Львы и Тигры

Словарь племени, слова из которого присутствуют в тексте: Морло тонэ — оружие, представляющее собой длинную палку с полукруглым железным наконечником, напоминающим собой кошачий коготь. Также зовется «тигриным копьем». Фел’л’онэ — друг (с нар. Вероа) Ис’хии’дар — «Все будет хорошо» (с нар. Вероа) Саа’т’аран — «Отец», уважительное слово по отношению к старшему мужчине в семье (с нар. Вероа) Каханая — Богиня ночи, предстающая в виде черной совы с золотыми когтями, и венчанная изумрудной короной (с нар. Вероа) Сехмеда — Незнакомка (с нар. Тэруа) Акату разбудила тьма. Непривычное ощущение черных и серых тонов повсюду — всех, кто находился в пещере, окутал густой холодный туман. Мерзкий, отдающий сыростью смог пробуждал ото сна семью вождя. — Что это, Акату? — обеспокоено прошептала его жена Мирна, ощутив влажную прохладу на кончиках своих пальцев. Вождь суровым взглядом окинул пещеру: камни, денно и нощно хранившие покой его племени, покрылись мелкими капельками воды, которые принес туман. Акату тяжело поднялся и вышел из пещеры, оставив Мирну без ответа. Племя Огненного Льва погрузилось в серую дымку. Шумно втянув носом воздух, Акату не смог уловить в нем приближение тепла — сырой ветер обдал его свинцовым порывом и вождь убедился в своих печальных догадках. Холод пронизывал все тело могучего защитника, забирался под его кожу, морозил кости. Природа, всегда боровшаяся с незваными туманами, безропотно содрогалась под натиском северного ветра. Внезапно, в морозном воздухе вождь ощутил запах крови. Вглядевшись в молочно-серую пленку тумана, Акату различил очертания своих воинов, волочивших за собой чье-то грузное тело. Сердце вождя забилось с утроенной силой, в глазах нескрываемым монументом застыл первородный ужас. — Нова, — прошептал вождь, припадая к земле, куда воины аккуратно опустили безвольное тело, перемазанное кровью и грязью, — сын мой… Возле соседних пещер стали появляться высокие тени, это другие воины с осторожностью пытались выяснить суть происходящего. Слышно было, как где-то плачут младенцы, судорожно вздыхают женщины. Племя огласилось отчаянным криком; Мирна вместе со своей дочерью Тэваной, неистово рыдая, срывались на удушающий хрип. — Кто?! — взревел Акату, прижимая к себе израненного юношу. — Кто сделал это с моим сыном?! — Мы нашли его на границе, — тихо проговорил Тоа. Лицо Акату исказила гримаса боли и ненависти. Он на секунду прикрыл глаза, и в то же мгновение горячие слезы оросили лицо его сына. — Это Тигры… — дрожащим от переполнявшей его злобы голосом произнес вождь, всматриваясь в неподвижную груду мышц. На израненном теле виднелись косые борозды от морло тонэ, которое использовали только воины племени Белого Тигра. Вождь с вызовом посмотрел на окутавший его пещеры туман. Он чувствовал, как впервые за много лет в его душе поселился страх. Он подминал вождя под себя, заставляя оставить надежду на исцеление Новы. Но его сын был настолько силен духом, что, даже находясь на грани жизни и смерти, сумел спрятать обжигающий огонь от шрамов в глубине своей души. Акату инстинктивно прикоснулся к маленькой деревянной фигурке, висевшей у него на шее. Фигурка служила талисманом от сглаза и порчи и представляла собой львиную голову, в пасти у которой находился тигриный коготь. Символ победы над Тиграми, власти и силы. Символ кровопролитной схватки и пережитой боли. Но сейчас сердце вождя взрезали