Потому что я не умираю, сколько бы раз меня не убивали.

Прятаться долго от матери у Чуи не выходит: из-за побитого Осаму совершенно не обращает внимание на посторонние шумы, а когда Кое объявляется прямо у них за спинами, пугая своим поздравлением с восемнадцатилетием до чертиков так, что оба одновременно подскакивают и отстраняются друг от друга на разные концы дивана, бежать попросту некуда. Однако, несмотря на тот факт, что теперь счет идет на секунды до того момента, когда вскроется правда с именами, Чуя выдыхает с облегчением, потому что Дазай к появлению Кое уже сидит в рубашке, а значит, на один серьезный разговор меньше: зная свою мать, она бы с ума сошла с их ран, а вот имена наверняка переживет, —наверное, только пару дней потратив на постоянные разговоры о лжи, странного поведения юношей и родительских каких-то своих наставлений, — чем Накахара, правда, похвастаться не может. — Ну что, именинничек, когда показывать будешь своего спутника на эту чудную жизнь? — подловив доделывающего кофе на двоих сына, словно призрак рядом появившись, на ухо хитро заявляет Кое, довольная реакцией Накахары. — Да чем там хвастаться-то, — пытаясь страх свой в шутку перевести, фыркает Чуя, закатывая глаза и садясь напротив Дазая с готовым кофе. — Тут только в петлю разве что лезть с такими, как он. — Как грубо! — вскидывает голову Осаму, — Кое-сан, а он меня совершенно не любит! Сделайте с ним что-нибудь, пока он мое сердце не разбил. — У тебя его нет, — исподлобья смотрит в ответ Чуя, надеясь, что Дазай сможет разглядеть в этом вот его взгляде благодарность за чудесный уход от темы. А Дазай прекрасно прослеживает эти нотки в небесных глазах, улыбается коротко ему особой, понимающей своей улыбкой и, сделав глоток кофе, разворачивается всем корпусом к стоящей над разделочной доской Кое, принимаясь рассказывать с невероятно захватывающим видом и интонацией о своем приобретении в виде кота и прочим мелким вещам, мастерски упуская те важные детали его жизни за последние два года, что неизменно привели бы к расспросам о дедушке. Весь получасовой разговор проходит мимо ушедшего в себя Накахары, как в начале склонившего голову над кружкой кофе, так и не поднимающего его до того момента, когда вот теперь уж точно сбежать никуда не получится — просыпается Аки. А если просыпается Аки, с вечера желая что-то сделать, — остановить это чудовище не получится никому. — Покажи! Покажи-покажи-покажи-покажи! Чуя, сидящий спиной к арке, резко наклоняется вперед из-за навалившегося сзади Аки, — слабые ручки не позволяют крепко обвить брата за шею, поэтому свою радость и настойчивость решает показать фактическим падением на чужую спину, — грудной клеткой задевая слишком близко стоящую кружку и в итоге опрокидывая ее на стол, залив рукава толстовки и едва не испачкав вещи Осаму, но тот вовремя подскакивает, вместе с тем ставя кружку во избежание ее падения на кафельный пол с последующим превращением в груду осколков. Несмотря на то, что спиной со всей силы приложился именно Дазай во время падения внепланового с лестницы школьной, все тело Накахары так же покрыто синяками и глубокими, хоть и превратившимися в рубцы, ранами после многократных различных смертей, а оттого острая боль, что пронзает грудную клетку, врезавшуюся в стол, и спину просто невероятная, и вот теперь мысль в голове проносится, что точно Осаму неимоверно сильно больно было и есть после падения своего, и эта мысль эмпатичного Чую на несколько мгновений выталкивает силой из нынешней ситуации, но не надолго. Страх разоблачения вновь незаметно овладевает телом, пробираясь нитями внутри вен до самого мозга, и Чую охватывает настолько сильная паника, что каждая конечность, каждая его частичка замирают камнем, и Чуе думается, что сделает один вдох или малейшее движение мизинцем, и мир распадется на части. — Аки! А ну живо прекрати этот спектакль, тебе сколько лет? — вмешалась Кое, несмотря на сталь в голосе мягко отдирая младшего от Чуи. Зная, что может наговорить лишнего от общего стресса из-за имени на руке, Чуя внешне заменяет горящую ярким пламенем панику на злость, яростно кидает в воздух, что