженно спросил Дмитрий, меняя тему разговора, но Михаэль не возражал, прекрасно понимая, что Сеченов дал свое молчаливое согласие. — Пока что толком ничего, можете сказать спасибо вашему покорному слуге, — довольно хмыкнул немец, теперь его голос вновь начал приобретать ту лицемерную услужливость, а это означало, что маска снова плотно приросла к его лицу, словно вторая кожа. — Но не думаю, что они не найдут, что на нее повесить. Подозреваю, что все это выставят, как диверсия со стороны Америки… Или мы сами это так выставим, предъявив им настоящего предателя, а ее сделаем всего лишь глупой пешкой в его руках. — Делайте то, что считаете нужным, Михаэль, — устало вздохнул он и потер виски, чувствуя приближающуюся мигрень. — С удовольствием, — Дмитрий буквально спиной почувствовал эту довольную улыбку, расплывающуюся на лице своего заместителя, и ему вдруг подумалось, что Михаэль еще перед тем, как зайти в двери его кабинета, знал, что выйдет отсюда, получив все, что хотел. — Я могу идти? Сеченов ничего не ответил, лишь просто махнул рукой, показывая тем самым, что больше его не задерживает, а затем вдруг неожиданно громко и тяжело опустил кулак на стол, словно пытался вложить всю свою злость на Михаэля и на Анастасию за то, что они не вписываются в его картину мира. — Я все равно не могу поверить, что она способна на такое! Михаэль замер у выхода. Он уже открыл дверь и мог просто проигнорировать этот отчаянный крик в пустоту, но в нем злости и обиды на одного конкретного человека было не меньше. — Поверьте, Дмитрий Сергеевич, — тихо сказал немец, сжимая ручку двери до побелевших пальцев. — Вы даже представить себе не можете, на что способна эта… женщина. Но, возможно, оно и к лучшему. Некоторые двери лучше никогда не открывать. — Я хочу знать. — А я предпочел бы забыть, — невесело хмыкнул Михаэль. — И, при всем уважении, но мы с вами не пили на брудершафт и состоим не в тех отношениях, чтобы я хотел обсуждать с вами свою бывшую жену. Дверь за ним закрылась, не издав ни звука.