Воскрешение нежности

День суда выдался ветреным и пасмурным. Низко над крышами висели тяжелые облака, накрапывал острый холодный дождик. Здание суда, круглое, как римский колизей, располагалось на центральной площади. Перед ним на высоком постаменте возвышалась статуя богини с завязанными глазами. В одной руке она держала весы, а в другой длинный меч, который был направлен острием на высокое крыльцо суда. В зале суда пахло, как в школьном классе перед первым уроком — пыльной тряпкой, мелом, сырыми полом. Выкрашенные коричневой краской скамейки были расставлены по две стороны от прохода и напоминали церковные. Судья Астрид Лундквист оказалась маленькой бесцветной женщиной неопределенного возраста. У нее были строгие глаза и слегка морщинистый подбородок. Судебная мантия делала ее плечи шире, отчего голова казалась совсем маленькой. Обвинителем выступал Виктор Шверр. Щеголеватый мужчина лет сорока с доброжелательной улыбкой в тридцать два белоснежных зуба. Но светлые безжалостные глаза не давали обмануться его деланной сердечности. Это были глаза ястреба, нацеленные на убегающую мышь. Сегодня его целью было положить еще один камень позора на могилу министра Маккарти, оттолкнуться ногами от его гробовой плиты и запрыгнуть на желанный верхний этаж прокураторы. И Шверр был азартен и заряжен своей мечтой. На его контрасте Наполеон, одетый в простой серый свитер и вельветовые брюки, был похож на школьного учителя. Джеймс удивился необычному образу адвоката, но у него уже не было сил задавать лишние вопросы. Гришу привели под конвоем и заперли в клетке для подсудимых. Волосы у него немного отросли и начали виться. От тюремной еды он похудел, роба заключенного висела на нем, как на вешалке. Парень напряженно скользил глазами по лицам в зале, пока не нашел Джеймса во втором ряду. Гриша облегченно заулыбался. Джеймс слегка дернул уголками губ, но остался невозмутимым. Судья Лундквист постучала молотком, и суд начался. Все действо разворачивалось согласно строгому протоколу. Вызвали первого свидетеля. Некто по фамилии Унтер, мусорщик с улицы Дали, уверял, что видел Гришу на месте преступления. Это был густоволосый седой мужчина, с перебитым носом и с узловатыми венами на кистях рук. — Да, я его хорошо видел. — сказал он со скучающим видом, точно ежедневно выступал в суде. — В ту ночь я его видел возле церкви. — Что у него было в руках? — спросил Шверр. — Пустая канистра. — Думаете, у него был мотив сжечь пастора Мильтона? — Он парень был чокнутый, все это знали. Таскался по улицам до ночи, вечно оборванный. Отец его уму-разуму учил, да что с него возьмешь, цыганское отродье. Вот он и обозлился на папашу. Они, цыгане, жуть какие мстительные. — Почему вы уверены, что канистра было пустой, дело ведь было ночью? — мягко спросил адвокат Ги, когда пришла его очередь допрашивать свидетеля. — А у меня зрение, как у кошки, все вижу в темноте, — заявил мусорщик.- канистра была пустая. — Значит, вы хорошо видите в темноте? — Ну уж сказал же. — Сильно ли было темно в ту ночь? — Да темень стояла. Но церква горела, как факел! — Все, наверное, бегали, тушили огонь, а господин Мильтон получается, просто стоял среди всех этих людей с канистрой, так? — Это он-то господин, ха-ха! Люди уже разошлись, он один был, — сказал мусорщик. — То есть, вы видели этого человека вовсе не во время пожара, а утром следующего дня? — Да нет, говорю же, то было ночью, — сказал Унтер. — Согласно данной сводке, полученной из пожарной части номер семь, пожар в церкви святого Порфирия был полностью потушен к пяти тридцати утра. В пять сорок пять пожарный расчет покинул место происшествия. Следовательно, вы могли видеть Григория возле уже сгоревшей церкви только ближе к шести часам, так? — Ну положим, — пробормотал Унтер, — часов у меня нет. — Зачем поджигателю возвращаться спустя четыре часа после пожара с пустой канистрой в руках? -спросил Наполеон. — Но речь идет об происшествии пятилетней давности, — возразила судья Лундквист. — Это нормально, что человек не помнит деталей. Вы свободны, свидетель, — великодушным