Who Are We?

Пятница, 3 декабря 2004 года Есть что сказать об истинном бессилии, подумал Рон, постучав в дверь Ремуса. Часто людям казалось, что у них связаны руки. Как будто они не могут помочь близким, как бы ни старались. Например, из-за того, что спасти кого-то от самого себя очень сложно. Но это был не тот случай. Это не то же, что вырвать бутылку из рук друга или уговорить его бросить отношения, которые загонят его в могилу. Нет, все было гораздо сложнее. Его друзья были разбросаны по разным мирам. И его руки не были связаны буквально, но весь предыдущий день он провел взаперти в комнате, на которую были наложены защитные чары. Это чтобы дать ему остыть и собраться с мыслями, сказал Грозный Глаз. Точнее, просто открывал рот, чтобы повторить слова Невыразимца, подумал Рон и сильнее постучал в простую деревянную дверь перед собой. Я могу хоть весь день стучать. Я знаю, что ты там, ты, трусливый, бесхребетный, жалкий... — Привет, Ремус, — сказал он, когда изможденный волшебник наконец соизволил открыть дверь. — Я не вовремя? Ремус жестом пригласил его войти и медленным движением уселся на узкую кровать. — Время подходящее, но я знаю, зачем ты здесь, и ничем не могу тебе помочь. — Работал над своими навыками легилименции, приятель?— спросил Рон, хотя и знал, что его попытки сгладить неловкость ситуации с помощью юмора часто проваливались при общении с Ремусом. Он выглядел измотанным, но в этом не было ничего нового. Это было связано с ликантропией. Рон мог только надеяться, что его совесть сыграет свою роль и в этот раз. — Я не знаю, где твоя монета, но у меня такое чувство, что Невыразимец держит ее при себе. И он не оценит, если узнает, что ты все еще намерен использовать ее для общения с Гермионой. — Забавно, что ты об этом упомянул, потому что у меня такое же чувство. Слушай, я не собираюсь танцевать тут вокруг да около, потому что не очень хорош в танцах, да и со словами у меня не то чтобы хорошо. Мне нужна твоя помощь, чтобы вернуть ее. Я не могу справиться с Невыразимцем в одиночку, но я считаю, что ты — самый сильный член Ордена, если не считать Невыразимца и Муди. Если бы ты помог мне... — Мы оба провалимся, и тогда нам навсегда запретят участвовать в собраниях или даже запрут под замок, как тебя вчера. Тогда мы никому не поможем. — А сейчас мы кому-то помогаем?! — крикнул Рон. Ничего не говоря, Ремус потянулся в карман и достал старый пожелтевший снимок, на которой трое молодых людей улыбались и махали в камеру. Часть фотографии была разорвана и выброшена. Рон уже знал, что на снимке Мародеры в расцвете сил, во времена их учебы в Хогвартсе, а недостающая и выброшенная часть — это Питер Петтигрю. Рон также заметил, что доставать фотографию и смотреть на нее было для Ремуса способом самоуспокоения, когда он чувствовал себя загнанным в угол. Рон не возражал против того, чтобы кто-то делал все возможное, чтобы выжить и за что-то уцепиться, когда жить осталось совсем немного, но в тот момент он хотел только одного — запихнуть эту фотографию Ремусу в глотку. Тем не менее, он достаточно долго находился рядом с этим человеком, чтобы убедиться, что еще большее раздражение не принесет никакой пользы. — Он был симпатичным парнем. Я имею в виду Сириуса, — сказал Рон, глядя на перевернутое изображение трех мальчиков с того места, где он все еще стоял, поскольку Ремус не предложил ему присесть. — Не то чтобы ты им не был. Или не являешься. Я имею в виду, что я не лучший судья, знаешь ли. — Спасибо, Рон, — ответил Ремус, по-прежнему опустив глаза. — Очень любезно с твоей стороны. Но на самом деле я ничем не могу тебе помочь. И я бы настоятельно посоветовал тебе просто не высовываться и делать то, что тебе говорят. Ничего не поделаешь, так решили лидеры Ордена. — А они включили тебя в это решение? — спросил Рон, сжимая кулаки. — Они сказали тебе, что собираются рискнуть