Воскрешение нежности

Суд Анны Милич был назначен на первый день зимы. Ночью ударили первые заморозки, и сухая трава в поле покрылась тонким слоем свинцового инея. Птицы в лесу замолчали, и в воздухе повисла тишина с запахом обледеневшего железа. В доме О’Лири поднялись еще затемно. Молча пили кофе. Мирко, охваченный тревогой взрослых, капризничал и крошил булочку на стол. После кофе Гриша, бледный и взволнованный, удалился в спальню и долго решал, что надеть. Он с отсутствующим лицом перекладывал с места на место вещи, разложенные на кровати. Спустя полчаса этой бессмысленной возни он выбрал наобум темно-синие брюки и белую рубашку. Оделся, немного подумал и намазал губы яркой красной помадой. Его тревога начала понемногу развеиваться. Грета не боялась ничего на свете. — Ты готов? — Джеймс заглянул в спальню. Увидев Гришу, сидящего на кровати со сосредоточенным видом и вызывающе алыми губами, доктор медленно подошел и присел рядом с ним. — Уверен, что это хорошая идея? — спросил он, мягко нажав большим пальцем на нижнюю губу Гриши. — Нет, нет, — тот начал нервно стирать помаду, от чего она размазалась вокруг рта. Доктор перехватил его руку, с вожделением взирая на яркие губы и розовые разводы вокруг них. — Греточка давно меня не баловала своим вниманием, — сказал он хрипловатым голосом. Гриша несколько секунд смотрел на него отупевшим взглядом и вдруг встрепенулся. — А ты хотел бы? — О да! Палец доктора обводил Гришины губы, нажимая все выразительнее. Указательный палец он согнул под подбородком парня, приподнимая его лицо и приближая к своим губам. Поцелуй оказался долгим, горячим и мокрым. Руки доктора обвились вокруг Гришиной талии, притягивая парня ближе. Вкус помады на этих податливых губах определенно возбуждал Джеймса. Он оторвался и посмотрел на парня, который размяк в его руках и безропотно подставлял губы для нового поцелуя. Доктор снова приник к его рту, скользя языком по гладким зубам. Посасывая его язык, он положил Гришину руку на свой отвердевший под мягкой тканью штанов член. — Я переживаю, а ты со своим стояком, — тут же возмутился Гриша, разорвав поцелуй. Он заметно повеселел, и его глаза возбужденно блестели, а щеки зарумянились. — Жаль мы опаздываем, а то я хорошенько бы снял твой стресс, — сказал доктор низким голосом. Гриша подскочил и, пряча довольную улыбку, ушел в ванную. Джеймс быстро выбрал брюки от костюма и черную рубашку. — Ох, и красавцы же вы, — одобрила Фиона, когда они вышли из спальни. Мирко, восхищенно разинув рот, смотрел на двух мужчин, строгих и привлекательных. Он очень гордился тем, что похож на своего красивого брата, но одновременно хотел бы быть похожими на Джеймса. — Закрой рот, а то ворона залетит, — сказал со смешком Гриша. На улице было холодно и серо. Замерзшая трава ломалась под ногами со стеклянным хрустом. Лобовое стекло машины, стоящей под навесом, тускло блестело от изморози. Джеймс грел двигатель, пока Гриша, в сопровождении замотанного в огромный шарф Мирко, пошел гладить лошадей. Когда они выезжали из двора, мальчик грустно глядел им вслед с крыльца, расстроенный, что его с собой не взяли. — Его мать сегодня обвинят в убийстве его отца, — мрачно произнес Гриша, наблюдая за братом в боковое зеркало. Над Северным шоссе колыхался сумеречный туман. Его обрывки разлетались в свете утренних фар. Гриша снова погрузился в тревожные мысли, глядя в одну точку. Джеймс протянул руку и сжал его холодные пальцы. Парень слабо улыбнулся. Доктор прижал его руку к своим губам и подул в мягкую подушечку на ладони. Гриша шумно выдохнул. В коридоре здания суда стояли железные скамейки, вкрученные в пол. На одной из них, растерянные и настороженные, сидели средние братья Милич. Исаак, увидев доктора и Гришу, неуклюже поднялся со скамейки. Его младший брат, худенький темноволосый подросток с колючими глазами, плотнее прижался спиной к холодной стене и угрюмо уставился на них. Гриша замедлил шаг, не сводя глаз с братьев. Исаак вперевалку подошел к ним. Он пожал руку доктора и неуверенно похлопал старшего брата по плечу. — Как там малой? — спросил он небрежно, скрывая смущение. — Хорошо, — выдавил из себя Гриша. Он во все глаза смотрел на братьев, которые уже не были теми мальчиками, которыми он видел их в последний раз. Парни были плохо одеты, от них пахло мазутом и маслом. У них были