тоном произнесла она. После него вызвали Николаса. Он был скромно одет, кудрявые волосы парня были уложены назад ото лба. Ник, войдя в зал суда, сразу же увидел Гришу в клетке, споткнулся на ровном полу и остановился. На его лице появилась медленная улыбка, которая осветила его темные глаза золотыми искрами. На щеках появились трогательные детские ямочки. Гриша привстал в своей клетке и распахнул глаза, из которых сразу же брызнули слезы. Он, вцепившись руками в прутья решетки, неотрывно смотрел на Ника, а его губы дрожали. Казалось, что все люди в зале замерли, разделяя этот сокровенный момент. Кто друг другу эти двое, задавались вопросом невольные свидетели. Друзья, братья или возлюбленные? Ник взошел на трибуну. Он сделал глубокий вдох и начал рассказывать. Его было тяжело слушать. Он рассказал, как пришел учиться в только что открытую школу при церкви святого Порфирия. Как пастор Мильтон, совершая причастие, обманом заставил его выпить вино с наркотиком. Когда в ту ночь Ник очнулся, он был обнажен и лежал связанный на алтаре. Пастор упивался беспомощностью мальчика и всю ночь удовлетворял свою похоть. Потом Ник рассказывал, как нашел Гришу после смерти пастора. О том, что тот признался ему, что взял на себя вину матери, потому что она была беременна и потому что чувствовал свою вину в том, что ей пришлось пойти на убийство. — Показания уважаемого свидетеля лишь пересказ слов подсудимого. А моральный облик покойного пастора, к сожалению, уже не имеет значения, — с притворным сочувствием сказал Шверр, разглядывая свои плотные ботинки из крокодиловой кожи. Николас, выступив, сел на скамейку рядом с Джеймсом. Гриша неотрывно смотрел на них сквозь прутья, переводя взгляд с Ника на доктора. Джеймс задавался вопросом, если бы он сейчас оказался на свободе, к кому бы он бросился к первому — к нему или к Нику? Потом выступал врач из лечебницы Святой Лилии, помятый мрачный человек был больше похож на пациента больницы. Потом выступил Томас. Он убедительно объяснял почему Ник, будучи пятнадцатилетним подростком, принял такое решение. Его мягкий обволакивающий голос ввел слушателей в подобие транса. Шверр встрепенулся, стряхивая морок. — Я могу сделать один вывод, — сказал он. — Что ваши коллеги, уважаемый доктор Грин, ни черта не смыслят в своем деле. Иначе как можно было принять здорового человека за психопата? Его место было сразу в колонии, а не на теплой кроватке лечебницы. Судья покачала головой, осуждающе глядя на Томаса, будто он лично принимал участие в экспертизе. Всем уже было ясно, что никакие доводы не тронут ее разум и что решение было уже принято. Последним выступал Гриша. Он рассказал, как в ночь гибели пастора направлялся к церкви, чтобы поговорить с отцом. Он собирался угрожать ему и шантажировать, чтобы тот оставил в покое Исаака. Но когда он дошел до площади, увидел языки пламени, объявшие стены часовни. Он увидел свою мать, которая с удовлетворением наблюдала за тем, как огонь постепенно разрастается, пожирая церковь вместе с кричащим внутри священником. Когда из близлежащих домов начали выскакивать люди, Гриша схватил мать за руку и потянул ее в темную подворотню. Они пришли домой, где Гриша убедил ее, что лучше будет ему взять вину на себя. После этого он отправился к церкви, взяв канистру из-под бензина, чтобы оставить ее со своими отпечатками рядом с местом преступления. Там его и увидел старик Унтер. Судья постучала молотком, и секретарь объявил: — Суд удаляется на совещание для вынесения приговора. Время совещания заняло около часа. Джеймс и Томас коротали время, выкуривая бесконечное количество сигарет на крыльце. Ник сел на стул в коридоре и уткнулся невидящим взглядом в плакат с правилами поведения в суде, который висел на стене. Наполеон куда -то исчез и появился ровно перед тем, как пришло время слушать приговор. — Заслушав доводы сторон, суд принял решение, — судья монотонным голосом долго зачитывала бессмысленный текст, в котором перечисляла статьи и постановления. — Суд постановил признать виновным Григория Мильтона