Who Are We?

Четверг, 4 января, 1951 год — Тогда давай, — сказала она задыхающимся шепотом, — убей меня, Том. На несколько мгновений мир вокруг них застыл, как и Время, и нити, за которые оно дергает. На несколько секунд, показавшихся им вечностью, их смертельный вальс остановился. Единственное, что ощущалось живым — это буря, бушевавшая в глазах Тома. Угроза поглотить ее целиком. Гермиона стояла на своем, пытаясь смотреть ему в глаза. Пока заклинание не разрушилось, и он не начал смеяться. С леденящей душу искренностью. Это было, мягко говоря, обескураживающе. На грани с чем-то жутким. Мало вещей могли вызвать смех Тома, и все они были, по мнению Гермионы, совершенно несмешными. Он скатился с нее и приподнялся на локте, глядя на нее с веселой ухмылкой. — Вижу, тебе по-прежнему нравятся грязные игры, — его большой палец оставил жгучую дорожку на ее нижней губе, и у нее перехватило дыхание. — Жаль, что на этот раз я не играю. — Нет? — спросила Гермиона, сузив глаза. Ублюдок со своими вечными непредсказуемыми перепадами настроения. — Это ты меня только что поцеловал. — Да, я. К сожалению, — сказал он. — Понятно, — ответила она, приподнимаясь. — Тогда, если ты так жалеешь об этом... — Скажи мне, Гермиона, — сказал Том, грубо толкнув ее обратно, — со сколькими мужчинами ты была после меня? Грейнджер быстро заморгала, пытаясь разогнать туман, застилающий ее сознание. Она искала в его чертах следы лжи. И не нашла. Он был совершенно серьезен. — Прошу прощения? — сказала она. — Ты не можешь просто спрашивать такое. Том насмешливо хмыкнул. — Могу, и я спросил. Это простой вопрос. Сколько? Десять? Двадцать? Сто? — Я не могу поверить в то, что слышу, — сказала Гермиона сквозь стиснутые зубы. — Подожди, так ты за этим пытался вторгнуться в мой разум? Чтобы узнать, со сколькими мужчинами я спала? — Ты можешь не отвечать на мой вопрос еще одним вопросом? — спросил Том, сверкнув убийственным взглядом. — А ты можешь? — закричала Гермиона. — Черт, это уже слишком, я должна... может, ты перестанешь это делать? — сказала она, попытавшись встать, но ее снова повалили на спину. — Хорошо, — процедил он, его тон стал ледяным. — Уходи, если хочешь. Но если ты это сделаешь, то больше не утруждай себя возвращением. Никогда. Гермиона глубоко вздохнула. Это было слишком много, слишком рано, слишком ошеломляюще. В одну минуту он не хотел иметь с ней ничего общего, в другую — требовал всего. Желание и гнев боролись внутри нее, но, как обычно, она знала, что ее гнев ведет проигрышную борьбу. — Том, — осторожно начала она, обращаясь к нему так, словно он не понимал даже простейших вещей. — Ты ведь знаешь, что я не была девственницей, когда мы только начали встречаться, не так ли? И ты, собственно говоря, тоже. Он пожал плечами. — Это меня не интересует. Мне, как правило, нравятся предметы с историей, — сказал он, обводя глазами комнату, заставленную полками с древними артефактами. — Но как только что-то становится моим, я ненавижу, когда другие прикасаются к этому. — Очаровательно, как всегда, — сказала Гермиона, снова повысив голос. — Романтично, правда. Если ты видишь во мне лишь объект, вещь, к которой другим не позволено прикасаться, хотя я уже много лет нахожусь в другой временной шкале... — Разве я когда-нибудь называл себя романтиком? — спросил он, сморщив нос. — Не оскорбляй меня. — Ты первый меня оскорбил. Он покачал головой и ущипнул себя за переносицу. — Неужели так трудно ответить на вопрос? Или, может быть, ты со счета сбилась? — Ради, блядь, бога, — пробормотала Гермиона, умудрившись сесть и попытаться дать ему пощечину. Том поймал ее запястье в воздухе и сжал. Сильно. Она вскрикнула от боли. — Не делай так больше, иначе я заставлю тебя пожалеть об этом, — сказал он, и его тон заставил ее похолодеть до самых