Воскрешение нежности

Доктор О’Лири стоял возле окна и смотрел во двор госпиталя. Мягкий туман стелился по земле, и узловатые корни вязов словно дымились. Мутное стекло искажало картину за окном голые ветви еще более искривленными, а двор еще более унылым. В эти мрачные дни пациенты много спали, а в часы бодрствования меланхолично шатались по коридорам госпиталя с неясной тревогой на сердце. Всего лишь год назад, в такой же мрачный день, доктор стоял у окна и не подозревал, что всего через несколько минут его упорядоченная жизнь встрепенется и понесется вскачь, словно лошадь, ужаленная пчелой. Фелпс попросил его осмотреть особенного пациента. Провидению было угодно, чтобы таинственный Ганимед Доу стал не просто особенным для доктора, он стал для него единственным в своем роде. Он вспомнил Гришу в их первую встречу. Правильнее будет сказать, что первой он встретил Грету. С вызовом в горящих глазами и бесстыжей улыбкой на ярко накрашенных губах. Тогда Джеймс еще не знал, что все это развязное высокомерие было лишь защитой от мира, который казался Грише расколотым на острые куски зеркалом, в которое страшно заглянуть. Казалось, что целая жизнь прошла с тех пор. Он обрел короткое счастье и длинную выдержку. Большая часть его бессонных ночей случилась не из-за страсти, а из-за тревог за этого странного хрупкого юношу, который вплелся так неожиданно в его судьбу. С тех пор жизнь доктора превратилась в борьбу за него. И он ни о чем не жалел. Гриша вернулся в тюрьму, и теперь арестованы были оба — и сын, и мать. Следствие затягивалось, и даже Наполеон ни на что не мог повлиять. Дома доктора поджидал маленький мальчик, такой же необычный, как его брат. Он был ненавязчивым, очень нежным и ранимым. Его любая эмоция сразу достигала самого пика. Мелкие радости делали его счастливым, а печали заставляли горевать всей его трепетной душой. Он с первого дня начал называть Джеймса папой. Мальчик, у которого никогда не было отца, вдруг заполучил себе этого красивого и мужественного человека. Он повторял слово «папа» без устали. Сначала доктор раздражался, но незаметно привык. Николас исчез. Филипп выписался из больницы и уехал путешествовать в одиночестве далеко на север. Беатриса тоже уехала. Розы в саду Вестморленд-холла отцвели, старинную мебель затянули белыми чехлами, и особняк уснул до следующего лета. Джеймс чувствовал, как тоска скребет ребра. В кармане ожил телефон. — Доктор О’Лири, у меня есть новости, — Наполеон говорил своим обычным равнодушным тоном. — В старом доме Мильтонов провели обыск, нашли в подвале фляги из-под самогона. Видите ли, Григорий в своих показаниях говорил о том, что облил церковь бензином, и на пустой канистре действительно были найдены его отпечатки, и с ней его видел свидетель. Эта канистра стала основным вещдоком. Но Анна утверждает, что пропитала тряпки самогоном и сунула их между досками внутри церкви, потом подожгла, выбежала и заперла дверь снаружи. Так как все указывало на Григория, и у полицейских было его признание, никто не стал заморачиваться и проводить экспертизу горючего. Но эти данные сохранились в отчетах пожарного управления. Все абсолютно точно сходится со словами Анны, а на пустых флягах в подвале есть ее отпечатки. Так что ее ждет суд, а Григорий будет освобожден в ближайшие три дня. Джеймс выключил телефон и медленно опустился в кресло. Несмелая радость расходилась теплыми кругами по его груди, прогоняя недавнюю тоску. Свободен. Гриша свободен. Он заберет его домой. Он засмеялся. Теперь все будет хорошо. Можно будет жить, ничего