Who Are We?

Четверг, 4 января, 1951 год Когда Том открыл дверь, первое, что бросилось ей в глаза — это его одежда. На нем не было рубашки. Конечно, сейчас была глубокая ночь, и он находился в своей комнате — он мог быть в одежде, а мог и не быть, это его дело, но, Боже, на нем не было рубашки, а тело выглядело так, словно кто-то потратил все время мира на то, чтобы его нарисовать. Вылепить. Вылепить так, будто он сошел со страниц любовного романа. Черные волосы были взъерошены. Он смотрел на нее полуприкрытыми глазами, и Гермиона вдруг с болью осознала, что буквально вторглась к нему, но уже была перед ним, а в голове — ни одного подходящего слова. — Грейнджер, уже за полночь, — сказал он. Она заметила, что Том держит в руках свою лютню. — После целого дня, проведенного в твоем жалком обществе, с чего ты взяла, что я захочу встретиться с тобой еще и в такое неурочное время? Гермиона зашаркала ногами и подумала, что после стольких лет, проведенных на войне, она должна лучше уметь лгать. Манипулировать. Интриговать. И она могла бы быть такой. Могла быть безжалостной, неумолимой и хитрой. Но почему-то не с ним. Не сейчас. — Я не могу уснуть, — пожаловалась она. Том нахмурил брови. — И что, по-твоему, я должен с этим сделать? Колыбельную тебе спеть? Гермиона рассмеялась и жестом указала на лютню. — Я надеялась, что ты мне ее сыграешь. Он вздохнул и жестом пригласил ее войти. Похоже, он все-таки нашел время на ремонт своей спальни. Его комната, в отличие от ее, была большой, теплой и уютной. Кровать казалась достаточно большой для пятерых человек; огонь, пляшущий и потрескивающий в камине, вызывал желание свернуться калачиком на плюшевом ковре перед ним и заснуть, но больше всего выделялись ряды полок, заставленных разными предметами. Артефактами, гудящими от магии. В воздухе витало столько магии, что кожу покалывало. И она была не только Темной, нет. Как и все остальное в Томе, это был глубокий, поразительный оттенок серого. — У тебя много... э-э-э... вещей, — сказала она, с благоговением оглядываясь вокруг, пытаясь охватить взглядом сразу все. От огромного количества мощной, древней магии, превосходящей даже ту, что витала внизу, в магазине, у нее кружилась голова. — Да, представь себе, со сколькими старухами мне пришлось переспать, чтобы добиться таких результатов. Наверное, их количество исчисляется тысячами, но кто же считает, — съязвил Том. Гермиона насмешливо хмыкнула и закатила глаза. — Ради Мерлина, я поняла. Прошу прощения, что намекнула на то, что между тобой и миссис Смит происходит что-то нехорошее, хотя меня это нисколько не волнует. Я просто... — Страдаешь от внезапных приступов безумия? — предположил он. Риддл сел перед очагом и жестом пригласил ее тоже сесть. — Если хочешь, чтобы я наколдовал стул... — Все в порядке, — отозвалась Гермиона. — Я привыкла к гораздо худшим условиям, чем сидеть на полу. — И сейчас? — спросил он, выглядя совершенно незаинтересованным. Что ее укололо, но она отогнала это чувство. — Как причудливо. Он провел пальцами по струнам лютни, не нажимая, а скорее лаская их. Гермиона прикусила губу, стыдясь мысли о том, что ей хотелось бы, чтобы он прикасался к ней таким же образом. — Ты меня ненавидишь, — сказала она. Не вопрос, а утверждение. — Ненависть — сильная эмоция, — ответил Том, опустив взгляд на инструмент, который держал в руках. — Я бы никогда не стал тратить на тебя столько энергии. — Верно. — Она называется "Песнь смерти", — сказал он после нескольких секунд молчания. — Прости? — Мелодия, которая тебя так привлекает. Легенда гласит, что сама Смерть играет ее умирающим, чтобы