Потому что я не умираю, сколько бы раз меня не убивали.

— Не думаю, что Аки продержится там в одиночестве и не ворвется сюда, — Кое, хлопнув ладонями по коленям, быстро встает, чересчур довольная появлением Осаму, — а вы, молодые люди, разрулите уже свои недомолвки. Скоро поседею с вами двумя. Ни Чуя, ни Дазай не разрывают зрительного контакта ни на секунду, даже когда Кое вновь останавливается посередине комнаты, вдруг захотевшая словно бы что-то сказать, как то сгладить углы, рассеять эту тяжелую атмосферу, повисшую в воздухе темнотой назревающего скандала, но так и остается стоять, приоткрывая и тут же закрывая рот, а спустя минуту и вовсе спешит поскорее ретироваться, и даже тут Дазай не отводит взволнованных, потемневших от бурлящей вины, карих глаз от Накахары — только чуть двигается в сторону, чтобы Кое смогла пройти мимо. Осаму не знает, с чего начать, стоит ли вообще говорить первому или подойти к Чуе и обнять или, может, лучше было бы дать себя ударить, — вдруг, это единственное верное решение, которое обоим поможет? — а Чуя изначально не собирается ничего начинать, говорить и как либо сдвигаться с места, но не шоком это вызвано, нет, уже проходит он, потому что любая теперь вещь после временных петель быстро испуг или удивление снимать с лица будет, а тем вызвано, что в полнейшей ярости и застилающей глаза обидой заполнен, и вот ни на шаг больше не сдвинется, ни звука не проронит, пока Дазай первый не пойдет на контакт, который должен был совершить еще много лет назад. — Клянусь, моя тупая голова ни разу не дошла до того факта, что в любом случае проявится настоящее имя, — спустя вечность молчания Осаму делает осторожный шаг в комнату, вскинув ладони к груди, потому что наконец осознает, что молчать во всех смыслах больше нельзя. Больше нельзя ни скрывать уже раскрывшееся, ни первым не идти на контакт, потому что за этим молчанием будет стоять слишком много, и Дазай больше не хочет это терять. — Так мама сказала правду? — подает голос Накахара, и он так сильно отдает сталью, что Осаму кивает на этот риторический вопрос совершенно неосознанно, словно от страха, как в детстве бывает, когда такой тон от родителей слышишь. — Тогда чего ты ждешь, Сюдзи, поведай мне полную картину, раз уж мы действительно склеены судьбой. Дазай, подходя ближе, дергается на своем имени, но не смеет просить не говорить его вслух — он вообще больше не смеет ничего просить, раз уж на то пошло. — Послушай, — Осаму, все еще держа ладони в примирительном жесте, наконец останавливается в нескольких шагах от Накахары, тяжело выдыхая. — Я не говорил не потому что считал тебя кем-то неважным для правды. Я не говорил, потому что мне было мерзко носить это имя, и даже зная, что я официально его сменю, а значит, могу тебе рассказать, я все равно не желал этого делать. Я не хотел, чтобы меня ассоциировали с этим именем, я не хотел, что кто-то в принципе мог при упоминании даже этого имени вспомнить обо мне. — Тебе настолько не нравился выбор отца? — в непонимании хмурит брови Накахара. — Или не нравился именно тот факт, что это отец выбрал тебе имя? — Мне не нравилось, не нравится и, в общем и целом, никогда не понравится, потому что меня назвали в честь моего отца. — Слушай, я помню имя твоего отца, так что— — В честь настоящего отца, Чуя. — Подожди, что?.. Чуя застывает словно вкопанный, не понимая, чего пугается больше: самих слов или тона Дазая, с которым он эти слова произносит. Произносит так, словно раскрывает не самый свой страшный секрет, а чью-то историю собирается поведывать, причем историю человека такого, кто явно в душу ему не запал и совершенно дела ему нет до него. Словно не правда это его жизни, тяготящая долгие годы и вынужденная заставить себя имя сменить, а что-то абсолютно не важное для него. И Чуя чувствует, как тревога за такой вот голос Осаму заполняет все его легкие тяжелой массой, отчего ни вдохнуть, ни выдохнуть больше не выходит. И Чуя боится слушать дальше. Боится до ужаса, но, не контролируя себя и свои действия, делает шаг вперед. У Осаму начинает кружиться голова от этого всего. — Мою маму изнасиловал друг ее будущего соулмейта. Он тогда вышел из тюрьмы за сбыт наркотиков, ну и решил отметить со старыми приятелями в кругу выпивки, порошка и флирта со всеми девушками, что попадались по пути. Я помню словно наяву, как пьяный отец рассказывал мне историю с жестоким надругательством матери в переулке так, будто виновата она, — голос Дазая с дрожью обрывается, и Чуя слабо проводит ладонью по чужой руке, в конце переплетая пальцы, потому что это единственное, что получается придумать. Единственное, что он способен сделать, не имея возможности изменить прошлое. — ...