тысячи копий, его легкие словно наполнились расплавленной сталью. И он знал, что лишь один человек в силах выпустить всю его ненависть, освободить его племя от уныния и скорби. Акату взглянул на своих жену и дочь, окруженных несколькими женщинами, которые пытались утешить горевавшую семью. Рядом с Акату опустился Доолэ, один из его лучших воинов. Его взгляд напряженно скользил по свежим всполохам от «тигриного копья». — Акату, во имя белокрылой Гва’Энг, я соберу воинов и мы отомстим этим амурэнхэ за твоего сына! Вождь тяжело вздохнул и, положив руку на плечо Доолэ, промолвил: — Я услышал тебя. Собери воинов, чтобы защищать границу, а я и Тоа отнесем моего сына к Олэ. — Мы сможем выступить на рассвете! — Нет, — резко оборвал воина Акату, — мой сын поведет нас к Тиграм. Мы будем ждать его возвращения. Вождь поднял на руки бездыханное тело и вместе с одним из воинов отправился к шаману племени. Олэ жил в самой далекой пещере, его предок, первый шаман Вероа, сам выбил ее из куска скалы, окруженную вековыми деревьями. — Олэ! — зарычал вождь, подходя к дому шамана, — мой сын! Навстречу ему побежала тоненькая и маленькая фигурка, совсем не похожая на длинный костлявый силуэт старого знахаря. Черноволосая девочка, та самая амурэнхэ, так ненавистная вождю, в одно мгновение оказалась возле сына Омро’Хэлээ. — Тоа, закрой его лицо! — приказал Акату своему спутнику. — Не давай ей на него смотреть! Вербэнхэ протянула крохотную белую ручку к телу Новы, но тут же тяжелая ладонь ударила по её обожженной кисти. — Не смей! — заревел вождь. — Олэ! Шаман вышел из пещеры, закутанный в тяжелые шкуры льва, тигра и волка. Он приоткрыл тканевую завесу, пропуская вождя с сыном на руках внутрь. Тоа было велено вернуться к племени. От его взора не смогла ускользнуть Аламеда, пристально смотревшая на сына вождя. Поманив её в пещеру взмахом руки, Олэ скрылся за занавесью. — Кладите его на пол, — распорядился шаман, сминая под собой чашки с курительными смесями, сухой травой и разноцветными порошками. — Он почти не дышит… — прохрипел Омро’Хэлээ, пригнувшись к груди сына. — Твоя амурэнхэ хотела убить его! — Она не хочет убивать, — отрицательно кивнул шаман, растирая в ступе красные цветки, — она хотела ему помочь. — Как она сможет помочь ему, фел’л’онэ? Её тело — это пристанище злых духов, это они обожгли её, чтобы убрать с земли наше племя! Олэ ничего не ответил на слова вождя. Он знал, что Акату сможет довериться девочке только если она спасет чью-то жизнь. Однако, Нова был так слаб, что ведун сомневался даже в себе — сможет ли он помочь Льву, чья душа уже выжидала момент, когда попрощается с племенем и улетит прямиком к белокрылой Гва’Энг. Он растирал желтый подмаренник, окуривал умирающего воина шалфеем, пел в исступлении мантры богини, осыпал сухой полынью и бил в бубен, дабы дух молодого наследника возжелал вернуться и остаться в мире яви. Нова дрожал, хрипел, вздымал руки, но глаза его оставались закрыты, и сердце его не становилось спокойным. Олэ посмотрел на Акату. Вождь отчаянно замотал головой, но видя, как страдает его единственный сын, еле слышно произнес: — Если это — воля самой Гва’Энг, я приму эту ношу. Но не позволю амурэнхэ прикасаться к своему сыну! — Гва’Энг желает вдохнуть в твоего сына жизнь, фел’л’онэ! И она хочет сделать это не моими руками, а её! — Олэ указал рукой на сидящую в углу пещеры вербэнхэ. Шаман тяжело дышал, на