облегчить их уход в загробный мир. Очевидно, услышать ее может только тот, кто находится на смертном одре. — Нелепое предположение, — не согласилась она. — Скорее всего, ее сочинил кто-то, кто был близок к смерти и испытывал слуховые галлюцинации, прежде чем прийти в себя. — Возможно, — Том пожал плечами. — Всему есть рациональное объяснение, Том. — Согласен. Но разве это не глупо, или откровенно бестолково, а иногда даже опасно — быть скептиком, когда дело касается Волшебного мира? — спросил он ровным голосом. — Ты все еще мыслишь как маггла: магию можно понимать рационально, но не так, как науку. Открой немного свой разум, Грейнджер, иначе этот мир прожует тебя, выплюнет и начнет ковыряться в зубах твоими костями, — сказал он, все еще глядя вниз и нежно поглаживая лютню, как любовницу. Уже прожевал. Больше раз, чем я могу сосчитать. Это была ее первая мысль. Вторым побуждением было почувствовать, как в животе начинает закипать гнев. Кем он себя возомнил, читая ей лекции о том, как открывать свой разум? В сущности, он сказал ей, что она ведет себя глупо. Нет, даже бестолково. Как будто он не наделал достаточно глупостей в своей жизни, даже в этом времени, играя с древней Темной магией, к которой вообще лучше не прикасаться. Тем не менее, в его словах не было ничего нелогичного. — Возможно, ты отчасти прав, — признала она сквозь стиснутые зубы. — О нет, я всегда прав полностью, — его губы растянулись в полуулыбку. — Тогда я беру свои слова обратно. — Не стесняйся, делай, что хочешь, Грейнджер, — еще несколько секунд они сидели молча, прежде чем он поднял глаза и встретился с ней взглядом. — Значит, тебе по-прежнему снятся кошмары? У Гермионы желудок сжался. Он упомянул их прошлое в сдержанной форме, не переходя на оскорбления. Это было не так уж многозначительно, но казалось огромным шагом вперед. Том вспомнил, что ей снились кошмары в те ночи, которые они проводили вместе. Когда он обнимал ее. Сейчас его тон, когда он спрашивал ее о них, был безразличным, но все же. Но все же. Он помнил. С этим можно было работать. — Они мешают мне спать по ночам, а "Сон без сновидений" все еще не помогает, — ответила она низким голосом, рассеянно проводя пальцами по мягкому ковру. — О чем они? О тенях. О людях, которых мы предали забвению. Одно дело — отправить человека на смерть, другое — стереть с лица земли все его существование. Я никогда не могу разобрать, что они говорят, но мне кажется, что они злятся. — О войне, — ответила Гермиона. Она не думала, что может вдаваться в подробности. Не могла оценить, как много он знает о ситуации в основной временной шкале, и, во всяком случае, от усталости у нее заплетался язык. Он кивнул. — Это я могу понять. В густой тишине, накрывшей их, словно одеялом, мысли Гермионы вновь устремились к миссии. Настоящее раскаяние. Что может подтолкнуть человека к этому чувству? Для кого-то это религия. Для кого-то — столкновение с последствиями своих поступков. Да и простое течение времени могло сыграть свою роль. Время, способное как разрушать, так и исцелять, возвышать и разрушать. Люди постоянно росли и менялись. Они никогда не бывают такими же, как вчера или несколько секунд назад, не совсем. В одну реку дважды не войдешь. Потому что мы не те, и вода не та. — Том, — робко начала она, — ты когда-нибудь жалел о том, что сделал? Он посмотрел на нее, выражение его лица было настороженным. Маска. — А что, по-твоему, я сделал? — Крестражи. Он не мог этого отрицать. На нем было кольцо Гонтов. Хотя Том никогда не признавался в своих деяниях открыто, Гермиона чувствовала это. Она чувствовала слабый