А закончил он этот рассказ тем, почему выбрал мне имя Сюдзи Цусима — в честь ее насильника, мол, сама виновата, потому что, уже зная свою судьбу, все равно его соблазнила. Мне было пять лет. Чуя не может вымолвить ни слова, передергивает в непонимании головой, приоткрывая в немом вопросе рот, и сочувственно выгибает брови, и Дазая так умиляет и успокаивает его реакция, что даже улыбается устало, устремляя взгляд в окно напротив. — Мерзость, да? В общем, теперь ты знаешь последнюю историю утаенную из прошлого. — Я... Просто поверить не могу, что он встал на его сторону, а не на сторону женщины, уготованной судьбой. Какой же он... — Не стесняйся в подборе слов, — Осаму хихикает, чувствуя отчего-то и правда хоть и слабую и медленную, но все же заполняющую его легкость от рассказа, — я все бы отдал, чтобы он умер в муках за все свои слова и то, как относился к нам. — Мы, конечно, уже не во временных петлях, но я бы не обиделся просидеть всю жизнь за решеткой ради его смерти, — пытается пошутить Чуя, что очень даже удачно выходит, потому что Осаму и правда смеется, вот только в голове совершенно не вовремя вспыхивают уже забывшиеся, далекие, но по-прежнему пробивающие на дрожь воспоминания о убийствах бывших друзей Дазая в одной из временных петель. Накахара старается не показывать того, насколько сильно его передергивает от собственной шутки, хотя слова-то правдивые, если уж честно говорить. — Забавно то, что если бы с этим Цусимой пошел отец, мама узнала бы свою судьбу раньше и ничего бы не случилось. Чуя не знает, что сказать, как сказать и стоит ли хоть что-то говорить в этой ситуации, в ситуации, когда никакие слова не смогут изменить случившегося ужаса и полностью описать твои эмоции. Поэтому Чуя выбирает действие. Потому что лучшего способа описать свои чувства, выразить сочувствие, дать любовь и выразить поддержку, чем объятия, попросту не существует. И Осаму облегченно выдыхает, зарываясь в эти крепкие, родные и такие нужные ему объятия, закрывая глаза. — Мне не стоило первым делом кидаться на тебя с обвинениями, прости меня. И спасибо, что рассказал. То, что случилось с твоей мамой, просто ужасно, и я не представляю, какой мразью нужно быть, чтобы назвать сына именем насильника, вместо поддержки обоих. Мне правда очень жаль, Осаму. — Может, если бы сказал раньше, выбрались бы уже при первой встречи из временных петель, — улыбается в макушку рыжую Дазай. Чуя заслужено ударяет парня в живот, но не сильно — знает ведь, как их организмы реагируют, хоть и желание ужасное зудит в голове побольнее ударить, чтобы хоть раз в шутника не превращался. — Прости за то, что назвал его именем. — Ты не знал правды, так что не бери в голову. — Не знал правды, но знал, что это тебя ранит. Прости за это. — Чуя, — Осаму с улыбкой выдыхает, осторожно отодвигаясь, но не разрывая объятий, — прекрати извиняться за то, на что я даже не в обиде. К тому же, тут я просить прощения должен за такое долгое сокрытие. Мне стоило догадаться после появления твоего имени на руке, что у тебя выйдет мое настоящее. — В последнем я все же соглашусь, — кивает Накахара, строя недовольную гримасу. — Столько нервов из-за тебя потратил, а все зря. — Зато мы теперь официально навсегда вместе! — Осаму не успевает рассмеяться, пугаясь собственных слов. — Черт, это так дико звучит на самом деле. Почему так мало людей вообще говорят о том, что в нас заложена любовь лишь к одному конкретному человеку генетически? Нет, я только тебя всегда и рассматривал, но, черт, ты просто послушай, как это звучит! Ужас, просто ужас, мне кажется весь мир в матрице или типо того, потому что это все слишком странно. — Меня тоже очень пугает эта часть человеческого организма, но давай ты просто наконец-то уже заткнешься и поцелуешь меня, потому что я слишком устал, чтобы думать об этом, а еще у меня спустя сто тысяч чертовых кровавых кошмаров наяву настал день рождения, так что я хочу просто побыть восемнадцатилетним подростком, который ест торт с близкими и занимается своими делами, не думая ни о чем, ладно? — Да, такой план мне нравится больше. Осаму, взяв с улыбкой лицо Чуи в ладони, наклоняет голову, заглядывая в родные, уже начавшие потихоньку приходить назад к жизни после временных петель, небесные глаза, и Накахара соврет, если скажет, что не пришлось усилия прикладывать для сокрытия своей появившейся вдруг взволнованности и смущения от их близости и этого пронзительного карего взгляда. И Целоваться в крови, слезах и ужасной боли во всем теле с тиканьем часов в ушах в придачу, находясь в уверенности, что больше не проснутся ни в очередной временной петле, ни в починившемся от сумасшествия мире, было, очевидно, намного легче, не так волнительно и страшно. Но целоваться в день своего рождения в родной комнате со знанием, кому принадлежит имя на руке, и уверенностью в следующем утре, хоть и сложнее, волнительнее и страшнее, но все же в сто раз приятнее.

