Who Are We?

Четверг, 4 января, 1951 год "У тебя есть двадцать четыре часа, чтобы добыть эту информацию и избавиться от Грейнджер, если от нее больше не будет пользы, или я убью вас обоих.". Том обхватил рукоять своей палочки и призвал на помощь всю ту безудержную ярость, которую мысль о собственной смерти умудрялась вселять в него капля за каплей, кусочек за кусочком, мучительная мысль за мучительной мыслью на протяжении всей его жизни. Он знал эту ярость лучше, чем кто-либо другой, понимал ее природу и мог назвать ее истинное имя. Страстнее любого любовника, вернее любого слуги, она отвечала ему. Та льнула к нему, билась, как второе сердце, слабое, но настоящее, всегда подстерегающее. Источник магии, такой же глубокий и мощный, как сам океан. — Меня нельзя убить, старик! — крикнул он, вытаскивая свою палочку. — Круцио! Еще никому не удавалось отразить его Пыточное проклятие. Оно было одним из самых мощных проявлений его ярости. Во всех смыслах его проклятия были его детьми, рожденными из самых глубоких эмоций. И все же Волдеморт лишь слегка, со скучающим видом взмахнул палочкой, и Том почувствовал, как его магия разбивается вдребезги, словно хрупкий кусок стекла о бетонную стену. И в довершение ко всему, будто для того, чтобы маниакально растоптать осколки его дергающейся, умирающей магии, старый змей начал смеяться. Белла последовала его примеру. — Ребенок с игрушечной палочкой мог бы наложить более сильное проклятие, чем ты, Риддл. Позволь мне продемонстрировать, как это делается, — сказал Волдеморт, поднимая свою собственную палочку. — Круцио! Надо было броситься на пол и увернуться, подумал Том, падая на колени, охваченный горячей, обжигающей, невыносимой, совершенно нелогичной болью. Он не должен был пытаться отбить удар. Но он никогда бы не уклонился таким образом, если бы мог избежать этого, подумал Том, улавливая далекий, животный крик, который мог быть только его собственным. Он вел дуэль стоя, как подобает мужчине, волшебнику с чувством собственного достоинства. Это было одно из тех немногих достоинств, которые всегда были присущи ему, даже когда он был ребенком в приюте. Гордость, достоинство и власть над другими. Но сейчас? Корчиться в агонии перед Волдемортом, стоя на коленях, как червь? Это было больнее, чем сам Круциатус. — Невозможно убить, говоришь? Ах да, твои крестражи, как глупо с моей стороны забыть о них. Вот только я и не забывал, — сказал Волдеморт, снял проклятие и подошел к Тому. Том ничего не мог сделать, чтобы остановить это существо, он дергался от последствий проклятия и лежал на земле, как низшее существо, обреченное на рабство, не в силах собраться с силами и встать. Не в силах собрать воедино свое разбитое эго и унять уязвленную гордость. — Ты носишь кольцо, идиот. А твой дневник, я полагаю, в магазине вместе с мисс Грейнджер. О, боже, а это что такое? Нет, не смей к нему прикасаться, это мое! подумал Том, но был бессилен сопротивляться, когда Волдеморт дернул его вперед за цепочку медальона на шее. Каждая клеточка его тела кричала от унижения и тщетности любых действий. — Твой следующий крестраж, я полагаю, — сказал маг, демонстрируя в бесстыдной ухмылке свои желтые, гнилые зубы. — Тебе не удастся меня удивить, мальчик, — добавил он, отпуская цепь и отшвыривая Тома прочь, словно тот был всего лишь мокрой, пахнущей гарью собакой, пытающейся укрыться от дождя. — Каждую твою мысль я уже тысячу раз повторял и совершенствовал. Ты призрак, тень, копия, — говорил он, и каждое слово звучало так, будто он распарывал Тома и тянулся к нему, чтобы вывернуть внутренние органы. — Твое никчемное существование не принадлежит тебе, оно принадлежит мне. Ты не более чем аномалия и не заслуживаешь существования, если я лично не разрешу. Не забывай, у тебя есть двадцать четыре часа. И с этими словами Волдеморт и Белла в вихре гогота и абсурда исчезли, оставив после себя характерный запах гари и гнили, как будто их вернули в то время, которое они считали