жизнью Гарри? Думаешь, Сириус согласился бы на это? Гарри — его крестник. Он сын Джеймса. Разве Джеймс не на твоей фотографии, разве он не один из твоих лучших друзей? — Джеймс умер, — сказал Ремус, наконец оторвав взгляд от снимка, чтобы окинуть Рона быстрым взглядом. — О, черт возьми, ну теперь я понимаю, как это происходит. Твои друзья погибли, так что тебе плевать, погибнут ли мои? За что вы вообще до сих пор боретесь? — За наш мир, — ровным голосом ответил Ремус. — Мне кажется, я не слышал, я уже много лет не слышал и двух твоих собственных слов, только те, что талдычит Муди. Ты чертовски безнадежен, — сказал Рон, собираясь уходить. — Каждый имеет право на свое мнение. — Последний вопрос, Ремус, — сказал Рон, по-прежнему стоя спиной. — Когда и почему ты полностью отверг самого себя? Я хочу знать. Чтобы никогда не стать таким, как ты. Среда, 20 августа 1997 года — Расскажи мне. — Нет. — Скажи мне, Драко. — Нет, даже если бы от этого зависела моя жизнь. — Ради, блядь, бога, просто скажи мне. — Ты что, не видишь, что я пытаюсь вдеть нитку в чертову иголку? — огрызнулся Драко, наконец-то подняв глаза на Гарри с того места, где он сидел на диване в убежище. — Вижу, — ответил Гарри. — Но зачем ты вообще это делаешь? — О, какая радость, по крайней мере, ты спрашиваешь о чем-то другом, а не о том, как делать крестражи. Я уже начал беспокоиться, что в прошлой жизни ты был попугаем. Поттер-попугай. Хотя, если подумать, звучит неплохо, — сказал Драко, снова опустив взгляд на свою работу. — И, если хочешь знать, Волдеморт проделал дырку в моей рубашке своей Авадой. — И ты не можешь починить ее с помощью магии? Драко пожал плечами и начал расстегивать пуговицы на рубашке. — А ты можешь? Это требует очень точной работы палочкой, а я сейчас не в состоянии справиться с этой задачей. Руки все еще дрожат после того, как я умер час назад. Ну, теперь, когда он снял рубашку, разговор определенно стал проще. Прекрасно. — Мне жаль, что у тебя такие шрамы, — услышал он от себя, позволяя своим глазам бесстыдно блуждать. Если Драко намерен быть придурком, то Гарри, по крайней мере, может наслаждаться видом. — Из-за моей Сектумсемпры. — А мне нет, — пожал плечами Драко. — Я тогда хотел наложить на тебя Круцио. Давай считать, что мы квиты. Единственный шрам, о котором я сожалею, — вот этот, — добавил он, указывая на свою потускневшую Темную Метку. Гарри знал, что Невыразимец лишил Метку темной магии, и Волдеморт не мог использовать ее для призыва или обнаружения Драко, но либо не смог, либо не захотел удалять Метку полностью. Гарри чувствовал, что Невыразимец не прочь использовать напоминание о прошлом Драко, которое все еще было впечатано в его кожу, в интересах Ордена. Чем больше Драко чувствовал вину, тем сильнее он был склонен к самопожертвованию и тем полезнее был как солдат. А у Невыразимца было то преимущество, что в данном случае чувство вины Драко принимало физическую форму. — Драко, поработай со мной. Ради своего и моего рассудка. Ты знаешь, что я этого так не оставлю. И если ты попытаешься стереть мне память, я буду драться. Я знаю, что ты намного старше и опытнее меня, но я все еще могу постоять за себя. Ответь хотя бы на несколько вопросов о своих крестражах, и я дам тебе больше времени, чтобы решить, хочешь ли ты научить меня их делать или нет. Нахмурившись, Драко несколько мгновений делал вид, что не слышит его. Но Гарри был уверен в своем подходе. Рано или поздно им придется говорить о чем-то, о чем угодно, что связано с этой темой. По его мнению, создать у Драко впечатление, что он может сделать это на своих условиях, — лучший способ добиться своего. — Хорошо, — сказал он в конце концов. — Но я при этом оставляю за собой право не отвечать на те вопросы, которые сочту неуместными. И ты не сможешь выудить из меня информацию, которую я не хочу давать. Не думай, что сможешь