глубин. — Я хочу услышать число. Сейчас же. Гермиона пыталась убедить себя, что делает это ради своей миссии. Наступая на свою гордость, разрывая ее в клочья, уступая его требованиям. Злобный, высокомерный, полный ненависти. Том не может измениться. Говорят, его путь будет отличаться от пути Волдеморта, но это мало о чем говорит. Он все еще... он. Бесит, сказала она сама себе, выходя из себя. Боль в запястье становилась невыносимой. Гермиона понимала, что должна бороться с ним, снова проклясть его, встать и уйти, захлопнув за собой дверь. Пусть лучше весь мир катится к чертям, чем она будет пытаться наладить с ним отношения. Но ты же все еще хочешь его, прошептал тоненький голосок, погребенный под бесчисленными слоями разума. Ей хотелось задушить его, убить, уничтожить. Но она знала ее. Ту самую иррациональную часть себя, которая в прошлый раз толкнула ее в его объятия. Ты хочешь его. Ты хочешь его. Ты хочешь его. Ее решимость сломалась. В глубине души она понимала, что это был лишь вопрос времени. — Ноль, — произнесла она, сумев вырвать руку и массируя запястье. — Все. Счастлив теперь? Я ни с кем не была после тебя. Облегчение залило его глаза, но лишь на миг, прежде чем исчезло. Его поглотила горечь. — Я тебе не верю, — сказал он. — Тогда зачем спрашиваешь? — Гермиона внезапно почувствовала желание выцарапать ему глаза. — А если подумать, почему бы тебе не оказать мне любезность и не ответить? Со сколькими женщинами ты спал после меня? — Тоже ноль, — честно ответил он. — После нашего фиаско я решил, что это все не стоит усилий. Шесть лет для него и четыре года для меня, подумала Гермиона, глядя ему в глаза и стараясь не обращать внимания на странное чувство, расцветающее в ее груди. Неужели прошло столько времени? И что мы оба делали все это время? Ждали друг друга? Но нет. Нет. Я должна прийти в себя. Я не могу быть польщена этим, как подросток, и забыть о себе. Кроме того, он может лгать. — Я тоже тебе не верю, — сказала она. — Ну что ж. Похоже, мы зашли в тупик. — Да. И что ты предлагаешь делать? — Покажи мне, — предложил он, притянув ее к себе и наклонившись, чтобы поцеловать, но в последнюю секунду остановился. Его дыхание коснулось ее кожи, и она с трудом подавила стон. — Покажи мне, — повторил он, положив руку ей на шею. И оставил ее там. Не сжимая. И все же, подумала она. Она почувствовала давление и тепло. Тяжелое, угрожающее, возбуждающее. — Если хочешь, оставь подробности своей жалкой миссии при себе. Но докажи мне, что ты все еще моя. Гермиона зажмурила глаза. Моя. Она старалась не обращать внимания на то, как это слово действует на нее. Моя. Стекает с его губ, как яд. Опасная ловушка, мираж. Моя. Она не хотела принадлежать ему. И никогда не хотела. Моя. Неправильно, когда люди присваивают себе право собственности на других. То, как он воспринимал ее, было нездорово. Ненормально. Том сравнивал ее с одним из своих магических артефактов, аккуратно сложенных на полках. Моя. Моя. Моя. Кого я обманываю? Я хочу этого. И хочу, чтобы он тоже был моим. Все еще. Блядь. Я сошла с ума. Война и миссии меня доконали. Или я с самого начала была сумасшедшей. — Хорошо, — прошептала она, открывая глаза и цепляясь взглядом за его губы. Было невероятно приятно ощущать его касания после столь долгого времени. Она жаждала его всеми фибрами своего существа. — Можешь смотреть. Она была уверена, что сможет вывести на передний план своего сознания только необходимую информацию, когда он взял свою палочку и прошептал "Легилименс". Однако это было неловко и откровенно грустно. Бесчисленные бессонные ночи, преследуемые тенями, когда воспоминания о нем просачивались в сознание, и Гермиона думала о том, что уже много лет ни к кому не прикасалась. Вежливые отказы от всех представителей Ордена, предлагавших ей хоть