лице его выступили капли серого пота. — Акату, он умирает. Его дух уже слышит волков. — Ааааааррррр! — вождь закрыл лицо руками, а затем едва заметно кивнул головой. — Ис’хии’дар, фел’л’онэ, ис’хии’дар! — ласково произнес шаман, жестом приглашая черноволосую девочку к месту, где лежал Нова. Аламеда уверенно подошла к воину. Она смотрела только на его раны от морло тонэ. Ее маленькие белоснежные пальцы, скрученные блеклыми шрамами, аккуратно водили по кровавым бороздам, а сама девочка начала шептать: — Ай вив’ху ннэ а’и’шу ллэ… Ай вив’ху ннэ а’и’шу сэв’э’акатар… Ай вив’ху ннэ а’и’шу оу’ллэ… — Что она говорит? — спросил вождь, внимательно следя за рукой девочки. — Это древний язык, Омро’Хэлээ. Говорят, самый первый мой предок знал его, ибо на нем говорили сами боги. Теперь же боги молчат, а свои пророчества передают через сны и видения. Я не знаю, что она говорит. Но уверен, спасти твоего сына может только вербэнхэ. «Кто ты, воскрешенная богами врага и присланная нам, чтобы спасти? — вопрошал в своих мыслях шаман, вслушиваясь в древнее наречие, — что ты шепчешь ночами, когда засыпаешь и твой дух покидает твое оскверненное тельце? Сумеешь ли ты спасти того, кто уже идет на волчий вой?» Внезапно Аламеда остановилась и перевела взгляд на веки Новы. Они дрогнули. Белая ладонь легла на израненную грудь. Сердце под ней билось ровно и тихо. Девочка обернулась, взглянув на вождя. Он поймал её взгляд. Вербэнхэ робко улыбнулась, убирая со лба мокрую прядь иссиня-черных волос. — Нова… — облегченно выдохнул Акату, опускаясь на колени и обнимая сына. — Теперь я смогу ему помочь, — тихо произнес Олэ, — но он все еще очень слаб, Омро’Хэлээ, не знаю, сколько лун потребуется, чтобы Нова смог повести Львов. Вождь кивнул. Он осторожно провел по щекам сына рукой. Затем мужчина встал и вплотную подошел к посланнице богов. Он был настолько большим и высоким, что Аламеде пришлось запрокинуть голову вверх, чтобы взглянуть ему прямо в глаза. Акату по-доброму усмехнулся и опустился на одно колено, так лицо девочки, испещренное уродливыми шрамами, оказалось почти наравне с его. — Как нарекли тебя, вербэнхэ? — мягко спросил вождь. — Аламеда. Акату удивленно посмотрел на Олэ. Тот пожал плечами. — Она услышала свое имя во сне. Это имя от богов, Акату. Глубоко вздохнув, вождь вновь оглядел ребенка с ног до головы. — Что означает твое имя, дитя? — Олэ сказал, меня назвали на языке ваших врагов, Омро’Хэлээ. Но тени говорят, что мы говорим на одном языке. — Тени? — Они зовут меня во сне. Говорят, что им нужна помощь. Но я слушаюсь л’лэмрэ и не хожу на их зов. Так мне велит Олэ. — Аламеда с детским восхищением улыбнулась шаману. — Слушайся Олэ, вербэнхэ. Теперь я знаю, мы ждали именно тебя. Мой сын будет жить, он окрепнет и станет еще сильнее. И поведет наших воинов в земли Тэруа, и достойно будет править единым племенем Огненного Льва. Акату поднялся, воинственно распрямляясь во весь рост. Аламеда непроизвольно сжалась, ощущая резкий запах крови и пота, исходивший от вождя. Омро’Хэлээ покинул пещеру шамана, вверяя сына Олэ и маленькой посланнице богов. Когда тень Акату исчезла, Аламеда опустилась возле Новы, наблюдая как Олэ наносит зеленую мазь из золотарника на открытые раны воина. — Омро’Хэлээ — страшный человек, — сказала девочка, обращаясь к Нове, — твой отец пугает. — Он сильный и могучий воин, таким и должен быть вождь, — ответил Олэ, — если глава