перехитрить меня, Поттер. Это мы еще посмотрим, подумал Гарри. — Я принимаю твои условия, — сказал он вместо этого. — Сколько у тебя крестражей? — Два, — ответил Драко, по-прежнему внимательно следя за своим шитьем. — И кого ты убил, чтобы сделать их? Он хмыкнул. — У тебя в заднем кармане лежал тот, готовый к использованию, не так ли? Гойл и Паркинсон. — Твои школьные друзья? — спросил Гарри, надеясь, что ослышался. — Да, или два самых злобных Пожирателя смерти Волдеморта — решай сам, как лучше их называть. Этот разговор не чересчур для твоей чувствительности? — Ни в малейшей степени, — ответил Гарри, хотя, если честно, этот ответ застал его, мягко говоря, врасплох. Мысль о том, что Драко может пойти на такие меры и оставить прошлое позади настолько, чтобы хладнокровно убить двоих из своей свиты в Хогвартсе, не давала ему покоя. — Не то чтобы я должен оправдывать перед тобой свой выбор, — сказал Драко, — но крестраж сильнее всего, если смерть имеет смысл. За время работы в Ордене я убил много Пожирателей Смерти, как и ты, но это было мое незаконченное дело, с которым нужно было разобраться. И я разобрался с ним. Это была моя ответственность. И теперь я отказываюсь говорить что-либо еще на эту тему. — Справедливо, — сказал Гарри, хотя уже начал сомневаться, существует ли в этом мире понятие справедливости и существовало ли оно вообще, если уж на то пошло. — Как получилось, что тебе не пришлось восстанавливать свое тело, как Волдеморту, когда он вернулся? Ведь кроме того, что ты был мертв, ты остался невредим, верно? Драко кивнул и отложил рубашку в сторону. — На самом деле, это очень хороший вопрос. Твой случай был особенным. Когда Волдеморт умер, его Убивающее проклятие отрикошетило от тебя. Сила любви и все такое. Древняя магия, очень могущественная, очень таинственная, ты знаешь историю, мне не нужно ее повторять. Но обычно крестражи так не работают. Если они не уничтожены, твоя смерть недолговечна, после чего ты просто возвращаешься. Это как побыть без сознания какое-то время. — Интересно, — сказал Гарри, потирая подбородок. — Да. Наверное, я никогда не думал об этом раньше. Это было бы не слишком удачным изобретением, если бы каждый раз, когда тебя убивали, тебе приходилось проводить четырнадцать лет в виде призрака, пытаясь вернуться, если вообще еще вернешься. — Именно так я и думал, — ответил Драко. — Похоже, мы можем договориться хотя бы о некоторых вещах. Например, о пользе запрещенной и крайне табуированной Темной магии. Ухмыляясь, Гарри сел рядом с Драко и повернулся, чтобы посмотреть на него. Он пытался сказать многое тем, как он смотрел и улыбался Драко. Я не осуждаю тебя. Видишь? Мы можем нормально поговорить об этом. Мне жаль, что тебе пришлось пойти на такую жертву. Ты не одинок. Он не знал, дошло ли до него что-то или просто показалось, что он сидит с тупым, пустым выражением лица, не находя слов. — Ты жалеешь об этом? — спросил он. — Нет, — без колебаний ответил Драко. — Но ты бы пожалел. Ты убивал, чтобы защитить себя или других, ты даже убивал, потому что Муди приказал тебе это сделать, и ничего больше, и это только то, что я могу вспомнить, но ты никогда не убивал ради ритуала Темной магии. Ради личной выгоды. Поверь мне, это совсем другое. Кроме того, как же твоя чистая душа? Темная магия такого уровня проклянет тебя навсегда. Сможешь ли ты с этим жить? — Да, — ответил Гарри. — Потому что это не ради личной выгоды. Я бы сделал это по той же причине, что и ты. Чтобы дать нам шанс на борьбу. И поверь мне, после того как мы закончим, если выживем, первое, что я сделаю, — избавлюсь от этих проклятых штуковин. — О, в это я могу поверить, — сказал Драко. Мимолетно сжав плечо Гарри — это был гораздо больший физический контакт, чем Гарри мог надеяться в такой день, — он начал расхаживать по комнате. Гарри решил не мешать ему и не прерывать. Над ними витало