немного "разгрузиться" от тягостей войны. Это если они не шарахались от нее в отвращении из-за того, что она осмелилась связаться с версией Волдеморта из временной ветви. Гермиона все это попыталась ему показать. Но как только Том проскользнул в ее сознание, она закричала. Мучительная боль охватила каждую клеточку тела, когда выбранные ею воспоминания словно самоуничтожились и сменились помехами. Она все еще могла видеть их, слышать, помнить, но образы были отодвинуты так далеко назад, так быстро, что почти разорвали весь ее мысленный ландшафт в клочья. Это было невыносимо. Он отстранился, и она подумала, что потеряет сознание от боли. — Твои воспоминания запечатаны, — сказал он, с любопытством глядя на нее. — Запечатаны? — спросила Гермиона, потирая виски. Она чувствовала головокружение и тошноту. — Но я этого не делала. Я не пыталась скрыть их от тебя, наоборот — пыталась показать их тебе. — Я знаю, — ответил Том, облизывая губы. — На этот раз я тебе верю. Это не твоя работа. Кто-то другой запечатал твои воспоминания. Это чрезвычайно Темная магия, знаешь ли. Она вздохнула. Казалось, что эта ночь никогда не кончится. Невыразимец. Должно быть, это был он. И все же... — Я не помню, — сказала она, нахмурившись. — Я не помню, чтобы кто-то накладывал на меня какие-либо запечатывающие сознание заклятия. Том пожал плечами. — Значит, на вашей стороне кто-то очень талантливый и опасный. — Да, — ответила Гермиона, глядя в пустоту. — Возможно. Запечатан. Ее разум ей не принадлежал. Ее воспоминания не принадлежали ей. Ее судьба не принадлежала ей. У нее не было ничего, что принадлежало бы ей. Даже выбора не было. Существовал только один мрачный, серый путь, и ее на него толкнули. Она подняла глаза на Тома. Даже если у нее и было что-то когда-то, что-то, что принадлежало только ей и ему — оно исчезло. Она никогда не сможет это вернуть. А если и вернет, то оно уже никогда не будет прежним. Нельзя войти в одну реку дважды. — Полагаю, теперь ты тоже не покажешь мне свои воспоминания, поскольку мне нечем торговать. — Верно, — сказал Том, взяв в руки прядь ее волос и перебирая их. Она отвела взгляд. — Мы все еще в тупике. Нам пора спать. Уже поздно. — Хорошо, — сказала Гермиона, окинула комнату еще одним мимолетным взглядом и встала. — Извини, что задержала тебя допоздна. Я просто... Она почувствовала его руку на своей талии и повернулась, чтобы снова посмотреть на Тома. Выражение его лица было настороженным, но что-то в нем было. Снова этот неприятный отблеск уязвимости. — Останься. Гермиона давно так хорошо не спала. Как и предсказывал Том, кошмары исчезли. Когда на закрытые веки упал свет зимнего солнца, Гермиона застонала. Ей хотелось провести еще вечность или две в его объятиях, отдыхая, позволяя себе забыться, отпустить. Отрешиться от всего, кроме своих эгоистичных целей. Постепенно она осознала, что у нее болят мышцы, пульсирует голова и что-то твердое упирается ей в поясницу. Сердцебиение участилось. На нее нахлынули воспоминания о страстных моментах прошлого. Грязные игры, как он их называл. Игры во власть. Опасность и наслаждение, боль, вызывающая привыкание, отказ от контроля. О том, как быстро он этому научился и какой головокружительной была эта поездка. — Не льсти себе, — сказал Том, на несколько секунд крепче прижав ее к себе, прежде чем отпустить и встать с кровати. — Это нормальная реакция по утрам. Базовая анатомия. Она прочистила горло, гнев уже поднимался внутри нее. Ему удалось за несколько секунд заставить ее приятный ход мыслей разрушиться и сгореть. — Я знаю. Как и то, что по утрам ты крайне неприятен — это базовая психология. — Тогда не стесняйся больше не спать со мной, — сказал он, направляясь в ванную. — О, не волнуйся, я не буду, — огрызнулась Гермиона. — Ладно, — крикнул Том, закрывая за