идет переодеваться, и быстро скрывается на втором этаже, хлопая дверью комнаты. Легкие замирают, не позволяя сделать ни единого вдоха, разум притупляется из-за накатившей тошноты, отчего Чуя с нервным смешком уверен становится, что снова разразится кроваво-желчной рвотой, но этого не происходит — не то нараспашку открытое окно секундой раньше помогает голову в порядок относительно привести, не то просто в животе пусто настолько, что даже блевать нечем из-за постоянного такого вот своего занятия во время временных петель. Но это все в любом случае совершенно перестает его волновать, когда вошедшая с тихим стуком Кое, медленно, практически бесшумно подходит сзади, укладывая ладонь на спину, поднимающуюся с каждым вздохом все сильнее и сильнее, словно Чуя весь воздух Йокогамы поглотить хочет вдруг, на деле желая хоть немного кислородом мозг насладить. — Ну и что с тобой вдруг происходит? — женщина говорит это совершенно беззлобно, совершенно не обвиняюще и совершенно спокойно, но Чуя все равно вздрагивает так, словно на него вдруг гневным криком разразились, да ударили хорошенько. — Просто меня раздражает, что в мой день рождения всех интересует только мой соулмейт, а не я сам, — и Накахара даже не врет! Его правда это ужасно раздражает и обижает, вот только это не совсем та правда, которая тревожит его в данный момент. — Будто это единственное важное, будто я вещь какая-то интересная для обсуждения, а не именинник. — Ох, лисенок, — Кое сочувственно улыбается, притягивая старшего сына в мягкие материнские объятия, — прости, если я правда заставила тебя так подумать, а Аки просто слишком маленький, вот и ведет себя так. — Да нет, вы не... — Чуя тяжело вздыхает и прячет лицо в ладонях, боясь, что от этого сильного нажатия подушечек пальцев на кожу она просто сойдет. — Это я должен извиниться за свое поведение все это время. — За все время? — не понимает Кое. Накахара спотыкается о собственный идиотизм, и единственное, о чем теперь он думает, это то, как же сильно он устал от временных петель и их последствий, до конца так и не раскрывшихся, но явно таких, что больше никогда не исчезнут. И так хочется рассказать все, раскрыть то, с чем пришлось столкнуться, через что пройти, что осознать, принять и предпринять, но Чуя лишь обреченно мотает головой своим мыслям. Потому что нельзя. Потому что всегда будет нельзя. И сколько не пройдет лет, даже на пороге смерти единственный, кто будет знать это вместе с ним — чертов Дазай Осаму, вновь от него стремительно ускользающий. — В плане, за вчерашний вечер и это утро... Я утаивал, что мы помирились с Осаму, потому что я боялся разговора с тобой, но... Женщина тепло улыбается, склонив голову. — Во-первых, я знаю вас двоих лучше себя, во-вторых, я доверяю тебе, слышишь? То, что происходило после вашей ссоры первые полгода, было самым тяжелым событием для меня, потому что я думала, что потеряю тебя навсегда, но, эй, ты справился, мы справились, и вы, в конечном итоге, тоже справились, и когда придет время, мы обязательно поговорим об этом. И совершенно не имеет значения, когда ты решишься. Просто, если захочешь, не бойся, ладно? О чем бы ты не хотел поговорить, всегда делай это, потому что я твоя мама, а быть ей, черт возьми, слишком сложно, чтобы потом хоронить ребенка просто по причине его страха в чем-то тебе признаться. Кое продолжает улыбаться, а у Чуи все внутри падает, распадается, сжимается и взрывается бесконечным салютом, потому что не заслужил он этих слов, потому что он доставил своей матери слишком много хлопот, потому что, боже, он так сильно изменился за все временные петли, что попросту не может перестать видеть в себе монстра, полностью лишенного всего человеческого, потому что не могут люди делать то, что происходило с ним и происходит до сих пор в остаточной форме, и Чуя умирает от боли в горле из-за яро сдерживаемых слез, когда Кое осторожно притягивает его в такие нужные объятия. И Чуя знает, чем это закончится, Чуя знает, что все испортит, но спустя минуту заставляет себя отстранится, чтобы безмолвно поднять рукав испачкавшейся домашней толстовки, потому что не простит он себя