какое-то ожидание. Как будто они достигли важного перекрестка в своем путешествии. Обе дороги были окутаны тенями. И бегать по деревьям, не обращая внимания на свою миссию, тоже не хотелось, по крайней мере, Гарри. Постоянное давление, растянувшееся на долгие годы, заставило его поверить, что убежище безумия — тоже приемлемый вариант. Тем не менее, это был один из тех моментов, которые представляются сами по себе, но при этом заявляют, что они являются решающими. Он чувствовал это всеми костями. — Ладно, — сказал Драко спустя, казалось, целую вечность. — Я научу тебя, как сделать крестраж. Четверг, 4 января 1951 года Грейнджер редко молчала. Независимо от того, была ли она права в тех вещах, в которых провозглашала себя экспертом, — а по мнению Тома, это часто было не так, — девчонка любила слушать звуки собственного голоса, и это было неоспоримым фактом. Поэтому наблюдать за тем, как она долго смотрит на него, не в силах произнести ни слова, было, мягко говоря, приятно. Если он смог заставить Гермиону Грейнджер замолчать, значит, он более чем способен справиться с Волдемортом, подумал Том. — Это нелепое обвинение, и я не могу представить, как ты вообще пришел к такому выводу, просмотрев только мои воспоминания. Всему хорошему приходит конец, в конце концов. — Грейнджер, я объяснил тебе свои рассуждения. Непроизошедшее событие не способно создать новый нексус, если заставить его произойти. Мальчик Малфой, убивающий Дамблдора — кстати, поблагодари его за меня, если когда-нибудь увидишь его снова, — имеет логический смысл в качестве нексуса, потому что оно одно и то же во всех временных линиях и всегда приводит к одному и тому же эффекту. Но думать, что нексус изменится, если я почувствую раскаяние и снова соберу свою душу воедино, — это уже из области фантастики. Это даже звучит неубедительно. Не могу поверить, что ты на это купилась. — И ты говоришь это так, будто являешься ведущим экспертом по временным линиям, — сказала она, скрестив руки. — Да, прости меня за то, что я не пересказываю это из учебника. Ах да, учебника не существует. Никто не является экспертом в этом вопросе. Кроме, может быть, Невыразимца и того человека, которого вы называете Грозным Глазом Муди. Но они не рассказали тебе всей истории, попомни мои слова. Я видел достаточно доказательств в твоем сознании, чтобы понять, что Орден часто скрывает информацию о миссиях от своих членов. — Это нормальная тактика, — сказала Гермиона. — У всех разный уровень допуска, и некоторая информация слишком важна, чтобы доверять ее даже тому, кто выполняет задание. Информацию всегда можно выудить или выпытать у кого-то, кем бы он ни был. Но лгать о цели миссии было бы бессмысленно. Тогда зачем я вообще здесь? — Да, действительно, — сказал он, потерев пальцами подбородок. — Зачем ты здесь? Это может стать вопросом века. Может быть, вся эта болтовня о раскаянии в какой-то мере и способствует осуществлению их реальных планов, но точно не так, как они описывают. И я стараюсь не заострять внимание на том, что это крайне оскорбительно, что ты думаешь, будто мной можно так легко манипулировать или что я вообще склонен испытывать раскаяние. Воистину, Грейнджер, ты как будто совсем меня не знаешь. Вытащив палочку, Том выжег на стене контур Древа времени, которое увидел в воспоминаниях Грейнджер. Возможно, он не станет сводить его со стены до их отъезда, ведь он не собирался в ближайшее время просить вернуть ему должность. Закончив работу, он отступил на шаг и осмотрел получившуюся резьбу. Это помогло ему думать, хотя Том понимал, что времени слишком мало, чтобы придумать какой-то разумный план. И все же его потянуло к Древу, как только он увидел его в ее сознании. Оно что-то напоминало ему. Но он никак не мог понять, что именно. — Почему именно 1951? — спросил он. — Почему я нахожусь в этом году, ты имеешь в виду? — Грейнджер