Дети Вольного Бога

Дэви Снежные хлопья сыпались с неба белой, рыхлой мукой. Мы проезжали Лунный край под звездной ночной пылью. Фаррис сказал, что до хижины осталось пару миль, а значит, скоро мы отдохнем, скоро я упаду в кровать, укутаюсь одеялами и, наконец, засну в тепле. Волчьи тропы тонули в высоких сугробах. Ари говорила, что зимы на наш век выпадают самые долгие, ожесточенные и холодные. Раньше снег начинал таять через неделю после Йоля, сменялся тонкой, хрустящей коркой, становился липким и влажным, превращался в лужицы и пускал первые зеленые травинки, запертые в спящей земле. Долгие зимы чародейка-оборотень объясняла тем, что вскоре грядет нечто такое, перед чем миру нужно выспаться. Чем ближе мы приближались к Заговоренному лесу, тем больше я думала о Лисе. Когда она забрала меня от отца, детство стало детством. С зелеными хвойными чащами, где пахнет мхом и сыростью, с болотами, где растет самая вкусная черника, с волшебством, что караулит у ближайшего подлеска. Детство без крови, войн, чужих приказов и неизбежной взрослой ответственности. Ари показала мне мир таким, каким я никогда его не видела. Она учила меня лечить раны древесной корой и заговорами, ворожить на воде и колдовать у костров. Каждый раз, перед праздником, она уходила к Спящему озеру и возвращалась с предсказанием будущего до следующего кануна. Честное слово, я бы многое отдала, чтобы вновь попасть в ее хижину, что внутри была больше, чем снаружи, и пахла медом, воском и одуванчиками. Как-то раз Ари показала, как лепить из глины фигурки и наделять их чертами близких мне людей. Или же придумывать таковых самой, если в моей жизни они еще не появились. А потом играть с ними правильно. Она называла это "малым волшебством", говорила, что все, кого я слеплю, в будущем обязательно встретятся на моем пути. Тогда-то я и слепила фигурку принца, по сути сама же и наколдовала его себе. Наверное, стоило подойти к этому занятию более осмысленно. Вряд ли я когда-нибудь снова возьму в руки глину – вдруг еще каких-нибудь Элиберов наделаю. Ари учила в первую очередь слушать мир и уметь у него просить, а потом уже сухим основам колдовства. Иногда она посвящала целый вечер обсуждению пяти легенд. Колдунья называла их столпами мира. То были истории о Шезме – наемнике–убийце, о Пирре, что будила драконов, а потом отправилась в путешествие и вернулась к любящему отцу с тысячей историй из разных уголков земли, об Эллизиуме – великом музыканте, Иеримоте, что до сих пор бежит от смерти, и о Кирке – первом чародее, что пошел на сделку с королем Фелабелля и освободил колдунов из резерваций, которые создал Эрдали Присон, первый белый волк, основатель Фелабелля. Про Кирку Ари рассказывала с большим удовольствием, это была ее любимая легенда. А мне нравилась Пирра. Почему-то в ней я видела себя. Видела и завидовала. Хотелось быть такой же, и отца хотелось такого же. Когда я говорила об этом Ари, та отвечала: "Не ищи другого дома, чем тот, в котором ты родилась. Иначе в окне погаснет свет, и ты никогда не сможешь забрать оттуда свой первый вдох". Ари показывала мне, как обращаться в зверя. Этому я так и не смогла научиться. Мы ходили с ней на охоту, и каждый раз колдунья ныряла лисицей в норы и добывала ужин с большей скоростью, чем я, нелепо натягивая к щеке тетиву. А еще она готовила вкуснее, чем все, кого я когда-либо знала. Ари сушила сотни трав, сама делала приправы и говорила, что "колдовство на голодный желудок – все равно, что фокусы в бродячем театре". Лунный край был родиной Кирки. Когда-то, лет восемьсот назад, здесь была одна из небольших чародейских резерваций. Это чувствовалось по жженому запаху