Скользящее мгновение

Грушницкий думал, что сходит с ума.  Здравый его рассудок медленно таял на глазах, когда в поле зрения появлялся Печорин. Хотя, что греха таить, даже когда Гриши рядом не было все мысли юноши были забиты им. Сам Грушницкий медленно таял. Ему казалось, что он страшно болен тем, от чего человечество ещё не придумало лекарства. Любовь. Он кричал. Кричал так, что сдирал горло, как и коленки свои, пытаясь заглушить отчаянную боль. Голос хрипел, сосуды в глазах полопались от слёз, а в ушах неизменно были воткнуты любимые проводные наушники. Тоже немного потрёпанные. Грушницкий любил. Любил до одури, до потемнения перед глазами, до потери рассудка. Любил того, до кого, казалось бы, руку протяни - достанешь, но он не     достанет никогда. Гриша Печорин занял его сердце и все его мысли, каждый раз позволяя Грушке лететь как мотыльку на своё пламя. Каждый раз сжигая его заново. Смотря за тем, как боль выедает юношу изнутри. Как ломает его раз за разом всё сильнее и сильнее. А Грушницкий и рад был. Доломай ты его хоть до основания - всё равно любить будет. А Печорин никогда и никого не любил. Не его это болезнь. У него иммунитет пожизненный. Гриша огнестойкий. Грушка сгорал дотла. Чувства не заглушало ничто, даже музыка. Даже когда Грушницкий под вечер выбегал в просторное поле перед домом и танцевал до потери пульса - всё-равно перед глазами маячил до боли в грудине знакомый образ. Бетонные фонарные столбы, установленные в поле на окраине их ПГТ чисто ради приличия, холодным светом бликовали на слезах на бледном юношеском лице. Он едва-едва касался подушечками пальцев лица Печорина, завороженно смотря в глаза напротив, еле дыша, ловя каждую секунду. Как он хотел приблизиться, хотя бы чуть-чуть! И просыпался. Гриша не оставлял его даже во снах. Грушницкий совсем не понимал себя, не понимал почему он так отчаянно влюблён в того, кто никогда не полюбит. Почему позволял уничтожать себя снова и снова. Почему сам приближался к нему каждый раз, словно мотылёк к огоньку? Грушницкий ощущал себя маленькой металлической вещицей. А Печорина считал магнитом. У него таких вещиц много, но каждая особенной быть хочет. И Грушницкий не исключение. Ему нужен был Печорин. Нужны были его мимолётные касания, слова - неважно какие. Нужны были его волшебные глаза напротив. Грушницкого его любовь испытывала на прочность. -Ты что-нибудь почувствовал?-отстранённо говорит Гриша, после холодного касания губами. -Да…-Грушка мог бы заплакать сейчас, но сам бы себе после этого затрещину влепил. А плакать всё равно хотелось. -А я нет. И ничего ты с этим не сделаешь. Плакать при Печорине совершенно было нельзя. Ведь тогда он поймёт, какой Грушницкий слабый и бесполезный, и вовсе никогда не посмотрит на него. Юноша совершенно точно сходил с ума. Ведь Грушка совершенно не знал, что такое быть любимым. Он знал, что таке быть влюблённым. Что такое любить. Быть любимым - никогда. Никто его никогда не любил. Он танцевал, снова и снова сдирая коленки, ударяясь локтями о несчастный фонарный столб или о кроны редких худых берёзок. Грушницкий думал, что скоро сам на эти берёзки будет похож - станет таким же худым и белым. Вьющиеся волосы чуть отросли, отчего нередко лезли в глаза, а юноша их стричь не собирался. Он только всё более находил себя похожим на берёзку, всё более видел себя влюбленным и совершенно потерявшим голову романтиком. Печорин всё более находил его помешанным. Между ними, он был уверен, никогда не возникнет сколь-нибудь серьёзных отношений. А Грушницкий всё танцевал и танцевал… А Гриша не был уверен, что не засматривается на тонкую юношескую фигуру, когда вечерами прогуливается в поле. Грушницкий не был уверен, что не сгорит до тла. Печорин нехотя открывает глаза и смотрит на будильник, светящийся электронными цифрами. 07:02