основным. Том корчился от фантомных болей, вызванных проклятием, его сила, магия и достоинство все еще были в клочья. В конце концов ему удалось дотянуться до большого овального медальона из тяжелого золота на шее и провести указательным пальцем по змеевидной букве S из зеленых драгоценных камней. Волдеморт мог бы легко забрать его. Его отвратительные пальцы обвились вокруг цепочки. Оставить ее у Тома на оставшиеся проклятые двадцать четыре часа было, по его мнению, скорее всего, способом унизить его еще больше. Простор и пустота заброшенной скотобойни не могли сдержать его гнева. Не хватило бы и целой отдельной планеты, галактики и Вселенной. Его ярость росла. Становилась больше, чем он сам, больше, чем жизнь, намного, намного больше, чем глупые, бессмысленные сражения, в которых, казалось, участвовали все, кроме него. До сих пор ему не было дела до их разборок, до войны Волдеморта за чистоту крови и миссий Ордена. У него были свои планы, гораздо большие и гораздо более важные. И у него они все еще остались. Он покажет им. Всем им покажет. Постепенно эта мысль начала возвращать ему жизнь. Непрошеное честолюбие шевельнулось в нем и подняло голову, как змея, готовая к прыжку. Поморщившись, Том поднялся с земли, радуясь, что рядом не было никого, кто мог бы стать свидетелем его унизительного поражения. И хотя он все еще был один, он заговорил. С самим собой, с пустотой и со всем ебучим миром, потому что достаточно скоро он узнает его, Тома, имя. — Я не никчемный. Когда он вернулся в Лютный переулок, на Лондон опустились холодные зимние сумерки. Мягкий свет сделал город чуть менее уродливым. Но не намного. Как и ожидалось, Грейнджер уже закрыла магазин на ночь. Не желая больше терять времени, Том направился к ее комнате и вошел без стука. Гермиона сидела, скрестив ноги, на кровати, погрузившись в книгу. — Какой неожиданный сюрприз — увидеть тебя читающей, — сказал он насмешливым тоном. — Ты хоть чему-то учишься или списываешь все на ерунду, потому что этому не учили в Хогвартсе в твоем времени? Грейнджер отложила книгу и вскочила на ноги. — Когда-нибудь слышал о стуке, ты, законченный варвар? Я могла быть голой. Том приподнял бровь, явно забавляясь. Остатки Темной магии, все еще текущие по его венам, адреналин, прилив экстаза, вызванный тем, что он только что сделал, резко улучшили его настроение. — И что? В твоей наготе нет ничего такого, чего бы я не видел раньше, Грейнджер. Если я правильно помню, сегодня утром ты демонстрировала ее мне с большим энтузиазмом. Или это был просто кошмарный сон? Она насмешливо улыбнулась и скрестила руки. — Если секс со мной — это такой кошмар, то, конечно, держись от меня подальше, Том. Мы никогда не должны делать этого снова. — Тц. Не будь такой, Гермиона, — сказал Том, сокращая расстояние между ними и притягивая ее к себе. Мимолетно он заметил, как слегка расширились ее глаза, когда он произнес ее имя. Он сжал в кулак ее непокорные локоны и отдернул ее голову назад, чтобы посмотреть на нее сверху вниз. — Я просто дразнюсь. Кроме того, я помню, что тебе все очень понравилось. Или это кто-то другой кричал, как банши, и кончал на мой член? Теперь, когда он упомянул об этом, воспоминания об их отчаянной связи начали заманчиво шептать ему. Может быть, ему стоит это сделать, подумал он, позволяя своей руке покинуть ее талию и прижаться к одной из ее грудей через ночную рубашку. В конце концов, у них оставалось еще несколько часов. Он был бы не против повторения. Но, проявив удивительную физическую силу, девчонка сумела оттолкнуть его. — От тебя несет Темной магией, — прошипела Гермиона. Настала его очередь защищаться. — Это мой новый одеколон. — О, пощади меня. Что ты наделал? — потребовала Грейнджер, оглядывая его сверху донизу, хмурясь и быстро моргая, пока ее взгляд не остановился на медальоне Слизерина, и ее челюсть не упала. — Нет, — сказала она, тряхнув головой, отчего грива ее диких волос заплясала вокруг головы, как ореол гнева. — Я не могу поверить, что ты можешь быть настолько иррациональным, настолько необъяснимо тупым… — Не называй меня тупым, — сказал он, повышая голос. — Как ты смеешь? — Как я смею? — ответила она. — Как ты смеешь? Ты создал еще один крестраж, да? — Поздравляю, — сказал он, — ты разгадала величайшую тайну двадцатого века. Чего ты хочешь? Двадцать баллов Гриффиндору? Отлично по Ж.