заклинаний, обледеневшей земле, спрятанным под порогами старых домишек подкладам и тихому дыханию скрипящих от ветра дверей. Деревня дышала колдовством, более магическое место было, пожалуй, только в Заговоренному лесу. Мурашки бежали по запястьям, волосы шевелились на затылке, и все это не от холода, а от спрятанного за деревянными ставнями волшебства. С Фаррисом становилось спокойнее с каждым днем. Я чувствовала себя под защитой. Он стал более внимательным и осторожным, не делал резких движений, справлялся о моем самочувствии, по вечерам укрывал плечи теплой шкурой, заботился в общем, а этого, как я поняла, мне не хватало уже очень давно. И всё же он не мог скрыть от меня страх, что просачивался сквозь крепкие пальцы, сжимавшие рукоять меча. – Слушай, а зачем чародею острая сталь? Считаешь, что смерть от нее более гуманна, чем запрещенные заклятия? – колдуна терзали собственные мысли, из которых я и вырвала его своим вопросом. Все не могла забыть Фаррисовскую реакцию на заклятие, наложенное на подлеца-тавернщика. Он оглянулся на меня. Нахмурился, перебирая пальцами поводья. Вокруг нас парили хлопья снега, тусклый свет факелов из ближайших домов Лунного края нежно целовал запястья. Мир словно затих, стал безмятежным и спокойным. Откровенным. Уголки губ Фарриса дрогнули, и он, стараясь не нарушать это тонкое, хрупкое равновесие, тихо произнес: – Да. Знаешь, это ведь все равно, что насилие. Когда ты направляешь магию на того, кто не может постоять за себя, выстроить колдовские барьеры и дать равноценный отпор, врываешься в его сознание и приказываешь повиноваться тебе. Это ведь не его решение, следовать за тобой. Для меня это рабство. Гуманнее отнять у человека жизнь. Так он хотя бы отправится на Мост Деарила самим собой. Понимаешь? Остаться тем, кем ты был, а не пустой плотью, навеки лишившейся души. Не забыть свое «я». Не потеряться. Слышала, может, историю про озеро Вечности? Я, кстати, иногда его слышу по ночам, особенно в полнолуние. Из леса доносится. Там ведь тоже человек оставляет свой разум. – Да, только это по-другому. А я оставила этому тавернщику возможность выжить. Шанс поменять свою и без того короткую жизнь. Может, повредился малость рассудком, но зато, все еще дышит. Без крови, боли и агонии. Без последнего вздоха. Кто знает, может, если желание жить в нем горит – он сможет справиться. – И все же в тот момент ты лишила его выбора. Завладела им, подчинила. Как фелабелльские захватчики, Эрдали и Иеримот брали в рабство целые деревни, лишая людей свободы, насиловали женщин и убивали детей. Только ты это совершила с чужим разумом. Да, ты нас спасла. Я благодарен тебе за это. Но для меня – это большее злодеяние перед богами, чем убийство в сражении. Я понимаю его, но все равно не согласна. Может, потому что смерти я боюсь больше проклятий. Поэтому решаю мягко сменить тему разговора, чтобы наш спор не разгорался в столь безмятежном месте. Говорят же, что земля умеет любить. Лунный край любил ярко, много, щедро. – Ты веришь в богов? В каких? – спрашиваю. Мне-то всегда казалось, что чародеи верят лишь в драконье пламя. Пару лет назад я слышала о культе колдунов, что поклонялись драконам, как богам. После полета одного над Ходром, я чуть не поверила в их божественное существо сама. Слишком они были прекрасными для нашего мира. Для человеческого понимания. А козел этот в замке сидит на костях одного из них. Ведет свои войны, мечтает захватить Либертас, держит людей в страхе и никогда, никогда не открывает свое сердце. Не подпускает к себе тепло и запрещает другим тянуть к нему руки. Червяк. – Верю. Но не в каких-то определенных, – отвечает Фаррис, в