племени не пугает и не страшит, то клан его обречен. — Ты не пугаешь, но ты сильный, — заключил ребенок, нахмурив брови. — Я — шаман, Аламеда. И я делаю вещи, которые намного страшнее тех, что делает вождь. Перед глазами Олэ лентами завились реки, полные крови; уши уловили крик растерзанных душ, а в нос ударил запах раскуренной атаран-травы, шалфея и мертвых тел. — Саа’т’аран? Детский голос вывел ведуна из омерзительных фантазий. — Аламеда, принеси воды из реки, нам не хватит запасов. — Сейчас? — уточнила девочка. — Сейчас. Она выглянула из пещеры. На земли Вероа опустились вязкие сумерки, вторившие туманному страшному утру. — Каханая уже зажигает луну, — протянула посланница, не слишком желая выходить в промозглые и влажные пески. В пещере было тепло от шаманского костра и курительных смесей, а за ее пределами — сырость и холод. — Иди, иди, — настаивал шаман, отдавая ребенку большой чан с веревочной ручкой. Аламеда вышла навстречу промозглому, мокрому ветру с частицами песка и красной глины. Хрупкое девичье тельце шаман укрыл теплыми шкурами лося и волка, а ступни обернуты широкими пластами, сделанными из кожи оленя. Шея и запястья ребенка были увешаны украшениями из костей птиц и тигриных когтей. Аламеда не боялась встретить людей из племени Вероа. Мало кто из них ходит к реке, река С’акра — слезы богов, а Львы берут воду из озера. А если бы кто-то и добрался до реки, то первым бы испугался ожогов Аламеды, ее белой кожи и черных волос. Звери не страшили маленькую вербэнхэ, ибо она знала, как спрятаться от лося, убежать от волка, обмануть тигра — этому её научил Олэ. Львы приходили только в деревню к племени, в пески и камни, поэтому их можно было не ждать в горных джунглях, где поселился шаман с девочкой. Путь до С’акры лежал через заросли папоротников и дикой атаран-травы, что щекотала колени Аламеды, пока она пробиралась сквозь заросли кустарников. Услышав шум реки, вербэнхэ пошла быстрее, стараясь не шуметь чаном, перекинутым через левое плечо. С’акра текла прямиком с Орлиных Гор, на вершинах которых стоит храм богов и даже Гва’Энг прилетает туда на своих белоснежных крыльях — так, по крайней мере, рассказывал Олэ. Боги оплакивают души, которые не успели выполнить свое пророчество, и слезы их впадают в священную реку. Аламеда тяжело вздохнула и осторожно погрузила чан в бурлящие воды. Она наполнила его ровно настолько, насколько еще могла его нести обратно. Она с шумом выдохнула, перекинула толстую веревку через голову и уже готова была отправиться домой, в пещеру шамана, как вдруг ей в горло уперся холодный полукруглый наконечник деревянного копья. Аламеда задержала дыхание. Напротив стоял мальчик, выше и крупнее вербэнхэ, но вовсе не старше. Даже в отблесках речной воды и бликов на траве и листьях деревьев можно было заметить, что волосы у незнакомца были такими же белыми, как и снег на Орлиных Горах, а кожа черная, как уголь. — Я убью тебя и тоже стану первым воином, как Рахман! — сквозь зубы проговорил мальчик, сильнее вдавливая наконечник в тонкую шею Аламеды. — Мне больно, очень больно… — тихо проскулила девочка, тяжело сглотнув. Воинственно настроенный незнакомец в страхе отпрянул от вербэнхэ. — Ты понимаешь меня? Ты говоришь на моем языке? Аламеда кивнула. — Кто ты, сехмеда? — Меня нарекли Аламедой. Мальчик отбросил копье в сторону, услышав имя на родном наречии. — Я — Токела. Я из племени Белого Тигра.