уже вполне мужские руки, потемневшие и огрубевшие от тяжелой работы. Было понятно, что их доля не была безоблачной, хоть они и выросли с матерью. Гриша, тонкий, светловолосый, с изящными длинными пальцами, совсем не походил на братьев. Езекия рассматривал его исподлобья. У него были очень густые черные брови и узкое лицо. Исаак смотрел на Гришу со смущенным любопытством. К ним подошел Наполеон, собранный и элегантный, пахнущий дорогими духами. Они гуськом вошли в зал и молча сели на указанные места. Адвокат уселся за стол, стоящий чуть поодаль и с важным видом разложил перед собой бумаги. Зал постепенно заполнялся людьми. Растерянно озираясь, в двери вошел Николас. Его тут же окликнул Наполеон и указал пальцем на место возле Джеймса. Кончик носа у Ника покраснел от холода, придавая его лицу невинный детский вид. Джеймс вспомнил историю о «лягушатах» и вполне дружелюбно пожал его руку. Наверное, лорд с его мнительной и нервной натурой не смог принять такое тяжелое прошлое своего партнера, подумалось доктору. Дверь в очередной раз открылась, и конвоиры ввели в зал Анну. Народ приглушенно зашумел. Гриша вздрогнул и вцепился обеими руками в ладонь Джеймса, не сводя взгляда с матери. Анна, с убранными в хвост волосами, одетая в простую белую футболку и широкие тюремные брюки, выглядела отдохнувшей и помолодевшей. Она зашла в будку за решеткой, в ту самую, в которой недавно стоял ее сын. Анна нашла глазами ряд, в котором сидели трое ее сыновей, и остановила взгляд на Грише. Она долго рассматривала его взволнованное лицо, и медленная улыбка осветила ее лицо. Казалось, что глыба, которая лежала на ее сердце все эти годы, растаяла. Она верила, что приняла правильное решение. — Мама, — прошептал Гриша, борясь со слезами, подступившими к глазам. Джеймс успокоительно положил руку на его колено, а Гриша накрыл ее своими ладонями. Езекия выразительно посмотрел на этот жест и отвернулся. Суд начался. Гриша, Исаак и Николас дали показания. Анна спокойно и уверенно повторила события той ночи. Накануне она увидела, как ее муж тайком добавляет снотворное в молоко. Пить молоко перед сном было традицией, которую ввел пастор. Сам он его не пил, потому что у него случалось несварение от всего молочного. В тот день Анна вылила молоко и сделала вид, что уснула. Пастор пил на кухне самогон, а позже, удостоверившись, что жена спит, пошел в спальню к сыновьям. Там она его и застала. Он был изрядно пьян и бормотал что -то себе под нос, лежа на кровати возле Исаака. — Тогда я все поняла, — сказала она мрачно и в ее глазах сверкнула ненависть. Все эти истории про одержимость старшего сына. Он начал внушать это и Исааку. Он был просто чудовищем. Джеймс незаметно покосился на застывшие лица Исаака и Езекии. Анна продолжила свой рассказ. В ту ночь она вошла в детскую и спутала планы пастора. Тогда он отправился в церковь, озлобленный и недовольный. Женщина дождалась полуночи, спустилась в подвал, взяла флягу самогона и старую простынь. Нарвала ее на полосы и хорошенько пропитала их горючим. Пастор уже пьяно храпел, лежа на скамейке. Анна просунула тряпки в щели между досок, подожгла их и вышла из церкви. Ей оставалось только подпереть поленом дверь и наблюдать как языки пламени жадно лижут свежие доски. Потом она услышала крики внутри церкви, но не сдвинулась с места. В какой-то момент рядом оказался Гриша. Мать и сын молча смотрели на полыхающую церковь, в которой закончилась омерзительная жизнь пастора Мильтона. На вопрос сожалеет ли она с своем поступке, Анна спокойно ответила, что сожалеет, но ее глаза говорили об обратном — она бы снова сожгла бы отца своих детей, будь он жив. Суд быстро вынес приговор — три года рабочей колонии с возможностью прошения о досрочном освобождении через год. Наполеон был доволен. Он обвел братьев взглядом, словно предлагая им тоже порадоваться, но они все равно выглядели подавленными. — Выше нос, господа. Через год она вернется к вам, — уверенно сказал Наполеон. Гриша вскочил со своего места и поспешил к будке. Полицейский надевал наручники на Анну. Она повернулась и быстро проговорила: — Хорошо, что ты не похож на отца. Хоть и светлый, а все больше на моего брата становишься похож, на дядьку твоего. А твой рыжий мне понравился, хороший мужик. Береги его. Повезло тебе с ним. Конвоир слегка потянул ее, и она