А.Б.А.? — Честно говоря, последнее было бы не такой уж плохой идеей, — ответила Грейнджер, сжимая кулаки. — Я не сдавала Ж.А.Б.А. Я так и не закончила Хогвартс из-за твоей войны. — В последний раз повторяю, — сказал он, чувствуя, как желание снова превращается в невероятное раздражение и откровенную ненависть в его крови. Поразительно, насколько тонкой была грань, — это не моя война. Это не мои убеждения, не мои злодеяния, не моя вина, и эта змея — не я. Постоянно оправдываться — утомительно. Ты действительно такая тупая, Грейнджер, или тебе просто нужно довести меня до ручки? — Какого невинного человека ты убил на этот раз? — спросила она, не обращая внимания на его оскорбление. — Если ты такой святой, скажи мне, кого ты убил? — Как будто ты никого не убивала, — ответил Том, закатив глаза. — Готов поспорить, что из нас двоих за тобой более длинный след из трупов, который ты оставила в своей войне. В своем собственном времени. И не надо меня оскорблять, я никогда не считал себя святым и не хочу. Но если хочешь знать, я спас женщину от изнасилования, убив подонка, который набросился на нее. Он был абсолютно невинен, ты права. Это была правда. После встречи с Волдемортом Том много часов бродил по улицам Лондона, разжигая в себе ярость и позволяя мыслям о будущих планах и грядущей победе поглощать его и приводить в восторг. В его ушах постоянно звучали слова ублюдка. Ты не заслуживаешь существования. Он разорвал эти слова в клочья и поджег их, изгоняя из своего сознания. Он никогда, никогда не перестанет существовать. Это было его право, неотъемлемое, как человека, волшебника и высшего существа. Его существование было далеко не бесполезным, оно имело первостепенное значение. Другие люди были настолько ниже его, запутавшись в своих порочных циклах нелепых, бессмысленных страданий, которые они причиняли друг другу, в своих склоках и конфликтах, в своих войнах, в своей жадности, что его существование было жизненно необходимо. Остальные не знали, что делают, заброшенные на вращающуюся скалу в холодной, равнодушной Вселенной. У них было достаточно шансов сделать что-то свое, и они раз за разом терпели поражение. Единственный возможный способ излечить инфекционное заболевание, которым была больна человеческая раса, заключался в том, чтобы кто-то, обладающий высшей силой и интеллектом, стал править всеми ими. Кто-то вроде Тома. И как бы в подтверждение его слов, его размышления прервал приглушенный женский крик. Он знал, как звучит изнасилование. Он достаточно насмотрелся и наслушался во время войны. Как и на смерть без магической или иной приемлемой цели, на голод, ранения, болезни и горе. Ему хватило всего этого. При создании крестража смерть должна была быть значимой, чтобы усилить силу заклинания. Он даже не знал имени этого куска дерьма, но это было неважно. Важен был более глубокий, скрытый смысл его смерти. Этот никчемный мешок с костями, не заслуживающий того, чтобы называться человеком, был символом. Символом того, что человечество никогда ничего не добьется, если его не покорить. Грейнджер молчала. Она терла виски и смотрела вниз, пожевывая губу, пытаясь и безуспешно пытаясь придумать, без сомнения, язвительный ответ. — Том, — наконец сказала она, — ты можешь думать, что твои мотивы были благородными, но это не так. Можно спасти человека, не убивая нападавшего. И не тебе мстить. Месть — не есть справедливость. — Тогда скажи на милость, что такое справедливость? Ты имеешь в виду систему правосудия? Коррумпированное человеческое изобретение, которое защищает преступника больше, чем жертву? — Это не оправдывает