запах и тягу к затхлой, отвратительной Темной магии, исходящей от камня. — Ах. Я все время забываю, как меня раздражает, что у тебя есть информация, которой я сам не делился. Но я подыграю тебе, хотя вряд ли это уместный вопрос — я не раскаиваюсь, ни в малейшей степени. У Гермионы заныло в животе, но она и так понимала, что шансов мало. В конце концов, прибыть сюда и найти раскаявшегося Тома, было бы не слишком сложной миссией. Тем не менее, не мешало бы узнать его мнение на этот счет. — Нет? Ты убивал людей. Он пожал плечами. — Убивал. Изначально мне нужен был способ остаться в живых. Каждое лето меня отправляли в магловский приют в Лондоне. В военное время. Город постоянно бомбили. Я просился остаться в Хогвартсе и получал вежливый отказ, который был больше похож на смертный приговор. Теоретически мне не разрешалось даже использовать магию вне школы, чтобы защитить себя. Я уверен, что ты обязательно найдешь благородное оправдание смерти в таких обстоятельствах, но учти, мне неинтересно об этом слушать. Когда никому нет дела до того, выживешь ты или умрешь, Грейнджер, ты вынуждена смотреть правде в глаза. И это моя реальность — я не хочу умереть бессмысленной, никому не нужной смертью после такого же бессмысленного существования. Напротив, я намерен жить вечно, потому что смерть — это смехотворная слабость, которую можно предотвратить. Короче говоря, нет, я нисколько не сожалею о том, что сделал. — И все же те люди не были ни в чем виноваты, — сказала Гермиона, хотя ее убежденность в собственной правоте пошатнулась. Она не ожидала такого объяснения и, к своему ужасу, обнаружила, что даже немного согласна с ним. Не в том, что касается самих убийств, нет, но она знала, каково это — быть ребенком, оказавшимся на войне. И на ее стороне был весь Орден, у нее был Гарри. И хотя Том не участвовал в магловской войне, он пережил ее. В одиночестве. — Не виноваты, да. Как и большинство солдат. На них смотрят, как на врагов, потому что именно так нужно воспринимать человека, стоящего перед тобой, чтобы началась война. Но каждый отдельный человек? Насколько каждый виновен? И тем не менее, убивать на войне законно и допустимо. — Но... — Мне надоело обсуждать это с тобой, — перебил Том, опасно сверкнув глазами. — А как же твоя семья? — настаивала она. — Какая семья? — огрызнулся он. — У меня ее никогда не было. Если в живых остались люди, чья недостойная кровь, к несчастью, текла в моих жилах, это не значит, что у меня были родственные связи. — А ты имел право решать, жить им или умереть? — Да, — ответил он. — Определенно да. В общем, ты уже заставила меня повториться. Второй раз я этого делать не буду. Мы закрываем эту тему. — Прекрасно, — Гермиона огрызнулась, обняв свои колени и отвернувшись. Странно, подумала она, как сильно судьба человечества зависит от одного человека. От этого человека. Он может быть убийцей, но, в конце концов, он всего лишь человек. Хотя, опять же, мы тоже виноваты. Мы поставили под угрозу выживание всего мира, пытаясь победить Волдеморта. Кто мы такие, чтобы решать, что он — самое худшее, что когда-либо случалось с человечеством? Что он хуже апокалипсиса? Конечно, мы не можем позволить ему победить, но... Гермиона вздохнула и потерла виски. Том, казалось, ничего не заметил. А теперь Волдеморт рыскает и в этой ветке времени. Попытается ли он убить меня? Обычно он не проводит много времени в ответвлениях. Лорд не станет рисковать тем, что его существование будет стерто — это было бы его худшим кошмаром, даже если у него и остались крестражи. Я должна выяснить, в чем заключается миссия Тома. Но он никогда