замешательстве потирая замерзший нос. Этот жест чуть ли не умиляет, отчего я чувствую, как легкая улыбка ложится на мои губы, а колдун не замечает меня и продолжает объяснять: – Я не верю, что Боги носят те имена, что мы им даем. И я уж точно не верю в Триедину, в Эира или в других фелабелльских богов. Моя мать верила, таскала меня в детстве по капищам, только лучше я к ним относиться не стал. Религия для меня лишь средство управления людьми. Но боги существуют, и для них, как я думаю, мы большая потеха. – Пессимистичен ты. Мне нравится фелабелльская вера. И нравится вера в Эира, – честно признаюсь я. – Не то что бы я в них верила, но это, как минимум, интересно. – Не все события нашего мира происходят просто так, вот что я думаю. А еще считаю, что у Бога нет лица. Пока ты не помешала мне, я прислушивался. Мы уже покидаем Лунный край. Послушай, как он поет. Может, больше ты этого никогда в жизни не услышишь. Это магия зимы, магия места и дары земли. Послушай, а потом утверждай, что вера в богов – глупость. Вот же они – поют для тебя волшебство. И я вслушалась. Ветер пах горьковатым дымом костров, потрескивал раскаленными углями. Снег под копытами лошадей хрустел сахаром, земля покачивала и убаюкивала. Все струилось, дышало, оживало, несмотря на смертоносные январские холода. Я отпустила скопившиеся в голове мысли и, наверное, впервые впустила зиму в свою душу. Позволила себе ее почувствовать. Понять и услышать. Лунный край пел мне о Йоле, о яблочном сидре, о Кирке и его хрупкой бабушке, что терпеливо ждала внука из столицы, живого или мертвого, ни на что не надеялась, но в итоге обрела свободу. Отправилась в путешествие, увидела мир и ощутила морской ветер на своей коже. Хорошая была его бабушка, чем-то похожая на меня, жесткая, как сталь, и в то же время – добрая. И на зиму она была похожа. А значит, похожа и я. Не зря же нас отпугивают именно те вещи, что нам близки. Те, в которых мы видим что-то свое и про себя. Я ведь тоже могу быть холодной, колкой, сердитой и суровой, но могу и любить. Петь колыбельные, подобно северному ветру, взбивать белые перины, кружить в танце на границе жизни и смерти. Позволять себе уходить и возвращаться. В этом и есть – суть. Ривер Детский звонкий смех разносился по лесу солнечными зайчиками, отскакивал от деревьев, крался сквозь мои сновидения и дарил спокойствие. Я и не заметил, как заснул. Гладил пушистый огненный мех, щурился от рассветного солнца, грел пальцы в лисьей шерсти и на секунду прикрыл глаза. Так оно и бывает, когда сон выхватывает тебя из реальности, уносит по снежными лугам, поднимает к вершинам укрытых белым одеялом холмов, а затем окунает с головой в ледяные родники. Не помню, что мне снилось. То была зима, белые волки и дикий, животный страх. Если бы не хохот Несси, который лился песней, еще не написанной балладой, не знакомой ни одному менестрелю, – я бы, наверное, проснулся от собственного крика. Но стоило мне открыть глаза, как губы тут же тронула улыбка. Что-то теплое прыгнуло на живот, оттолкнулось мощными лапами, взвизгнуло и соскочило в сугроб. На секунду воздух будто выбило из тела, я глотнул морозный порыв ветра и сел, озираясь по сторонам. Несса, заливаясь восторженным хохотом, нырнула в снежное одеяло следом за лисой и попыталась ухватить маленькими ладошками ее хвост. Я думал, лиса покинула нас еще до моего пробуждения, но странный зверь остался, охранял наш сон, а теперь играл с сестрой в догонялки. А ведь она дикая, лесная, свободная, но почему-то задержалась с нами. Это по-настоящему удивляло меня. Рыжие кудрявые волосы Нессы спутались, взбились в огненное облако, нос раскраснелся от