того, что ты сделал, Том, — крикнула Грейнджер. — Просто... просто заткнись! — А что такое? Нашла смысл в моих словах? — Ты убил, чтобы провести темномагический ритуал, — сказала она. — Это никогда не будет иметь смысла, как бы ты ни пытался это рационализировать. — В то время как ты убиваешь, потому что не согласна с идеологией Волдеморта, — ответил он. — Так кто нас рассудит? — Ты мне надоел, Том. Ты невозможен, — сказала она, снова повысив голос. — Как и ты, в этом нет ничего нового. И вот это, — сказал он, махнув на пространство между ними, — в этом тоже ничего нового. Мы, как всегда, ходим по кругу. Кто прав, а кто виноват, кто добрый, а кто злой, есть ли вообще добро и зло или черное и белое — мы проходили через это столько раз, что мне уже надоело все это повторять. Но если ты сможешь заткнуться на несколько секунд вместо того, чтобы приказывать мне заткнуться, я смогу рассказать тебе кое-что новое. — Правда? Ну давай, удиви меня. — Волдеморт приказал мне убить тебя. Точнее, он пригрозил убить нас обоих. К десяти утра, если я не узнаю, в чем заключается твоя миссия. Грейнджер просто кивнула. Бесстрашная, как всегда. Ее нелепая гриффиндорская смелость вечно контролировала ее мысли и поступки. — И ты собираешься меня убить? — спросила она непоколебимо, без дрожи в голосе или намека на неуверенность в своем поведении. — Не сомневайся, я хочу убить тебя, милая, — ответил он с холодной улыбкой, — но я никому не служу. Я не собираюсь выполнять приказы какого-то безумца, как виляющий хвостом щенок. — Понимаю. Ну что ж, я это ценю, — она произнесла это в абсолютно деловой манере. — И что ты предлагаешь? Том пожал плечами. — Мы должны уйти. — Что, прости? Ты предлагаешь сбежать? — спросила она. — Не думай об этом, как о бегстве, — сказал он, оглядывая мрачную комнату, которую девчонка так и не удосужилась переделать. Что ж, в этом больше не будет необходимости. — Считай это переездом, чтобы мы смогли разработать план. Я присоединяюсь к твоему маленькому крестовому походу... на время. Я не хотел принимать чью-либо сторону, потому что, честно говоря, мне не интересны события далекого будущего, которые не имеют ко мне никакого отношения, но сегодня Волдеморт перешел черту. — Ты, должно быть, шутишь, — сказала она. — Я отказываюсь верить, что ты хочешь перейти на мою сторону, Том. — У меня действительно прекрасное чувство юмора, но я не шучу. Я устал от того, что этот безумец обращается со мной как с солдатом на войне, на которую я даже не подписывался. Он мешает мне добиваться своих целей. Я хочу, чтобы он ушел. — Значит, у тебя свои цели. Сомнительные, я полагаю. — Нет конечно, я планировал провести свою вечную жизнь здесь, в "Горбин и Беркес", и не добиться абсолютно ничего. Естественно, у меня есть цели. — И какие же? — спросила она, сузив глаза. — Хорошая попытка. Я тебе не скажу. — Тогда я не стану с тобой сотрудничать. — Как хочешь, — ответил Том. — Тогда тебе придется рискнуть с Волдемортом. Меня, по крайней мере, он не сможет убить, а тебя? Честно говоря, я удивлен, что ты еще жива. — Я гораздо способнее, чем ты думаешь, Риддл, — сказала она. — Я в этом не сомневаюсь. Но тебе нужен союзник, Грейнджер. Какой бы ни была твоя миссия, она не удалась — это совершенно очевидно. И теперь, когда Волдеморт нашел тебя, необходимо, чтобы дело пошло в правильном направлении. — И как же ты узнаешь, что это за направление? — спросила она. — Легко. От тебя, — ответил Том. — Я ничего не могу сказать тебе о задании, — сказала Грейнджер. — Упряма и глупа, как всегда. Неужели ты не понимаешь, что твоя ситуация только что стала в сто раз более неотложной? Ты умрешь, если останешься в этом времени, Грейнджер. — Я должна остаться, — сказала она, опустив взгляд и рассеянно теребя в руках ткань ночной рубашки. — Да, я догадался, как ни странно. Мы можем помочь друг другу. Но я должен знать все необходимое. Гермиона фыркнула. — Ты хочешь, чтобы я тебе все рассказала? — Не совсем, — ответил Том, порылся