собой дверь. — Ладно. О чем я только думала? сказала она себе, возвращаясь в свою комнату, чтобы подготовиться ко дню. Что одна ночь в одной постели решит все проблемы? И Орден ожидает, что я его смогу вразумить? Это невозможно. Она захлопнула дверцы комода, чтобы выпустить пар, достала юбку и белую рубашку. Не потрудившись даже взглянуть на себя в треснувшее зеркало (не похоже, чтобы его волновала ее внешность), она захлопнула за собой дверь в комнату и потопала вниз по лестнице. В конце концов, я убью его. Я просто знаю это. Если он не убьет меня первым. Если подумать, то это просто чудо, что мы оба еще живы. Мы уже достаточно раз искушали судьбу. — Грейнджер, — ровным тоном произнес Том, когда она вошла в магазин. Он уже сидел за прилавком и проверял бухгалтерскую книгу. — Вчера ты сделала здесь ошибку. — И я полагаю, ты теперь просто умираешь от желания подробно объяснить, как ты разочарован, — проворчала она в ответ. — Ну, в конце концов, это моя работа, — сказал он. — Присаживайся, — добавил, жестом указывая на пустой стул рядом с собой. Раздраженная, она села, представляя, какое глубокое удовлетворение доставит ей сломанный о его голову стул. Он, наверное, сейчас на седьмом небе от счастья, подумала она, глядя на него краем глаза. Какая возможность для него доказать, что я настолько неполноценна, что не могу даже заполнить какую-то информацию на проклятом листке бумаги. Клянусь, иногда мне кажется, что... — Ох, — вскрикнула она, почувствовав, как его рука проникает под юбку и ласкает ее бедро. — Что-то случилось, мисс Грейнджер? — спросил он безразличным тоном, приподняв бровь, пока его пальцы проникали все ближе и ближе к ее телу. Гермиона прочистила горло. Горячее и холодное. Огонь и лед. Но она будет играть с ним. Она должна была. И, что более важно, она хотела этого. — Нет, — ответила она, стараясь сохранить ровный голос, пока его талантливые пальцы рисовали круги на ее чувствительной коже. — Все в порядке. — Тогда сосредоточьтесь, — приказал Том. — Да, сэр, — ответила она провокационным шепотом. Она почувствовала, как он напрягся, и ее внутренности заурчали. Не заявляй, что тебе надоело играть в игры, Том. Мы оба знаем, к чему это приведет. Внезапно она вынырнула из своих фантазий, когда реальность резко дала о себе знать. Гермиона никогда так не ненавидела обыденные звуки, как звонок, возвещающий о том, что кто-то вошел в магазин. Том прекратил свои легкие ласки, убрал руку из-под юбки, встал и, прочистив горло, подошел к вошедшей — кареглазой женщине с величественным лицом, жемчугом на шее и в элегантной мантии. Не покидая своего места за прилавком, Гермиона сузила глаза, глядя на ведьму, которая казалась старше нее всего на несколько лет. Встречалась ли она с этой женщиной раньше? Она не могла отделаться от ощущения, что откуда-то знает ее. — Миллисент, — произнес Том своим слишком вежливым тоном, от которого Гермиону передернуло. Легкость, с которой он надевал и снимал различные маски, всегда немного смущала. — Это, как всегда, приятный сюрприз, — добавил он, одарив ведьму по имени Миллисент улыбкой, изображающей фальшивый энтузиазм. — Давно не виделись, правда. — И я так думаю, — с вежливым смешком ответила Миллисент, доставая из кармана своей мантии небольшую деревянную коробочку. — Я не должна этого делать, но... — Но вот вы снова просите меня о помощи, — сказал Том, забирая предмет и перебирая его в руках. — У тебя есть способности к подобным вещам. Нам нужно проанализировать артефакт, находящийся внутри, и разрушить магию. Вот заклинание, чтобы открыть шкатулку, — сказала Миллисент, протягивая ему лист пергамента. — Будь осторожен, оно опасно. — Все интересные вещи опасны, — ответил он с легкой улыбкой. — И что я получу от нашего соглашения на этот раз? — Ты же знаешь, что