в преднамеренном убийстве Альберта Мильтона. Учитывая обстоятельства психологического характера, возникшие от действий убитого, суд постановил вынести приговор в заключении под стражу в колонию общего режима на семь лет. Люди в зале зашумели, а Джеймсу показалось, что все поплыло перед глазами, голос судьи доносился словно через плотную пелену. Вдруг звук падения тела отвлек все внимание на себя. Доктор сразу вскочил на ноги и бросился к клетке, в которой лежал на полу Гриша. Его глаза были закрыты, лицо бледное, как бумага. — Я врач, — хрипло проговорил Джеймс, но его оттеснили конвоиры. В зале поднялся гвалт, судья стучала молотком, люди вскочили с мест и начали передвигаться по залу. Наполеон, словно коршун, подлетел к клетке. — Немедленно пропустите доктора к моему клиенту! — его голос, всего несколько мгновений назад звучащий тихо и приятно, стал резким и пронзительным. — Да просто несите нашатырь, это нервы — снисходительно и насмешливо говорил обвинитель. Но Наполеон уже размахивал перед его лицом какими-то бумагами. Гришу внесли в маленький кабинет и уложили на кушетку, Джеймс расстегнул рубаху и сунул под майку головку стетоскопа. Сердце Гриши беспорядочно колотилось. Его волосы и лицо стали мокрыми, он что-то бормотал в горячке. — Срочно нужно везти его в госпиталь, — сказал доктор. Наполеон тотчас хлопнул в ладоши. — Вызывайте скорую, срочно. Мой клиент нуждается в госпитализации. — Ни о чем не думайте, — коротко бросил он доктору. — Поверьте, все идет по плану. После кратковременных сборов, Гришу повезли в госпиталь. С ним поехал неуклюжий пухлый конвоир, который должен был охранять палату. Тонкое запястье Гриши было приковано наручниками к металлическому поручню каталки, на которой он лежал. Он метался в бреду, постоянно повторяя имя Ника. Джеймс сжал зубы. Сегодня был определенно худший день в его жизни. — Как изменчива жизнь, — покачал головой Фелпс. — Сначала палата для особых персон, а теперь палата под конвоем. А министр… ах, слов нет. — он расстроился и махнул пухлой рукой. Гришу разместили в маленькой одноместной палате, в которой было трудно развернуться. Полицейский разместился в коридоре, на металлическом стуле. Доктор распорядился, чтобы ему прикатили удобное кресло со опускающейся спинкой, и полицейский благодарно поклонился. Это был совсем еще молодой парень, с жидкими светлыми усиками над вздернутой губой. Джеймс, оставшись с Гришей в палате, переодел бессознательного парня в больничную пижаму. Он с беспокойством вглядывался в похудевшее лицо. Вид Гриши в знакомом облачении напоминал те времена, когда он только прибыл в больницу, такой же худенький и потерянный. Казалось, что с того дня прошла целая жизнь. Счастливая маленькая жизнь. Гриша открыл глаза. — Привет, — тихо сказал доктор. Парень молча смотрел на него сквозь ресницы, постепенно приходя в себя. — Вот и все, да? -горько сказал он. — Наполеон сказал, что все идет по плану. Гриша устало закрыл глаза. — Я уже не верю, что когда-нибудь вернусь домой. — Домой? — Не удержался доктор. — Хочешь домой, даже теперь, когда Ник вернулся? Гриша смотрел на него так долго, что доктор слегка заерзал на месте. — Я думал, что вы умнее, доктор О’Лири, — наконец медленно сказал он. — Что? — почти шепнул доктор. Он впервые в жизни чувствовал страх быть отверженным. Вместо ответа, Гриша взял его ладонь и положил ее себе на грудь, прямо поверх шрама. Джеймс чувствовал, как сердце знакомо стучит под его пальцами. — Я говорил много раз и скажу еще раз — я люблю тебя, Джеймс. Скажи, почему это так туго до тебя доходит? Гриша, кряхтя, приподнялся на койке и оказался в объятиях доктора. Он уткнулся лицом в шею Джеймса, а его руки с силой обхватили доктора за пояс. Доктор чувствовал, как мягкие губы скользят по шее, обдавая ее горячим дыханием. Он погладил похудевшую спину с выступающими позвонками, потом отодвинулся и, обхватив Гришино лицо ладонями, прижался к его рту. Мужчины не сводили друг с друга глаз, их губы нежно терлись друг об друга. — Ты —моя единственная любовь, — прошептал парень.