в карманах брюк и достал серебряный перочинный нож. — Я хочу вытащить все прямо из твоего сознания. Дай мне снять с тебя проклятие, которое на тебя наложили. Ее глаза лишь на секунду задержались на лезвии, после чего она сжала кулаки. — Это безумие. Мало того, что ты просишь меня доверять тебе настолько, чтобы раскрыть миссию Ордена, так еще и хочешь подвергнуть меня магии крови. — Нас обоих, — поправил он. — Мне нужен полный и неограниченный доступ к твоему сознанию, если мы собираемся вместе отправиться в это маленькое приключение. А взамен ты получишь доступ к моему. Меня это нисколько не беспокоит. Не знаю, как ты, а я, если захочу, при любых обстоятельствах смогу защитить некоторые мысли. — Что-то мне подсказывает, что я не захочу о них знать, даже если ты предложишь мне их на блюдечке с голубой каемочкой. Они бы вызвали у меня глубокое отвращение, я уверена. — Возможно. Теперь позволишь мне это сделать? Мы теряем время. — Откуда мне знать, что ты не собираешься саботировать меня? Откуда мне знать, что ты не работаешь на Волдеморта? Мне нужен Непреложный обет. — Для этого нам понадобится третья сторона, — ответил он. — Ты действительно хочешь втянуть в это дело третьего человека? Кроме того, если бы я работал на Волдеморта, я бы не стал рассказывать тебе о его намерениях и предупреждать тебя, нет? Я пытаюсь спасти тебя, упрямая ведьма. Он видел, как крутятся колесики в ее голове, понимал, что она отчаянно нуждается в помощи, но все же пытается найти причины не доверять ему. По правде говоря, это был рискованный шаг. Формально он был ее врагом, пусть и косвенным. И до сих пор не давал ей повода доверить свою жизнь в его руки. Но она уступит, как всегда. Она должна была. На этот раз у нее не было другого выбора. — Хорошо, — сказала она. — Но не соверши ошибку, я буду следить за тобой, как ястреб, — сказала она, ткнув в него пальцем. — Если твои планы окажутся настолько плохими, насколько я себе их представляю, сделка будет расторгнута, и мы снова станем врагами. — О, об этом особо не волнуйся, — протянул Том, делая надрез на предплечье и передавая ей нож. — Мы все равно никогда не перестанем быть врагами. От вида ее свежей, теплой крови, стекающей по предплечью, у него пересохло во рту. Он прочистил горло, стараясь не отвлекаться на мысли о том, как будет поглощать ее, бросать на кровать и грубо овладевать ею, пока сам Волдеморт не прервет их. Но для таких начинаний еще будет время. Том надеялся на это. Он обмакнул указательный палец в собственной крови и начертил на ее лбу древнюю руну "открытие", велев Гермионе сделать то же самое. Воздух вокруг них начал потрескивать от мощной, электрической магии. — Ты будешь повторять слова заклинания за мной. Возьми свою палочку и поднеси ее к моему виску, я сделаю то же самое. Он никогда не думал, что будет проводить этот ритуал с кем-то. Это заклинание было взято из фолианта по Темным искусствам, для получения которого пришлось приложить немало усилий и уговоров, поскольку его прежний владелец не хотел расставаться со своим сокровищем. Вполне понятные чувства, ведь заклинания в нем были невероятно полезны. Однако этот кусочек магии, хотя и был необычным, обладал тем недостатком, что мог быть только взаимным. Она давала обеим сторонам доступ к разуму друг друга независимо от Окклюменции или каких-либо других препятствий вроде печатей. А Том был уверен, что ни с кем не захочет делить столь интимное пространство, как его разум. Но Грейнджер... Грейнджер — это совсем другое дело, подумал он, когда с их губ слетели латинские слова, такие древние, что рассыпались в прах. Том жаждал оказаться внутри нее, снова получить беспрепятственный доступ к ее разуму. Он пришел в ярость, когда обнаружил, что кто-то побывал там и запечатал его Темной магией. Какая наглость, какая дерзость — не пускать его в такое манящее, такое возбуждающее место. Но это неважно. Скоро это место снова станет его игровой площадкой. — Мы закончили, — сказал он