не боясь и не скрывая. Он блаженно закрыл глаза. Гришу выпустили через два дня. Это был дождливый серый день. К высокому неприступному забору Окружной тюрьмы примыкала маленькая парковка для посетителей. Она была вся колдобинах, из мокрых трещин на асфальте торчала жесткая желтая трава. Кроме джипа Джеймса здесь стояло еще с десяток машин с запотевшими окнами. Железные ворота время от времени отворялись, и нехотя выпускали по одному человеку. Освобожденные арестанты растерянно оглядывались, принюхивались к сырому воздуху, как дикие звери. Вокруг тюрьмы на много километров простирались пустоши и валуны, автобус заезжал сюда редко. В железной будке с надписью «остановка Окружная тюрьма» собралось около десяти человек. Они сидели с отупевшим и мрачным видом. Казалось, что они не знают, что делать дальше с полученной свободой. Доктор курил, терпеливо ожидая. В приоткрытое окно тянуло запахом северной осени, мхом, брусникой и сырым камнем. Тихо мурлыкало радио. Спустя еще час ожидания, ворота со протяжным скрипом выпустили Гришу. Он встал на дороге, почесывая затылок, и с надеждой огляделся по сторонам. Джеймс вылез из машины и помахал рукой парню. Тот медленно пошел к нему, все ускоряя и ускоряя шаг, и последние метры уже бежал, размахивая руками. Джеймс раскрыл объятия и принял в них Гришу. — Ну вот и все, — шепнул он, скромно прикоснувшись губами к его виску. На них недоверчиво пялились бывшие зеки с остановки. Гриша быстро сел в машину, — Поехали скорее домой, — сказал он звенящим от радости голосом. Они отъехали пару километров от тюрьмы и съехали на обочину. Твердые губы доктора плавились от нежности под натиском мягких губ Гриши. Оторвавшись от рта парня, Джеймс прижался лицом к его груди, где шрам делил ее надвое и где колотилось сердце. Он все еще помнил его беззащитную нежность в своих руках. — Скорее бы домой, — прошептал Гриша, положив подбородок на голову доктора, — Или может, прямо здесь? — Нельзя, тут постоянно копы ездят. Неохотно оторвавшись от Гриши, Джеймс завел машину, и они поехали дальше. Всю дорогу парень что-то болтал, но Джеймс его не слушал. Он упивался запахом Гриши, тяжестью руки, которая небрежно лежала между его ног, звуком его смеха. Они заехали в любимое придорожное кафе Гриши в десяти километрах от дома. Он, урча как голодный кот, впился зубами в бургер, тут же сунул в рот картофель и луковые кольца. Потом с набитым ртом он облокотился на руку, прикрыл глаза и начал медленно жевать с блаженным видом. — Знаешь, почему тебя отпустили? — осторожно начал Джеймс. — Потому что мой парень-красавчик- горячий доктор нанял лучшего адвоката, — Гриша скосил глаза на бургер примеряясь к новому укусу. — Кстати, у нас вообще остались деньги? Ромеро сказал, что тебе придется продать дом. Джеймс сделал презрительную мину. — Я намного богаче, чем кажется, — сказал он. Гриша восхищенно присвистнул. — Как это только мне так повезло. Джеймс подождал, пока парень доест. — Твоя мама сдалась полиции, — сказал он спокойно. Гриша медленно опустил руку с бумажным стаканом. Его глаза заледенели. Он стал очень похож на Анну. Только та была черноглазой. — Разве они не уехали из страны? — тихо сказал он. — Вы что, меня обманули? — Нет, все не так. Они действительно уехали, но потом она вдруг вернулась. Она сама пришла ко мне. — Ты сдал мою маму в полицию? — спросил Гриша, смотря недоверчиво. Этот колючий взгляд неприятно холодил сердце доктора. — Она сама так решила. Гриша вскочил, опрокинув поднос с салфетками, и выбежал из забегаловки. Когда автомобиль