Министерство всегда оправдывает твои усилия. Разумеется, при соблюдении осторожности. — Конечно, — сказал Том, убирая коробку в карман и сцепляя руки за спиной. — Могу ли я еще чем-то помочь вам сегодня? — Тск. Вечно ты хочешь от меня избавиться, — сказала Миллисент, покачав головой. — Ты обдумал мое предложение еще раз? — А я вообще хоть раз его обдумывал? — ответил он. Ведьма вздохнула. — Том, это просто смешно. Тебе незачем растрачивать свои таланты здесь. Ты мог бы принести большую пользу Министерству. — Хм, — начал Том, и улыбка стала холодной на его губах, — конечно, мог бы. Но я предпочитаю этого не делать. Наши определения великого, боюсь, слишком разнятся. — Ну, как всегда, если передумаешь — ты знаешь, где меня найти. — Спасибо, мисс Бэгнольд. Гермиона внезапно осознала это и не смогла удержаться, чтобы не выдать своего удивления. — Бэгнольд? Миллисент Бэгнольд? — спросила она, вставая. — Да? — спросила Миллисент, нахмурив брови. — Мы знакомы? Гермиона замерла и почувствовала внезапное, непреодолимое желание ударить себя. Нет, не встречались, но вы стали Министром Магии в моей временной шкале во время Первой войны. Вы занимались восстановлением порядка после нее. Я читала о вас. Но встречались ли мы? Нет. Мерлин, как я могла быть такой тупой? — Нет, но я слышала о вашей прекрасной работе в... — она разобрала слова, которые Том произносил, и ей захотелось ударить себя еще сильнее, — Отделе Тайн. Единственный отдел, который не разглашает вообще никакой информации. Черт, какое идиотское отклонение от основной временной линии. — Понятно, — сказала Миллисент, бросив на Тома пристальный взгляд. — Полагаю, я не Невыразимец, поэтому не могу сильно упрекнуть вашу подругу в том, что она говорит о моей работе или о нашем сотрудничестве, мисс...? — Гермиона Грейнджер. — Простите меня, с моей стороны было большой оплошностью не представить вас двоих друг другу, — поспешил встрять Том, исподтишка бросив на Гермиону сердитый взгляд. — Моя коллега училась в Дурмстранге. Ей нравится слушать о необычной магии и древних артефактах. В глазах Миллисент мелькнул намек на подозрительность, но потом она, казалось, отмахнулась от него. — Приятно, что у вас есть что-то общее. Что ж, мне пора. Долг зовет. Надеюсь, ты передумаешь, Том. — И все же я так и не передумал, — сказал он, провожая Миллисент до двери. Когда Том повернулся, чтобы посмотреть на Гермиону, он выглядел наполовину сердитым, наполовину позабавленным. — Грейнджер, клянусь, иногда ты так плохо справляешься со своей миссией, что даже я не могу спокойно смотреть на это. Гермиона почувствовала, что ее щеки раскраснелись, и рассеянно перебрала какие-то бумаги на стойке. — Я переволновалась, — пробормотала она. Том подошел к ней, поставил деревянную шкатулку на прилавок и достал из кармана листок пергамента, чтобы посмотреть на заклинание. Лишь на несколько мгновений, после чего снова убрал его в карман. — Она твоя подруга из твоей временной линии или что-то в этом роде? — спросил он. — Нет, но она... скажем так, довольно известна. — Правда? — спросил Том с внезапным всплеском интереса. — Только не говори, что ей удалось стать Министром. Что ж, всегда было трудно удержать его от выяснения подробностей. — Я не могла бы сказать тебе, даже если бы хотела, — сказала Гермиона, скрестив руки. — Я расценю это как "да", — ответил он, ухмыляясь. — Что ж, это, конечно, интересно, — добавил он, поглаживая подбородок и глядя в сторону двери, через которую вышла молодая ведьма, как бы раздумывая, идти за ней или нет. — Неужели? — спросила она, с ужасом понимая, что зеленоглазое чудовище внутри нее снова зашевелилось. Она ненавидела это выражение его глаз. То самое, что было в них после его встречи с Хепзибой Смит. Неприкрытая жадность. — Тебе это