***

Чуя не хочет думать, что должна была пообещать младшему сыну мать, чтобы уже второй час не приставал к нему, а еще решает, что испытывать терпение ребенка своим присутствием слишком опасная вещь даже после неизвестных манипуляций матери, оттого уходит за своей скрипкой, удачно не потерявшейся благодаря чрезмерно терпеливым к его психам друзьям. Осаму, несмотря на свое плохое состояние физическое и угрозы Накахары, что сделает с ним в подробностях, если хотя бы на секунду одного не оставит, плетется за именинником, правда, на радость ему, — или чтобы в живых попросту остаться, сам не знает, — уходит в противоположную сторону на перекрестке к своей квартире, чтобы проведать кота. По сравнению с утром эта их вот прогулка переносится организмом намного легче, хотя по-прежнему делают небольшие остановки, тяжело дышат из-за одышки и то и дело хмурятся и шипят от простреливающих болей во всех конечностях и теле от недавних ушибов, заработанных в попытке дойти от школы до дома, и слишком быстро появившейся усталости. Чуя неустанно повторяет один и тот же вопрос, пока не расходятся на перекрестке: «Как себя чувствуешь?», что Осаму, конечно, очень умиляет, но быстро начинает раздражать, а Накахару раздражает то, что болван этот упрямо отшучивается, и они почти ссорятся, но, очевидно, это лишь очередная забавная перепалка, которая никогда бы не переросла в настоящую ссору, ведь тогда перестали бы общаться они в первый же месяц знакомства, и именно от этого факта оба чувствуют себя уютно и комфортно рядом друг с другом настолько, что Чуя практически расстраивается, когда Дазай сворачивает к своему дому, но быстро приходит в себя. И, добираясь до кабинета Мори-сенсея, глупо сам себе улыбается, пытаясь понять, это так какие-то особые химические переплетения в мозге заставляют себя влюбленным глупцом чувствовать после восемнадцатилетия и встречи с соулмейтом, или он просто так быстро привык назад к Осаму, несмотря на два года молчания, боли и ссоры. И Чуя не знает, какой из этих вариантов пугает его сильнее: первый, потому что в принципе панически боится и ненавидит одновременно с этим всем саму суть соулмейтов, или второй, потому что слишком как-то легко забылась обида, боль и недоверие к Дазаю и его поступку. И Чуя, застав Мори-сенсея в кабинете за письменным столом, решает, что лучше вообще о таком больше никогда не думать, отключить мозг и полностью затолкнуть все эти противоречивые, невыносимые и тревожные мысли глубоко да навечно. — Не пришел на репетицию, но пришел в такой важный день рождения! — восклицает вместо приветствия Мори Огай, поворачиваясь к приоткрытой двери и снимая очки. — Прими мои поздравления, Чуя-кун. Надеюсь, ты пришел в такой особенный день не только для того, чтобы избежать моих замечаний и гнева. — Простите, сенсей, — Чуя с легкой улыбкой кланяется виновато и заходит в кабинет, присаживаясь на стул около двери. — И спасибо, что позволили оставить скрипку здесь. Вы не против, если я немного поиграю? — Вперед, — Мори, явно заваленный работой, вскидывает руку в сторону оставленной друзьями Накахары скрипки и крутит ручку меж пальцев, прежде чем вновь приступить к делам. — Но через полчаса мне нужно будет уйти, так что не засиживайся. — Конечно, спасибо еще раз! Чуя, несмотря на скорое начало репетиции собственной, старается вести себя ужасно тихо, словно каждый шаг или слишком шумное открытие футляра вновь заставят Мори обратить на него внимание, чего совершенно точно не хочется. Быстро, но досконально осмотрев скрипку и смычок на наличие повреждений, так ничего и не обнаружив на свое счастье, Чуя подходит к фортепьяно, чтобы побыстрее поднастроить инструмент, и на выдохе не без удовольствия устраивает скрипку на плече, прикрывая глаза. И стоит первой ноте сорваться в тишину комнаты вслед за ускользающим смычком, как все проблемы, все тянущие вниз мысли, вся физическая боль и моральная усталость вырываются на выдохе прямо из сердца словно бы, растворяются вместе с отскакивающем от старых стен звуком, на свои места позволяя сесть, словно на трон какой, спокойствию, легкости, и