никогда, если даже после этих слов продолжит скрываться и нагло обманывать всех вокруг. Потому что Чуя устал прятаться, устал молчать и устал от всего, что происходит. Потому что Чуя просто подросток с выездным оркестром на носу и желанием стать первой скрипкой, который до смерти любил всю свою жизнь лучшего друга и продолжает любить, идя наперекор судьбы, идя против своих принципов и заслуженной обиды на этого самого лучшего друга за его прошлые действия. И потому что Чуя просто смертельно уставший подросток, который вынужден жить всю оставшуюся чертову жизнь со слишком ярко запечатавшимися воспоминаниями о бесконечном двадцать восьмом апреле, потому что это единственное, чего он оказался в итоге достоин по мнению Вселенной. Кое смотрит не долго, словно едва мажет взглядом, но Накахаре этот момент кажется самым долгим в его жизни — дольше всех временных петель вместе взятых. Дольше этого чертового двадцать восьмого апреля, которое стало самой тяжелой, самой главной травмой за всю его короткую жизнь, и которое Чуя отныне будет ждать с панической атакой каждый гребанный год его жизни до самой смерти, если она, конечно, не наступит прямо сейчас от слов матери, что спокойно выпускает дрожащую руку со слегка, — чтобы не открывать страшные синяки и раны от временных петель, — задранным рукавом и поднимает свой взгляд на побледневшего старшего сына. — Ну, — на выдохе начинает Кое, — я всегда знала, что у тебя будет парень. И я правда рада, что это Осаму. Чуя застывает от этих слов, словно от крика, переводит затравленный взгляд на так и не изменившееся имя «Сюдзи Цусима», пока женщина продолжает что-то говорить, но он не слышит, не понимает и даже не видит ее, потому что вся комната вдруг идет кругом, сердце от страха подпрыгивает и сжимается так сильно, словно вот-вот и лопнет от такого напряжения тканей и сосудов, и он задыхается, потому что ее слова идентичны первой петле, и Накахара с легкостью поверит, что оказался именно в ней по желанию заскучавшей матушке Вселенной, ведь это намного легче будет осознать, чем то, что она знала. Она знала все с самого начала. Все было известно с самого начала. Но Чуя готов поверить во все, что ему скажут, но только не в это, потому что этого попросту не может быть. За секунду он успевает придумать и искренне поверить в то, что, выбравшись из временных петель, попал в параллельную вселенную, что, может, он в коме или мертв, отчего мозг такие вот истории придумывает, что наверняка уже давно гниет в психбольнице, в которую попал в шестнадцать лет, вот воображение и строит последние два года всякую несусветицу, создавая тем самым барьер для психики или что-то около того, потому что поверить в то, что неизвестное имя его собственная мать разглядела, как «Дазай Осаму», сродни самоубийству, поехавшей в край головы или предсмертному бреду. Потому что это было бы слишком дико, потому что все, что с ним происходило и продолжает происходить — слишком дико, и потому что этот явно надуманный сошедшим с ума мозгом бред является отправной точкой в ад, последним гвоздем в крышке гроба и еще более невозможной, совершенно нереальной вещью, как что-то вроде пришельцев в телах популярных людей. — Почему ты смотришь так, будто... — Кое хмурится, но тут же прикусывает язык. — Подожди, ты же не хочешь сказать, что не знал этого? — О чем ты вообще говоришь? — он не узнает свой голос, даже не слышит его, — возможно, и Кое не слышит его, потому что этот тихий хрип из горла едва можно конвертировать в слова. — Ты не знаешь?.. Ох, черт. Он обещал тебе рассказать. Клянусь, я держала это в секрете только потому, что он обещал тебе рассказать. Женщина отходит к краю кровати от старшего сына со смесью раздражения и вины на лице, и Чуя, едва не упав мимо стула из-за подкосившихся и без того уставших ног, не совсем понимает, это он неправильно услышал, или его лучший друг с матерью действительно носили неизвестно какое количество времени общий секрет, но для него это совершенно и не важно, потому что теперь Накахара абсолютно не имеет уверенности в том, что хочет слышать ответ, каким бы он ни был. — У меня был старый знакомый, Наката