интересно? Возбуждает, может? Черт, что со мной такое? Почему я не могу себя контролировать? Том покачал головой с небольшой улыбкой, которую трудно было расшифровать. Он сократил расстояние между ними и потянулся к ней, погладив по щеке. Гермиона не могла остановить реакцию своего тела. Она закрыла глаза и задрожала. — Ты права, — сказал он шепотом, пронизанным опасностью. — Власть любого рода возбуждает. В том числе и политическая. Но, — добавил он, схватил ее и развернул, прижимая к своей груди, — ты же знаешь, какой я... особенный. Том вырвал у нее стон, когда его руки начали исследовать ее тело. Гермиона не могла не поддаться его прикосновениям. Она жаждала его прикосновений, как жаждала бы воды, чтобы утолить палящую жажду и успокоить боль в губах, потрескавшихся и пересохших от неумолимого пустынного ветра. Больше, чем воздуха. Его правая рука обхватила ее грудь, а левая сомкнулась на шее. Она почувствовала, как холодный металл кольца Гонтов вдавливается в ее кожу. Его крестраж. Частица его души, в которой теплится его жизненная сила. Она старалась не думать о том, что это только усиливает ее желание. — Ты устроила мне истерику уже дважды, — прошептал он, отчего по ее коже побежали мурашки. — Ты претендуешь на меня, ведьма. И мне кажется, ты забыла… — он на несколько мгновений прервал свой шепот, и Гермиона напряглась. — Это работает и в обратную сторону. Отпустив ее, Том сделал три шага назад и оглядел ее сверху донизу. Гермиона замерла под его взглядом. Она хотела больше. И меньше. Всего и ничего. Жаждала его прикосновений, уже скучала по ним, но в то же время радовалась, что они прекратились. Сводящее с ума желание и раздирающая душу ненависть. Он держал ее на краю пропасти. — На колени, — выдохнул он повелительным тоном. Ох, блядь. Ее колени подкосились. Все рухнуло обратно с оглушительным грохотом. Каждый миг экстаза, пережитый в прошлый раз. Желание подчиниться, так глубоко укоренившееся, которое почти невозможно игнорировать. Почти. Она облизнула губы. — Нет, — сказала Гермиона, борясь со своими низменными инстинктами. Он улыбнулся ей маленькой, невеселой улыбкой. Опасной. Смертельно опасной. — Встань на колени сама или я тебя заставлю. Гермиона насмешливо улыбнулась, чувствуя, как предательское возбуждение разгорается в ее жилах. Дрожащей рукой она потянулась за палочкой. Тщетный жест. Игра в притворство. — Тогда заставь меня. Всплеск его магии, непостижимой в своей грубой силе, кусающей и царапающей ее своей темнотой, мощной, как наркотик, толкнул ее на колени. Грубо. Карающе. Как и все в нем. Обжигающий жар и обжигающий лед. С ее губ сорвался стон. — О, дорогая, — протянул Том, расстегивая ремень. — Видно, тебя все еще возбуждает демонстрация силы. Гермиона сглотнула ком в горле и постаралась не обращать внимания на колотящееся сердце и влагу между бедер. — Ты не имеешь надо мной власти, Том. — Да неужели? — насмешливо спросил он. Он щелкнул ремнем в воздухе, и звук выстрелил прямо в те точки мозга, которые отвечали за удовольствие. Боже, я хочу этого, я так сильно хочу этого, я все еще... и он... Я хочу... — Не волнуйся, — сказал он, неторопливо подходя к ней, как хищник, преследующий уже загнанную в угол, обреченную жертву. — Я не буду бить тебя этим... пока. Ты еще не заслужила. — Иди в пизду, — прошипела она. — Скоро. Имей терпение, Гермиона, — сказал он, ослабляя галстук. Он щелкнул пальцами, и к нему подкатился стул. Том сел напротив нее и притянул ее к себе, обмотав ремень вокруг шеи и поправив пряжку ремня, создав импровизированный ошейник. Он дернул за болтающуюся часть, как за поводок, и притянул ее к себе, целуя. Страстно и парализующе. На вкус он был как воплощение греха. Гермиона была уверена, что это похоже на поцелуй самого дьявола. И ей было плевать. — А что, если кто-нибудь