не скажет мне. Черт, как же я доведу дело до конца? — Ты заснула, Грейнджер? — сказал Том. Она тряхнула головой, чтобы отогнать мысли, как надоедливую муху. Сейчас не время разбираться во всем этом. — Извини, ты что-то спросил? — Ты все еще хочешь послушать музыку или нет? — спросил он с раздражением в голосе. — Да, пожалуйста. Гермиона ожидала, что он выхватит свою палочку. Ей казалось, что он бренчит инструментом только для того, чтобы занять руки. Но ее глаза расширились, когда Том начал искусно перебирать струны. Лютня завыла. Застонала. Зарыдала. Как вдова перед могилой под небом, затянутым свинцовыми тучами. Как дождь, оплакивающий судьбу мира после войны. Как ревущий ветер. Туман, проникающий в усталые кости, чтобы скрыть зверства от глаз, которые и так достаточно повидали. Сущность чистого страдания, срывающаяся со струн. Гермиона снова забыла о себе. Где она находится, что должна сделать. Она слушала и внутренне скорбела о чем-то неосязаемом. О том самом чем-то, что чувствуют люди в дни, когда небо настолько голубое, что заставляет их тосковать по тому, что находится за его пределами. Глубокая, тайная, фундаментальная надежда на то, что все это не напрасно. Что это не пыль, развеянная по ветру после падения занавеса. Что смысл спрятан там, где его нельзя найти, но все равно существует. Она скорбела об этой надежде. Мелодия закончилась, оставив после себя ощущение пустоты, заброшенности и одиночества. Гермиона поняла, что ее глаза наполнились слезами, и вытерла их рукавом. — Эта мелодия похожа на товарища, — сказала она, стараясь, чтобы голос не сорвался. — Чувствуешь сожаление, когда она уходит. — Ну, она ведь сопровождает людей в загробный мир. Но, конечно, ты не веришь в магию, если только она не преподавалась по программе Хогвартса. У маглов есть мифы и сказки, и в каком-то смысле они знают больше тебя, даже если ты этого не осознаешь. Даже если ты считаешь себя даром Мерлина волшебникам, — сказал он. Гермиона рассеянно потерла подбородок, глядя на пламя, танцующее в камине. Она размышляла о том, насколько было бы легче, если бы она забыла подробности о восемнадцатилетнем Томе. Как Драко забыл Гарри. Тогда, возможно, его враждебность не была бы такой болезненной. Он утверждает, что это не ненависть, но чувствуется оно именно так. — У меня нет сил спорить с тобой, Том, — сказала она, закрыв лицо руками. — Справедливо, — Том встал и убрал лютню в футляр. — Как ты так быстро научился играть без магии? — Магия, — просто ответил он. Гермиона коротко рассмеялась и покачала головой. — Мне пора, — сказала она, поднимаясь на ноги. — Или ты можешь остаться на ночь. Раньше это помогало от кошмаров, верно? Когда ты спала со мной в Хогвартсе. Предложи ей Том выйти за него, Гермиона и то удивилась бы меньше. Недавно он оскорблял ее, и минуты не прошло. Она сузила глаза. — Ты просишь меня поспать с тобой? Он закатил глаза. — Всего лишь поспать, заметь, — сказал он, улыбнувшись одной из своих редких озорных улыбок. — Это бесплатно, в ином случае, ты бы не смогла себе позволить меня. — Ради всего святого, — застонала Гермиона, повышая голос и снова краснея при воспоминании о своей иррациональной ревности, — ты не позволишь мне забыть об этом, да? — Не в ближайшее время, нет. Она несколько секунд пожевала губами и впилась ногтями в ладони. С какой стати он предложил ей помощь? Он был как никогда загадочен. Горячий и холодный, в основном ледяной, но иногда необъяснимо добр к ней, пусть и в своей язвительной манере. Как тогда, когда он защищал ее от угроз Малфоя. Он постоянно говорил, что хочет от нее избавиться, но иногда