напоследок строго оглядела двух других сыновей, стоящих рядом, — А вы, балбесы, слушайте старшего брата, и не делайте ему хлопоты. Ну что носы повесили, дайте отдохнуть от вас немного. После суда участники дела об убийстве пастора Мильтона сбились кучкой на крыльце, не зная, как общаться друг с другом. Пригласи братьев и Ника пообедать, если хочешь, — подсказал Джеймс. - Наверное, они хотят увидеть Мирко. Потом я отвезу их на вокзал к восьмичасовому экспрессу. Гриша признательно взглянул на доктора. Братья Милич согласились после яростных и коротких переговоров за колонной. Езекия подозрительно косился на Гришу и доктора и что - то шипел брату, а Исаак тряс перед его лицом пухлыми кулаками. Наконец трое темноволосых парней влезли на заднее сидение джипа. Ехали молча, словно воды в рот набрали. Джеймс видел в зеркале заднего вида черные глаза Езекии, напряженно следившие за ним. Мирко ошалел от радости, увидев братьев. Он с журавлиным криком поочередно бросался к каждому в объятия и, не выдержав накала эмоций, разрыдался. Парни растроганно присели возле него на пол, пытаясь успокоить, но его рыдания быстро перешли в настоящую истерику. Фиона, войдя со двора, скинула пальто и привычным движением уткнула орущего ребенка в свою шерстяную юбку. Мальчик подвывал в плотный подол, а она в это время она спокойно давала указания мужчинам, собравшимся в гостиной Гриша пошел искать стулья, Джеймс доставал индейку из духовки, Николас расставлял тарелки. Мирко быстро успокоился и со счастливым лицом снова побежал обнимать братьев. С нетерпением сели за стол. Здесь была огромная золотистая индейка, которая запекалась с самого утра. Воздушное картофельное пюре, на котором желтели островки растаявшего сливочного масла, домашние соленья и большой румяный пирог. Братья Милич, забыв о своем смущении, с аппетитом жевали. Как следует подкрепившись, Исаак расслабился и с Мирко на коленях, рассказывал о их житье. Они вернулись в старый трейлер возле Красного холма и снова устроились работать в автосервисе Петерсона. Приходилось работать по 18 часов в день, с шести утра, когда поток грузовиков уже несся по шоссе. Хитрый Петерсон платил им сущие копейки за тяжелую работу. — Нравится возиться с машинами? — спросил доктор. — Да не особо, — Исаак почесал затылок, — да только нас больше никуда не берут. Мы же цыгане, — смущенно добавил он. — Я могу что -нибудь придумать, — спокойно сказал Джеймс. — И зачем вам это? В добренького играете? — насмешливо спросил Езекия, и это, кажется, были его первые слова за весь вечер. — Или может вам одного брата мало? Гриша приподнялся на стуле и обдал брата своим пугающим парализующим взглядом. Даже доктор этого взгляда немного побаивался — Не смей разговаривать с Джеймсом в таком тоне, — отчеканил Гриша. Езекия ничего не ответил и откусил очередной кусок пирога. Получив от Гриши нагоняй, он заметно оживился. Словно старший брат, наконец, занял положенное ему место в картине мира подростка. Дальше обед потек в спокойном миролюбивом русле. Мирко принес свои рисунки, рассказывал о лошадях, с гордостью показал свою комнату. Николас учил его рисовать самолет. Разомлевшие от вкусной еды и жара от духовки, братья Милич порозовели и благодушно наслаждались непривычным для них уютом в настоящем доме с домашней едой и спокойными разговорами. Вечером Джеймс и Гриша отвезли гостей на станцию. Миличи уехали в Красный холм, а Николас в город. На следующий день он должен был уехать заграницу. Он вернулся в свой театр, где работал и художником, и актером. Когда Джеймс и Гриша приехали домой, было всего лишь начало десятого. Но в гостиной горела только напольная лампа, и дом дремал в уютной полутьме. Мирко устал от радостных переживаний и мирно сопел в своем паруснике, покачиваясь на волнах безмятежного детского сна. Из комнаты Фионы приглушенно доносились звуки телевизора. Когда Гриша вернулся из тюрьмы, она благоразумно попросила Джеймса купить в ее комнату отдельный телевизор, чтобы не засиживаться вблизи их спальни допоздна. Джеймс наливал себе виски на кухне, когда Гриша прильнул к нему сзади, лаская шею теплым дыханием. Доктор почувствовал, как в нижней точке его живота начинает разгораться знакомое пламя. — Ты не устал? — прошептал Гриша. — Надеюсь, что нет. Потому что я все еще жду, когда ты хорошенько снимешь мой стресс.