Джеймса поравнялся с ним, он шел вдоль шоссе, повесив голову. — Сколько ты еще планируешь меня терзать? — спросил доктор усталым голосом. Гриша недоверчиво взглянул на него, и Джеймс увидел, что его глаза розовые от слез. — Ты ведь знаешь, у нее есть ребенок, как ты позволил ей это? — сказал он, срывающимся голосом. — Садись в машину. Гриша, нехотя, влез на сидение и уставился на свои ладони. Джеймс положил ему на колени пакет с едой из кафе. — Это решение твоей матери. Наполеон будет защищать ее в суде. Ей дадут срок, но он будет небольшим, и скорее всего, это будет рабочая колония. — Что за рабочая колония? — Это тюрьма на Рыбачьем острове, заключенные там не сидят в камерах, а живут в домах, типа казарм. Ведут хозяйство, работают на рыбном заводе. Но с острова уехать нельзя, пока не отмотаешь срок. Там одни женщины. — А где ребенок? Они заехали во двор. Откуда-то со стороны леса выбежал Мирко в яркой куртке и желтых резиновых сапожках. — Папа, — Мирко обхватил доктора за пояс и прижался головой к животу. Гриша потерял дар речи, хлопая глазами с изумлением и возмущением. — Мальчик, ты кто вообще? Мирко задрал лицо, все еще держа доктора за пояс, и уставился на Гришу с вызовом в глазах. — Я -Мирко. — Из его уст это прозвучало как «Милка». — Что за козье имя, — презрительно фыркнул Гриша, и рот мальчика пополз уголками вниз. — Он шутит, — мягко сказал доктор, положив руку на светлую макушку. Гриша ошеломленно уставился на него. — Это твой брат, его зовут Мирко Милич. Не обижай его. Гриша, все еще потрясенный, повернулся в сторону раздавшегося тявканья. Переваливаясь с лапы на лапу и вывалив от натуги язык, к ним бежала верная старушка мадам Фифи, а позади нее, в необъятном дождевике шествовала Фиона. Гриша подхватил собаку, которая тряслась от счастья, как в припадке, и прижал ее короткое тельце к себе. На его глазах заблестели слезы. Потом его ласково обняла Фиона и похлопала по спине. — А теперь обедать, — безапелляционно заявила она и пошла по дорожке к дому. Доктор пошел следом. — Ты пойдешь к лошадям? — миролюбиво спросил мальчик, дотронувшись до руки Гриши. — Папа сказал, что ты меня научишь ездить. Гриша, прижимая к себе собаку, молча двинулся в сторону конюшни, а мальчик последовал за ним, не спуская очарованных глаз со своего красивого старшего брата. — Ты на маленького принца похож из книжки, — бормотал он, преследуя брата, — и немного — на большую девочку. Ты будешь принц или девочка? Папа будет король. А я — киборг. А бабушка Фиона пусть будет собака, а Фифи ее сыночек… — Отстань от меня, — отмахнулся Гриша, но когда увидел, как мальчик послушно повернулся и побрел к дому, нелепо загребая косолапыми ногами, его сердце дрогнуло. — Мирко, — позвал он. Мальчик тут же развернулся и радостно побежал к брату, доверчиво глядя на него раскосыми глазами. Они сидели в теплой кухне. Стол был накрыт, как на Рождество. Трещал огонь в камине, Мирко смеялся над шутками Гриши, запрокинув кудрявую голову. Джеймс откинулся на спинку стула. Время будто бы замедлилось, и комната с закрутилась вокруг него. Словно все, что было до этого в его жизни, было только ради этого. Этих людей, этого места, этого распирающего чувства в груди. Гриша сидел рядом, порозовевший от тепла и горячей еды. Когда они встречались глазами, он улыбался многообещающей улыбкой. Фиона и Мирко охотно смеялась над его шутками. Собака, получив мягкие свиные хрящи, с удовольствием мусолила их под столом. Доктор прикрыл глаза и благодарно улыбнулся этому миру, вдруг оказавшемуся к нему таким щедрым.