и нежно поцеловал ее в губы, даже не успев осознать, что делает. — Я не чувствую никакой разницы, — подметила она, нахмурившись. — Скоро почувствуешь, — ответил Том, взяв ее лицо в свои руки. — Покажи мне все, Гермиона. И она показала. Милый Салазар, это было чистейшее, неподдельное блаженство — снова иметь доступ ко всем ее мыслям. Ее разум, воодушевленный их ритуалом, приветствовал его появление, как дом приветствовал бы своего законного хозяина. Прошло так много времени, слишком много времени с тех пор, как он свободно копался в ней, расщепляя ее мысли, чтобы заглянуть в их суть, анализируя ее, упиваясь ею, желательно в то время, как он погружал свой член внутрь нее в физическом мире. Одного воспоминания об этом было достаточно, чтобы он возбудился. Но он должен был сосредоточиться. Нельзя было терять время. По крайней мере, не сейчас. Том не собирался забывать о своих желаниях и планировал основательно разрушить как ее разум, так и тело, когда они окажутся вне непосредственной опасности. Нахлынувшие воспоминания на несколько мгновений застали его врасплох, прежде чем он сумел собраться с мыслями и приступить к их препарированию со свойственным ему аналитическим любопытством. Он старался пролистать их как можно быстрее. Некоторые из них он отложил в сторону, сочтя их неважными, но другие... ему достаточно было лишь приблизиться, даже не погрузиться в них, чтобы понять, что он нащупал золотую жилу. Некоторые повороты событий были неожиданными, другие — нет, о некоторых деталях он даже догадывался заранее. Наконец, после, должно быть, часа анализа и выуживания информации, он удалился. — Ну как? — спросила она, невозмутимо глядя на него. Сквозь тонкую ткань ночной рубашки было видно, что соски у нее твердые. Очевидно, им обоим понравился его небольшой экскурс в глубины ее сознания. — Прежде всего, в этом Невыразимце есть что-то совершенно отвратительное. Я понимаю, что вы в отчаянии, но вот так беспрекословно следовать за ним... Это идиотизм. С ним что-то не так. — Да, Невыразимец — это... что-то, — признала она. — Но у нас нет другого выбора, Том, я никогда не встречала никого столь же могущественного. Думаю, никто не встречал. Как ты смеешь? Ты ведь встречала меня, не так ли? Ты заплатишь за это в следующий раз, когда окажешься голой и подо мной, ведьма. Вслух он ничего не сказал по этому поводу. — Я согласен, что его сила огромна. Но не думаю, что ты можешь понять и десятую часть того, насколько опасен этот человек, Гермиона. По крайней мере, не ты лично. Может быть, у этого парня, Грозного Глаза, есть больше подробностей. Но поверь мне, это такой уровень... ненормальности, с которым даже я не стал бы шутить. Этот человек не человек. Не совсем. — Что ты имеешь в виду, говоря, что он не человек? — спросила она. — А кто же он, по-твоему? Темное существо? Том покачал головой. — Ничего подобного. Это... нечто такое, на что я никогда раньше не натыкался. Но я чувствую это своими костями. В нем есть что-то такое, что выходит за рамки человеческих представлений о магии. — Фантастика, — ответила Гермиона, потирая лоб. — И мы только что разрушили печать, которую он наложил на мой разум. — Да, — сказал Том. — Но, по правде говоря, у нас есть более насущные проблемы. — О? — Скажи мне, Грейнджер, сколько будет сто, деленное на ноль? Гермиона нахмурилась. — Прости? Какое это имеет отношение к делу? — Ради Салазара, просто пойди навстречу хоть раз и ответь на мой вопрос. Это элементарная математика. Сколько будет? — На ноль не делят, — ответила она. — Это бессмысленно. — Именно, — подтвердил Том. — На ноль нельзя делить. Нельзя доказать отрицательное. И такое событие, как отсутствие у меня чувства раскаяния — идиотская концепция, кстати, — не может быть настолько значимым, чтобы стать новым событием в нексусе, если его изменить на противоположное. — Что ты хочешь сказать? — спросила Гермиона. — Я хочу сказать, наивная ты моя, что Орден солгал тебе о том, в чем заключается твоя миссия.