холода, мои большие варежки спадали с ее ладошек, а она все ковырялась в сугробах, радостная, маленькая и такая смешная. Я и сам не понял, как начал заливаться смехом. Это было так по-живому, сердце таяло от теплого, приятного чувства, что накрывало морскими волнами. Лиса ныряла в норы, хохотала так, как смеются только лисы, пищала и заваливала Нессу в сугроб, прикапывала изящными лапами и таскала по снегу, ухватив зубами за ворот. – Эй, смотри, чтоб она сильно не замерзла, – говорю и подтягиваю к себе походный мешок, собирая вещи. Лиса покосилась в мою сторону, улыбнулась и прыгнула. Опрокинула меня в сугроб, а затем начала проворачивать ту же историю с закапыванием Нессы, только уже на мне. Снег кололся, целовал щеки и пальцы январским холодом, а я заливался таким же детским смехом, какой был у моей восьмилетней сестры. Впервые за наш поход я чувствовал себя ребенком, легким, беззаботным, почти счастливым. – Так его! – вопила Несса и помогала лисе забрасывать меня снегом. – Наш отряд наступает! Берегись, Ривер, сейчас ты за все получишь! Все вокруг переливалось яркими оранжевыми оттенками. Солнечные лучи слепили глаза и грели совсем по-весеннему. Я перехватил ногу сестры, она шлепнулась в сугроб рядом со мной, и я, навалившись на нее, торжествующе объявил, обращаясь к лисе: – Я поймал твоего товарища, теперь это моя добыча! Лиса весело взмахнула хвостом, подхватила шапку, сдернутую с рыжей макушки Нессы, подбежала и бросила ее мне. Я поднялся на ноги, отряхнулся от снега и натянул шапку на уши сестры. Пора возвращаться к сбору лагеря. Не стоит задерживаться здесь надолго. Пока я притаптывал угли костра и сворачивал медвежьи шкуры, лиса с интересом наблюдала за мной, слегка наклонив любопытную, пушистую мордочку. А я вспоминал вчерашнюю ночь и то и дело поглядывал туда, где водили хороводы чащобники. Глубокие круглые ямы в снегу остались, а значит, это точно мне не привиделось. – Ривер, мы теперь втроем пойдем или лисичка от нас убежит? – аккуратно спрашивает Несса, выползая из снега. Словно боится спугнуть лису. Конечно, со мной одним-то ей неинтересно идти, я только и делаю, что ворчу и размышляю о своем. Сестре я уже давно надоел. – Лисы – не домашние животные и уж точно не псы. Если она захочет, может уйти. А удерживать ее будет неправильным, – поглядываю на лису. Та совершенно по-человечески кивает. – А если я ее приручу? Собаки ведь тоже волками были, – маленькая обиженно морщится. Ей очень не хватает настоящего друга. Может, думаю, я разрешу завести ей собаку. Большую, как медведь, чтобы также таскала ее по снегу и защищала от обидчиков. Пушистую, с густым спутанным мехом, преданную и любящую. – Не получится, Несси, – объясняю ей. – Лиса свободолюбива. Можешь представить, чтоб либертассца приручили? – Нет, – грустно вздыхает она. – Тебя вот приручить не получилось. Ты сбежал. Хмурюсь. Как будто что-то дергает за тонкую ниточку в сердце. – Вот и я о том же. Тот, кто родился свободным, уже никогда не опустится ни перед кем на колени. Потому что такова природа. Лиса заливается визгливым смехом, поднимает пушистый хвост и убегает вперед. Я вглядываюсь ей вслед, думаю, что та решила уйти сразу, но плутовка пробегает полмили и усаживается в снегу. Хитро оглядывается и ждет. – Она укажет нам путь, – понимаю я и чувствую, как глаза наполняются светом. Таким же горящим и пронзительным, как у чащобников. Волшебным, исступленным, чистым. И уголки губ ползут вверх. Наверное, я выгляжу, как сумасшедший, вот только меня это не волнует и от своего неподдельного, живого счастья я кричу: – Идем, Несси! Бежим за ней, быстрее! Она нас проводит, твоя лисичка! Несса