ответила, верная своей раздражающей привычке отвечать на вопрос другим вопросом. — Да. Это как-то связано? Они как-нибудь мотивировали свое решение? Думают, что я повзрослел, или что в этом году тебе будет легче залезть ко мне в душу, или что они там себе напридумывали? — Если честно, я и вправду залезла тебе в душу, — ответила она с язвительной улыбкой. — Но это хороший вопрос. Не знаю. Признаюсь, я удивляюсь, почему они просто не отправили меня в Хогвартс снова, может быть, до того, как я приехала в прошлый раз, или сразу после, потому что это сделало бы тебя… — она замолчала. — Скажи это. Более легкой мишенью, потому что я был моложе и не был застрахован от твоих женских хитростей, которых, как я заметил за это время, тебе очень не хватает, если не сказать, что они полностью отсутствуют. — Меня не волнует, что ты думаешь о моих хитростях, но да. Строго говоря, на мой взгляд, возвращение в Хогвартс имело бы больше смысла. — 1951 год кажется случайным выбором. Настолько случайным, что, должно быть, это было обдуманное решение, но по неизвестной нам причине, — сказал он, продолжая осматривать Древо. — Послушай, Грейнджер, я не жду, что ты сразу поверишь мне, предашь Орден или еще что-нибудь, чего ты точно боишься. Но я должен был убедить тебя хотя бы усомниться в том, что они тебе сказали, и я думаю, что пока мы должны оставить все как есть. Грейнджер медленно кивнула. — Согласна. Согласилась ли она на то, чтобы оставить эту тему на данный момент только для того, чтобы потом снова поднять ее, смахнуть пыль и поспорить с ним, или же она согласилась с тем, что ему удалось посеять в ее сознании сомнения в отношении Ордена, можно было только догадываться, и он не хотел тратить время, обращаясь к ее разуму по такому пустяковому поводу. У них были более важные дела. — Нам нужен союзник. Кто-то, кто сможет нас спрятать. Не тот, кому мы доверим всю информацию, — добавил он, увидев, что она открыла рот для протеста. — Просто кто-то, кто может временно помочь нам и кого можно использовать в качестве пушечного мяса или живого щита, если понадобится. — Как всегда, Том, очаровательно, правда, очень нравственно. — Мы сядем и будем долго рассуждать о морали и этике, когда непосредственная опасность текущей ситуации минует. А сейчас скажи мне, потому что ты, конечно, можешь перебирать свои мысли быстрее, чем я, есть ли у меня здесь союзник, о котором ты знаешь и которого не было у Волдеморта из основной линии времени в моем возрасте? Кто-то, кого он не заподозрил бы в том, что тот скрывается и помогает нам? — Ну, это зависит от того, как много он о тебе узнал. Он мог шпионить за тобой все то время, что ты его знаешь. — Мне бы хотелось думать, что я могу понять, что кто-то шпионит за мной, Грейнджер, я же не идиот. Она закатила на него глаза. — Я не собираюсь прекращать принимать во внимание потенциальные риски только потому, что твое огромное эго едва помещается в этой комнате. Удивительно, что здесь еще остался воздух, которым можно дышать. Но ладно, если исключить возможность того, что Волдеморт шпионил за тобой, хотя мы и не должны этого делать, то, пожалуй, единственным человеком, о котором я могу подумать, является Миллисента Бэгнольд. Волдеморт никогда не сотрудничал так тесно с кем-то из Министерства, если только они тайно не практиковали Темные искусства, я думаю. Том не смог сдержать широкую ухмылку, расплывшуюся на его лице. — Должно быть, тебя убило то, что ты это сказала, но я рад, что ты больше не ведешь себя как ревнивая второкурсница. Очень зрело с твоей стороны. — Когда мы сядем обсуждать этику и мораль, давай добавим в список тем зрелость и решим, кто из нас более незрелый, хорошо? — сказала она, сузив глаза. — Похоже, у нас интересные планы на ужин. Ну что ж, хорошо. Пришло время Министерству Магии отплатить мне за все те услуги, которые я оказывал им в последнее время.