Сюдзи, который однажды здорово меня обидел, — начинает Кое, понимая, что ни слова сейчас сын ее сказать от шока не способен, а в тишине умрут оба, — поэтому, пока вы двое, кажется, вам по тринадцать лет тогда было, сидели в саду, я обсуждала его с подругой по телефону, и, как ты мог догадаться, Осаму удачно зашел в дом за чем-то, когда я причитала поведение Сюдзи. Несложно догадаться, о каком таком Сюдзи он подумал, раз от страха замер посередине гостиной и смотрел на меня так, словно на его глазах я убила всю его семью. — Но... — Чуя в непонимании дергает головой, неотрывно смотря на мать. — Но с чего я взяла, что это его имя? — договаривает за сына Кое. — А я и не подумала сначала об этом. Он просто выронил из рук телефон, который забыл на столе в гостиной, и прошептал, откуда я узнала, а я и не знала ничего, он сам же себя и выдал. — И он признался тебе, — скептически вздернув брови, говорит Накахара, однако Кое его недоверие нисколько не обижает. — Почти. Он попытался сбежать, пока я заканчивала разговор с подругой, поэтому мне пришлось его догнать и насильно впихнуть назад в гостиную, чтобы выяснить, в чем дело, потому что его реакция показалась мне слишком странной, а учитывая его нездоровый вид и постоянные сбегания из дома к нам, я была уверена, что с ним не все в порядке. — И ты сейчас начнешь рассказывать занимательную историю о том, что он в тринадцать лет скрывался от мафии или типо того, и поэтому взял другое имя, а вот ты раскрыла его секрет? — Побудь взрослым человеком и просто дай мне закончить, шутник, — одергивает строго Чую женщина, отчего и правда получает долгожданную тишину, хоть и по-прежнему заполненную скептицизмом сына. — Тут, на самом деле, все до смешного банально и просто: ребенок с детства возненавидел свое настоящее имя по так и не высказанной мне причине, вот и выстроил двойную личность с новым именем. Мне он сказал только то, что не хотел иметь ничего общего с отцом после смерти матери, а имя давал ему именно он. Я не знала, почему он умолчал такую простую вещь от тебя, но Осаму взял с меня обещание молчать, потому что планировал официально сменить имя по достижении восемнадцатилетия. Но все же я была уверена, что он еще тогда рассказал тебе. — Я правильно понимаю, — спустя долгую минуту тишины начинает Чуя, — что это неизвестное имя, которое я всячески ото всех скрывал, Дазая? Что все школьные годы он магическим образом скрывал свое настоящее имя от учителей, учитывая неизмененные документы? Знаешь, мам, это самая странная, максимально абсурдная и жестокая ложь, которую только можно было придумать, чтобы утешить меня из-за того, что моя судьба — простой незнакомец. — Ты серьезно думаешь, что я бы стала шутить так над тобой после всего, что было два года назад? — Кое вспыхивает обидой, отчего разразившийся гневом Чуя мгновенно потухает. — Банально дата на руке ничего тебе не говорит? — Мой зачеркнутый день рождения? — усмехается Накахара. — Ну и что это мне даст? Женщина в непонимании хмурится. — Там его день рождения, Чуя. Едва не проболтавшись о том, что видел неизменные имя и дату на своей руке сотни раз, Накахара быстро поправляет свои мысли. — Я уже видел дату. Там мой перечеркнутый день рождения, что означает сбой природный или типо того, потому что в интернете я ничего про это не нашел. — Хочешь сказать, ты родился девятнадцатого июня? Накахара резко дергает рукав, шикая от боли из-за проехавшихся по нежной коже отросших ногтей, под которыми остаются ее отшелушившиеся кусочки, и неверяще смотрит на слегка покрасневшую кожу вокруг темно-бардовых чисел, изменившихся явно недавно. Его чисел. С судорожным вздохом и едва различимым стоном, Чуя проводит подушечкой дрожащего большого пальца по таким болезненно знакомым цифрам.

Сюдзи Цусима

19.06.ХХХХ

Это он. Все это время на его коже неизменно появлялся он. Медленный, разрезающий барабанные перепонки, скрип открывающейся двери заставляет обоих резко развернуться. Стоящий в проеме Осаму с нечитаемой смесью эмоций на лице впивается взглядом в бурлящие одновременно гневом, надеждой и недоверием небесные бездны. — Я снова все испортил, да?