вел себя так, будто хотел, чтобы она была рядом. — Это уловка? Ты хочешь убить меня во сне? — наконец спросила она. — Почему ты всегда считаешь, что у меня есть какие-то скрытые мотивы? — Потому что у тебя всегда есть скрытые мотивы. Том насмешливо посмотрел на нее. — И у тебя тоже. Ты меня за идиота принимаешь? Я не знаю подробностей, но понял, что твоя миссия как-то связана со мной, как только ты вошла в магазин в канун Нового года. В отличие от тебя, я действительно являюсь подарком Мерлина волшебникам. Более того, я даже лучше. Я — подарок Салазара Слизерина. — Очаровательно, — холодно ответила Гермиона. — Согласен. Так ты остаешься или уходишь? Меня устроят оба варианта. Гермиона знала, что это опасно, но также понимала, что была бы идиоткой, если бы упустила такую возможность. У него явно были гнусные намерения, но как он, опять же, заметил, у нее они тоже были. Все совсем не так, как в прошлый раз. Теперь они оба были осторожны и оба в какой-то степени использовали друг друга. Она легла на кровать и удовлетворенно вздохнула, провалившись в удобный матрас. Том последовал за ней, и инстинкт подсказывал ей, что нужно отодвинуться и оставить между ними как можно больше пространства, но он обхватил ее за талию и притянул к себе. — Тшшш. Не надо убегать от меня, Грейнджер, я не кусаюсь. Но какая польза от всего этого, если ты будешь лежать на другой стороне кровати, правда? — прошептал он. Когда его дыхание коснулось ее кожи, она сдержала стон. Он был теплым, а объятия — крепкими, и все было как в прошлом, но все одновременно так по-другому, совершенно по-новому и извращенно. И они оба были другими людьми, их прежние отношения канули в лету, мираж разбился, сказка закончилась плохо, как обычно бывает в реальности, ее кожу покалывало, и она думала, как, блядь, ей спать, когда она так растеряна, а потом... Вспышка боли. Его вторжение, нож, вонзившийся ей прямо в висок и в мозг. Он ворвался внутрь с такой силой, что грозил разорвать ее сознание в клочья. Палочка была в кобуре, пристегнутой к бедру. Но Гермиона замерла. В горле поднялась желчь. Стены не выдерживали. Они падут, и он увидит все, что связано с основной линией времени. Он узнает, в чем заключается ее миссия. Она должна предотвратить это. Голос Невыразимца зазвучал в ее ушах. Возможно, ты окажешься без палочки и не сможешь применить Протего против мощного вторжения легилимента. В этом случае не обороняйся. Нападай. Твоя магия — не твоя магия. Ее палочка — не ее магия. Гермиона сосредоточилась, когда стены начали трескаться, позволила своей магии взреветь внутри. Она подумала о Гарри, Драко, Роне и других членах Ордена, об их гибнущем мире и о важности своей миссии, позволила этому захлестнуть ее разум, как цунами. Она направила всю свою силу вместе с разочарованием, беспомощностью и яростью, на мужчину, вторгшегося в ее сознание. Позволила этой силе обвиться вокруг себя, приказала задушить его. — Убирайся нахер или утони, — сумела произнести Гермиона. Внезапно его хватка ослабла, и она наконец-то смогла вздохнуть свободно. Где-то позади Том кашлял и отплевывался, как будто действительно чуть не утонул. Она повернулась и уставилась на него. Он хватался за грудь и пытался отдышаться. — Ты научилась новым трюкам с прошлого раза, — просипел он, обретя голос. — У меня много новых трюков в рукаве, Том, — сказала она, садясь и слушая, как колотится ее сердце в ушах. Было невероятно сложно вытолкнуть Тома из сознания. — Но попытка была слабенькая. Ты даже не дождался, пока я усну. Хотя тебе лучше знать, что я могу делать такое и во сне. Ну, не совсем, я так и не