войдет? — заставила она себя спросить, и в ее голос просочилась неуверенность. Том пожал плечами и снова взмахнул рукой. Гермиона услышала, как он с помощью магии запирает дверь, и от этого звука она сжала бедра в ожидании. Отчаянно желая его прикосновения. Но она знала, что Риддл не будет торопиться. Он будет наказывать, мстить и грубить. Короче говоря, как всегда. Нож вдруг пролетел по воздуху прямо в его протянутую руку. — Это отравленный клинок, — сказал он, держа артефакт перед ней и поворачивая под разными углами, чтобы на него падал свет. — Ах, — ответила она, и в горле у нее внезапно пересохло. Власть, опасность, господство, боль. Он все еще знал, как играть. Они вернулись к прежней динамике с невероятной легкостью. Это было похоже на мышечную память. Как дыхание. И как всегда, она спрашивала себя, действительно ли это всего лишь игра или опасность реальна. — Постарайся не двигаться слишком много, — сказал он и принялся срезать пуговицы с ее рубашки. С каждым движением, с каждой отлетевшей пуговицей, с каждым приближением лезвия к коже дыхание Гермионы сбивалось, а глаза расширялись от страха. И Том питался этим страхом. Она видела, как это отражалось на его лице. Безудержная радость. Маниакальная. Экстаз, который невозможно сдержать. Когда он закончил, то снял с нее испорченную рубашку и впился в ее губы еще одним глубоким поцелуем. Возьми меня. Делай со мной все, что хочешь, подумала она, чувствуя, как ее сущность горит и пылает от желания. Встав, он коснулся двумя пальцами ее щеки. — Открой рот и возьми меня в глотку. Хватайся за мою лодыжку, если начнешь задыхаться и это будет слишком. Гермиона, как загипнотизированная, смотрела, как он достает член и медленно поглаживает плоть. Неужели в прошлый раз мне удавалось вместить все это в рот? спросила она себя. Но она не хотела доставлять ему удовольствия, высказывая свои опасения. Вслух же насмешливо сказала: — Опасности задохнуться нет. Он не такой уж и большой, Том. Риддл легонько, игриво шлепнул ее по лицу, и она снова услышала свой стон. — Я рад, что ты так считаешь. В следующий раз я свяжу тебе руки. А теперь открой рот пошире. Среда, 20 августа 1997 года Гарри, как всегда, слегка завороженно наблюдал с того места, где они с Драко прятались за толстыми стволами деревьев, за тем, как вторая версия его самого держит Джинни на коленях и ласкает ее во время дежурства у палатки. Это было одновременно и прошлое, и будущее, которое он хотел предотвратить, и что-то чужое и жуткое, не имеющее к нему никакого отношения. Он почувствовал на себе взгляд Драко, но не повернул головы. Он не хотел и не должен был видеть его обычное разочарование, смешанное с жалостью. Драко мог смириться с тем, что ему придется исчезнуть в небытие, чтобы освободить место для стоящих перед ним людей, но Гарри — нет. Люди слишком долго использовали его существование как фишку в своих играх. Хватит. Он должен был что-то сделать. Но что? Не имея возможности связаться с Гермионой или убедить Драко встать на его сторону, он впервые с момента воспитания у Дурслей почувствовал себя одиноким. Вдруг сзади послышался тихий хлопок. Шелест листьев. Прежде чем он успел отреагировать, это произошло. — Авада Кедавра, — произнес холодный голос. Вспышка зеленого света, и Драко рухнул на землю, его глаза стали пустыми и ничего не видящими. Крик Гарри затих в горле, когда длинные пальцы сомкнулись вокруг его шеи, и он почувствовал, что его тело полностью застыло. Он замолчал и окаменел. Его прокляли до полной беспомощности. Гарри сдерживал свое душераздирающее, сокрушающее разум горе, потому что ему некуда было деваться. Вот и все. Несмотря на все усилия, после всех долгих лет борьбы, крови, страданий, продажи своей души ради войны, он умрет. Он смотрел прямо в красные глаза Лорда Волдеморта.