кажется, что даже воздух вокруг свежее становится, легче ускользает в легкие, и Чуя просто рассыпается от этого всего — надо же, немного не играл, а успел соскучиться так, будто лишь спустя лет пять за скрипку взялся вновь по абсолютной случайности. Он не умеет стоять на месте во время игры, но, даже делая по несколько разворотов и шагов в стороны, не замечает ни улыбки довольной учителя, сидящего спиной, ни внезапно появившегося в проеме дверном счастливого Дазая со скрещенными руками на груди. А когда поворачивается в его сторону, подпрыгивает так, что задевает бедром пюпитр, удачно его подхватывая в итоге, конечно, но все равно роняя стопку нот, разлетающихся по всему кабинету. — Ты что тут, блять забыл?! Черт, Даза— Простите, Мори-сенсей, — Чуя виновато вскидывает руки, занятые скрипкой и смычком, когда Огай весьма красноречиво на него оборачивается. — Соскучился я по твоей игре! — Осаму, довольный явно происходящим, отвешивает чрезмерно сейчас бесящий уважительный поклон Мори. — Здравствуйте, Мори-сенсей, столько лет не виделись! — Я по тебе не скучал, — улыбается мужчина, кивая в знак приветствия. — Мне бы вот этого неуклюжего забрать домой праздновать, — Осаму тыкает пальцем в собирающего растерявшиеся ноты Накахару, получая средний палец в ответ. — Тебя никто не звал есть торт, ясно? — Ты что, не позовешь своего любимого соулмейта на празднество?! Мори-сенсей, ну вы слышали?! Огай удивленно оглядывает обоих с ног до головы, расплываясь в слабой улыбке. Чуя, нервно убирающий скрипку в футляр, надеется, что Дазай умрет, если он скинет его со второго этажа из окна. — Теперь понятно, почему я снова вижу ваш ужасный дуэт у себя в кабинете и почему вы, молодой человек, не явились на репетицию. — Простите еще раз, просто— — Там такая история была, Мори-сенсей! — перебивает его Осаму, хлопая в ладоши. — Мы попали во временные петли, он несколько раз разбил купленную мною, между прочим, скрипку, вот прям вот эту, потом...что было потом, Чуя? О, он еще на меня так набросился, причем не в объятия, а чтоб избить, хотя я заслужил, но все же это было больно! А еще мы раз сто умерли, а потом узнали вот, что мы соулмейты, ну и выбрались из этого всего, точнее выбрались мы чуть раньше, но суть одна! И вот к вам пришли, — довольный Осаму показывает имя Накахары на своем изрезанном предплечье, совершенно не смущаясь. Чуя от ужаса и полнейшего шока даже не успевает остановить поток словесный Дазая, когда ему помогает Мори: — Что ж, Накахара-кун, удачи вам с таким...подарком судьбы. — Простите его, он просто не спал давно, вот и бред несет, — Чуя, подхватив футляр и локоть Осаму, стремительно движется на выход спиной назад, улыбаясь Огаю. — Ничего, я уже привык, хотя и надеялся, что за два года что-то в нем поменялось. Мори встает следом, снимая очки и складывая их в футляр на столе, и Чуя уже почти выталкивает подальше в коридор возмущающегося Дазая, когда мужчина вновь зовет его: — О, и Чуя, — Накахара останавливается, вновь поворачиваясь к мужчине и не переставая удерживать Дазая за локоть, что с интересом протискивается поближе. — Судьба очень пугающая вещь, потому что в девяносто пяти процентах случаев нам предназначается неизвестный человек, и вы двое — действительно большая редкость. И я рад, что вы вошли в те пять процентов людей, знающих друг друга с детства. Это дорого стоит, так что не бойтесь и просто медленно идите к своему счастью. Еще раз с днем рождения тебя. Парни так и застывают, Осаму никак не может придумать шутку, чтобы развеять серьезную и сокровенную атмосферу вдруг образовавшуюся, а Чуя расплывается в слабой, смущающейся, но благодарной улыбке, кивая учителю вместо слов. — А еще проваливайте поскорее, полчаса давно прошли. — О, да, конечно, — Чуя быстро выпроваживает в коридор Дазая. — Спасибо вам! — До следующей репетиции, Накахара, — кричит грозно вслед Мори. — Обязательно буду! — радостно отвечает Чуя, пинающий на ходу хихикающего Осаму, отчего тот вновь чуть не падает с лестницы. «Обязательно буду», — вторит самому себе с улыбкой Чуя, выходящий из здания. «В этот раз, обязательно».