научилась, но ему об этом знать не нужно. Том тоже сел и посмотрел на нее с ненавистью, смешанной с чем-то другим. Может быть, это было восхищение? — Скажи мне, в чем заключается твоя дурацкая миссия, чтобы я мог объяснить тебе, что она бессмысленна. Она фыркнула. — Это Волдеморт тебе сказал? Он не может знать, бессмысленна она или нет, если не знает, что это за миссия. Я предполагаю, что он использует тебя, чтобы выяснить это. Но будь уверен, Том, мой рот на замке. Тебе придется убить меня, чтобы сорвать задание. Полагаю, ты все равно планировал превратить свои новые безделушки в крестражи. Гермиона не понимала, зачем его провоцирует, но почему-то ей казалось, что так будет правильно. И хотя она была уверена, что он не просто так попросил ее остаться, его предательство больно ранило. Однако, ее слова, казалось, затронули что-то внутри Тома. Она увидела это "что-то", затаившееся в его глазах. Старое выражение, которое она помнила, словно было выжжено на сетчатке глаза. Он боролся за контроль. Боролся с самим собой. Пытался сдержаться. Пытался. Неудачно. И тут плотину прорвало. Он схватил ее и впился своими губами в ее губы. Все вернулось. Мгновенно, как будто не существовало последних четырех лет в основной временной шкале. Как будто они были просто кошмаром. Все, все — пустота, тоска, боль, когда она хотела только одного — почувствовать его прикосновение еще раз. Даже если бы оно стало последним. Ощущения были такие же, но в то же время другие. То же яркое, обжигающее тепло, но с оттенком темноты. Том был груб. Все было небрежно, с языком, зубами, будто наказание. Его пальцы впивались в ее бока. Ей хотелось, чтобы он оставил после себя синяки. — Да, — сказал он, оторвавшись от нее и оставляя дорожку из обжигающих поцелуев на ее шее. — Может быть, мне стоит, — он повалил ее на спину, сел сверху и посмотрел на нее с такой яростью, что она почувствовала ожоги на своей коже, — может быть, я убью тебя. Том наклонился и захватил зубами ее дрожащую нижнюю губу, потягивая, дергая, посасывая ее. Гермиона застонала ему в рот. Зубы впились в губу. Сильно. Плоть порвалась, и она почувствовала вкус крови. Язык Тома высунулся, чтобы облизать рану. Его зрачки были расширены, взгляд потемнел от возбуждения. Гермиона была уверена, что он отчетливо чувствует ее собственное желание. Между ног разливалось тепло. Его магия просачивалась наружу — темная, опасная, смертоносная, давила на нее со всех сторон, почти лишая способности двигаться. Подавляла, топила. Черт, как же ей этого не хватало. Она хотела его. Сильно. В его маске появились трещины. Наконец-то она смогла разглядеть его. Под всеми этими слоями гнева. Вот оно. Незаметная, но выглядывающая из-за занавеса, как испуганный ребенок с призрачными глазами и впалыми щеками — боль. Последние остатки страха рассеялись. Осталось лишь жгучее, ноющее желание. Всеобъемлющее, грязное, отвратительное. Учитывая, кто он и что он, это нездорово, но мне уже все равно. Гермиона хотела Тома. Полностью. Его прикосновений, его силы, его магии. Она хотела почувствовать, как он проникает в каждую клеточку ее тела. Она вспомнила его вкус на языке, похожий на ледяной грех. Улыбаясь, она взяла его руки и положила себе на шею, слегка надавливая. Заглянула в его темные глаза, вызывающе высунула язык, чтобы облизать измазанные кровью губы. Том прижался к ее бедру твердой, как камень, эрекцией, и она глубоко вдохнула, опьяненная им. В эту игру могли играть двое. В эту игру всегда играли двое. Сдавайся, сукин сын, или я заставлю тебя сдаться. — Тогда давай, — сказала она задыхающимся шепотом, — убей меня, Том.