визжит, хватает меня за руку, а я закидываю за плечи походный мешок с медвежьей шкурой и бегу за лисой, проваливаясь в сугробы. Волшебная плутовка смотрит на нас блестящими черными глазами и смеется. И я ей доверяю. Уже не первый раз лиса спасает меня – сначала помогла найти сестру, потом удержала от порыва уйти к чащобникам, а сейчас, клянусь, сейчас она выводит нас из Заговоренного леса. Перед глазами проносились бесконечные подлески, густые зеленые хвойные ветви, снег забирался под одежду, заваливался в ботинки, обнимал и прощался. Сегодня наш последний день в Заговоренном лесу. Я чувствовал это всем телом, сознанием и кончиками замерзших пальцев. Запах истопленных бань, таверн и жизни струился, заполняя мир вокруг. Я боялся впустить в голову мысль о том, что мы еще задержимся средь бесконечных деревьев, спящих кленов и колючих сосен. Нет, этого точно не будет. Сегодня вечером я сяду за стол в таверне на Волчьих тропах, закажу себе горячей медовухи и говядины, забуду о лесной дичи и стану слушать песни бардов и менестрелей. Сегодня все изменится, и мой путь наконец-то начнется по-настоящему. Начать всегда сложнее, чем закончить. Вот только о конце я пока старался не думать. Мое большое путешествие только начиналось. Я смогу отогреть сестру в бане, уложить в теплую постель и пока она спит – пить всю ночь напролет, зная, что ребенок наконец-то в безопасности, не утонет в озере Вечности и не бросится в костры чащобников. Мы бежали за лисой и, если сильно отставали, она усаживалась в снег, игриво размахивала пушистым хвостом и терпеливо ждала. – Спасибо! Спасибо тебе, подруга! Я люблю тебя! – кричал я ей, забывая о необходимости дышать. Легкие горели, икры ног стонали от бега, я был спичкой, что неизбежно погаснет. Вот только случится это еще не скоро и уж точно не на пороге Фелабелля. Я чувствовал, как бьется в груди сердце, как его стук отдается в ушах и заглушает собой звуки леса. Я заставлял себя мечтать. Мечтать о жизни. Мечтать так, как я никогда не мечтал. Любовь пронизывала весь мир, и я благодарил его за лису, за магию и волшебство, что показали мне чащи и подлески, за глухие холодные ночи, за наши с Нессой ссоры и примирения, за все, чего я боялся и что одолел в пути. Я благодарил богов, что присматривали за мной и не давали умереть. За утренний смех сестры, за ее терпение и надежду, за ее чуткость и острое детское зрение. Я был самым счастливым на свете человеком. Был и буду. Клянусь. Элибер Камень, из которого был сделан длинный массивный стол, дышал холодом. В народе говорили, что камень обладает памятью, собственными желаниями и даже может забрать человеческую душу, всю целиком. Возможно, в этом и была своя горькая правда. Может, именно это со мной и произошло. Я стал пленником Черного замка и уже никогда не буду прежним. В Переговорную башню сегодняшним утром прибывали лорды и леди из разных уголков Фелабелля. От самых холодных мест, где над водами северного моря рождаются ледяные ветра, до южных, где на границе Заговоренного леса пахнет колдовством и далекими рябиновыми холмами. С кем-то из них я выезжал на охоту, с кем-то пересекался на балу, но так или иначе их всех объединяло одно – они клялись в верности мне, моей семье, моему отцу. Присонам. Их долг был сделать все, чтобы удовлетворить мои желания. Я сидел во главе стола и осматривал гостей столицы. Все они замерли в ожидании, некоторые и вовсе старались не дышать. А я думал о том, как начать. Как признать потерю единственной захваченной точки в Либертасе и не показать своей слабости? Тем более что я еще никогда не опускался до просьб у фелабелльских лордов. «Если хочешь что-то попросить – прикажи, и отношение к тебе изменится», – проворчал в голове отец. Я убеждал себя, что ни один из этих людей не захочет потерять свое место, каждый хорошо устроился и война нужна всем, иначе не миновать нам гражданских бунтов, крови на городских площадях да горького плача детей. Больше всего мне было жаль их, девчонок и мальчишек, что могли стать жертвами собственной страны. Почему-то в них я видел себя. Вот только меня никто не спас. И что теперь со мной стало? Сижу, единственный король Волчьих троп, и боюсь, что подданные меня осудят. Как мальчишка, что боится раскрыть свой проступок строгому отцу. Десятки глаз впивались в мое лицо – выжидающе, требовательно, придирчиво, а я ощущал, как мои пальцы в темных перчатках предательски дрожат. Поэтому я так редко прибегал к большим собраниям. Поэтому не создавал советы, занимался Фелабеллем сам, учился всему лично, отказывался от чужой помощи. Им всем лишь бы вцепиться в живое, уколоть язвительным словом, обвинить в своих бедах или подстроить что-нибудь за спиной. "Никому нельзя доверять, помни, сынок", – говорил отец. Но других вариантов у меня не было. Сам к чародеям я обращаться не стану, это вызовет большую волну возмущений, возможно, более страшную, чем рядовое собрание дворян. Просить у колдунов – все равно что падать на колени перед челядью. – Лорды и леди Фелабелля, – произнес я, чувствуя, как голос мой твердеет и наполняется уверенностью. Некуда отступать. От этого собрания зависит, как ко мне будут относиться мои люди. Если промахнусь и покажу себя маленьким забитым мальчишкой – они перегрызут мне глотку, как стая серых волков. Вот она суть власти – не раскрывать истинных чувств, подбирать нужные слова, смотреть на несколько шагов вперед. – Я собрал всех вас сегодня с горькой вестью. Морская деревня пала от натиска нечисти, вышедшей из леса и моря. Встревоженный гул наполнил стены башни. Глаза предательски заслезились. "Засохните, твари, засохните, – шепнул разум, – окаменейте". Тяжелее всего в такие моменты обманывать свое тело. Оно не хотело мне подчиняться. Я заметил, как лорды начали переговариваться друг с другом, встревоженно косясь в мою сторону. Сознание тут же перестроило их слова в обвинения. В тихом шепоте лорда Темного края: "Что же нам теперь делать?", я услышал "До чего нас довел этот глупый мальчишка?". И чуть не возненавидел себя. – Мой король, означает ли это, что мы потеряли свои позиции в Либертасе? – робко произнес лорд Эберарт с Лисьего холма, где мы с ним охотились каждую осень. Род Кастро много лет жил в тени более богатых фелабелльских семей, но стоял за свои земли монолитом, который не сдвинет ни одно войско противников. Я ставил на Эберарта больше, чем на всех самонадеянных, купающихся в золоте дворян. – Именно так, – мой собственный голос терялся в нарастающем шуме чужих голосов. Я почти не слышал того, о чем говорил. От этого страх сменился злостью, я почувствовал, как закипает кровь, как внутри вскипает привычное: "Я здесь! Услышьте меня! Я значим!". Затих и откинулся на спинку кресла. Что ж. Пусть себе орут. Пусть возмущаются. Выбор у них не велик – спрятаться от опасности за стенами замков или встретить ее лицом к лицу. Пусть решают сами. Мое дело предложить, но перебивать чужие голоса воплями я не стану. О каком уважении может идти речь, если они так легко поддаются панике? Эберарт растрепал темные волосы и подтянул к себе бокал с густым фелабелльским вином. Своего волнения он не выдавал, не вступал в общий хор перепуганных дворян, в его спокойствии таилось тихое изящество. Им хватило десяти минут, чтобы наораться. Сначала лорд Циммерман с Белой бухты заметил мой презрительный взгляд и затих, затем и оставшиеся голоса пошли на спад. В башне вновь воцарилась тревожная тишина, острыми когтями царапающая каменные своды. Казалось, они вот-вот обрушатся на нас, и не будет больше никаких проблем, но этого не происходило. А жаль. Я бы посмотрел перед смертью, как тяжелые черные глыбы размалывают черепа моих трусливых подданных. – Я перехожу к наступлению, – начал твердо и жестко. – Собственно, для этого вас и собрал. Я знаю, что вы все так или иначе обращались с просьбами к чародеям. Сейчас не время, чтобы вас за это осуждать, – цепляю взглядом каждого, удерживаю, представляя, как их мозги расползаются под тяжестью разрушенных сводов, и от этого внутри становится спокойнее. В этом мире неизбежна лишь смерть. Вот перед кем мы слабы. Все остальное можно изменить. – Сейчас вам придется обратиться к ним снова. Я выделю деньги из королевской казны, столько, сколько запросят колдуны. Нам нужно пройти через Заговоренный лес, а сделать это без магической помощи невозможно. Сейчас, когда Фелабелль под угрозой либертасских ублюдков, мы, наконец, отправим отряды войск дальше Морской деревни. Пусть сама нечисть видит, что мы не отступим. С помощью колдунов, мы отгоним чащобников, утопленников и всех остальных вглубь леса, и выберемся на границу. Вернем себе Морскую деревню и отправим людей дальше. Пусть к каждому отряду наших войск присоединится один колдун и станет проводником через Заговоренный лес. Не время для страха. Зима близится к завершению. Существование нечести – тоже. Прямо сейчас я занимаюсь созданием оружия против нее, и вскоре нам будет нечего бояться. Поддерживающий топот дворян оглушил башню. Я чувствовал, как их страх отступал, вот только внутри меня разгоралась тревога. Я смог успокоить их, дав обещание. Что если Дэви не справится? Не придумает, как бороться с нечистью? Что если поход даже с чародейской защитой не увенчается успехом? Что ж, тогда придется разбираться самому. Не в первый раз. Главное – сейчас дворяне успокоились, а значит, у меня есть время и лазейка. – Я сотрудничал с несколькими чародеями, мой король. Что делать в таком случае? – спросил лорд Циммерман. Уж он-то сотрудничал, мне это известно. Господин Белой бухты давал им кров, некоторых даже приютил в фамильном доме и воспитывал, пока те находились на обучении у других колдунов. Были и такие люди в Фелабелле. Проще верить в магию, чем в собственную силу, и достигать успехов, пользуясь чужими услугами. Будь то наемники-головорезы или волшебники, готовые за горсть золота глотки друг другу повскрывать. – Значит, обращайтесь с предложением ко всем, с кем вы сотрудничали. Речь идет о воинах с разных земель Фелабелля. Может, именно ваши друзья будут провожать через лес мужей с Белой бухты. – А если мы не сможем найти тех, с кем работали? Колдуны не засиживаются на одном месте, – задумчиво произнес Эберарт Кастро. – Значит, наймите наемников, которые их найдут. Все расходы покроет королевская казна, – отвечаю я, уверенный в своих собственных словах. Конечно, я сам выдам золота, если дворяне действительно смогут подтвердить, на что на самом деле потратили свои сбережения. – Тогда давайте же выпьем за наше наступление и за короля, надежду Волчьих троп! – лорд Белой бухты поднял бокал вверх и встал из-за стола. Дворяне дружно заохали, повскакивали со своих мест, поднимая сосуды с темным вином. Если бы мне захотелось, там мог бы быть яд. Тогда из Переговорной башни никто из них бы уже не вышел. Если бы мне только захотелось… Но пока все шло по плану. Пока я не оступился, а значит, не было причин стирать с Волчьих троп тех, кто считал меня своей надеждой.