Дети Вольного Бога

Дэви Хижина Фарриса пряталась за первыми спящими кленами Заговоренного леса. Я представляла, как летом, густая листва целовала деревянную крышу, обнимала покрытую мхом кровлю и шелестела в закрытые ставни. С самого детства мне казалось, что все дома живые. Окна становились глазами, что закрывались по ночам или горели теплым светом очага, ступеньки – зубами, а двери – самым настоящим языком, что с удовольствием впускал в стены дома гостей. У каждого домика свое лицо, под стать хозяйскому. Хижина Фарриса казалась брошенной, одинокой и пустой. Оно и понятно – сам Фаррис часто путешествовал и не задерживался в доме надолго, но вместе с холодным, загадочно воющим ветром, что вырывался из Заговоренного леса, брошенный дом навевал тоску. – Ты не подумай. Нужно растопить печь, и тогда он задышит, – произнес Фаррис, заметив мой взгляд. Мы уже слезали с лошадей, и я в темноте искала глазами конюшню, где мы их оставим. – Любой дом чахнет без тепла и хозяина. Завтра с утра ты увидишь его совершенно другим. Киваю. Фаррис провожает меня к маленькой пристройке, куда не могут забраться морозный ветер и ледяные пылинки снега. Там мы завели лошадей в стоила, расседлали и направились в хижину, оставляя животных отдыхать. Они, в отличие от нас, прошли этот путь самостоятельно и заслужили долгий спокойный сон. Путь от конюшни к домику пролегал через занесенную сугробами нерасчищенную тропу. Холодные порывы метели завывали волками, звезды прятались за тучами, и в темноте ноги проваливались в снег по колени. Фаррису утром придется хорошо постараться, чтобы из хижины можно было выйти и не утонуть в сугробах. Я представила, как колдун на рассвете бегает вокруг хижины с лопатой и разбрасывает снег в разные стороны. Улыбнулась. Фаррис остановился на пороге и открыл тяжелую дверь. Та скрипнула, издав звук, похожий на визг собачьей радости, когда хозяин, наконец, возвращается домой. Ветер затих сразу, как только мы ступили на порог дома. Прямо в прихожей, в кромешной темноте, я заметила поленницу дров. Фаррис набрал охапку и ушел растапливать печь и зажигать факелы. Убежище колдуна пахло хвойным лесом, вечнозелеными соснами и дымом костра. Половицы приятно скрипели под ногами, не возмущаясь, а радуясь гостям. Когда Фаррис осветил дом, я с интересом стала разглядывать пучки засушенный трав, что висели на стенах. Ари тоже сушила растения, причем самые разные – от ароматной мяты до опасных лунных ягод, что растут только в одном месте этого мира. Чаще всего люди называют его сказкой или забытой легендой, потому что те, кто уходил туда за лунными ягодами, обычно назад не возвращались. Ари рассказывала, что они увеличивают магические силы, лечат и затягивают раны быстрее заклятий, но если переборщить – с легкостью можно умереть страшной смертью. Употреблять лунные ягоды нужно маленькими порциями, заваривая с чаем, как яд, на протяжении нескольких недель, постепенно увеличивая дозировку, и тогда ни одна хворь не останется в теле, пусть даже самая жестокая. У Фарриса, конечно, не было этого светящегося целительного растения, но вместо него я заметила полынь, зверобой, боярышник, жабью траву и болотницу. Все это были хорошие лекарственные и защитные травы. Хижина Фарриса задышала добром. Пыхтела теплом и гостеприимством печка, сердце дома, облизывала поленья языками пламени и благодарила жаром, что растекался по стенам и успокаивал гостей. К моему удивлению, в доме колдуна было чисто, несмотря на то что хозяин надолго покидал его стены. Все вещи аккуратно лежали на своих местах, парочка книжек в кожаных переплетах стояли корешками друг к другу на большом письменном столе у окна, закрытого расписными ставнями. Не было лишнего шума, грязи и мусора. Дотошная чистота. Я думала о том, что когда у человека на душе много переживаний и тревоги, он старается как можно сильнее успокоить пространство, в котором живет. Обрести контроль хотя бы над своим домом. Этакий способ избавления от стресса. На полу лежал ковер из медвежьей шкуры, на стенах ровненько висели старинные мечи и охотничий трофей – лосиные рога. Где-то в народе, ближе к северу, рассказывали, что рога хозяина леса считались защитным оберегом для дома. Стоили они, насколько я знаю, немало. Фаррис был охотником и чародеем, вряд ли ему заблагорассудилось бы искать по рынкам рога мертвого зверя. Все, что было в доме, казалось, он сделал сам, своими руками. Шкура, рога, мечи, деревянный дубовый стол, маленькая печь, сама хижина – будто явились из-под его крепких ладоней. – Иди сюда, Дэви. Мои покои с левой стороны от входа, – он ткнул пальцем на небольшую дверь по левую сторону стола. – Твои – за печью, там теплее, а я люблю спать в холоде. Ко мне не стоит заходить без стука, а желательно вообще не тревожить, пока я в спальне. Все равно большую часть времени я провожу за рабочим столом, поэтому, если нужно, найдешь меня здесь. Постельное белье возьмешь в шкафу. Иди спать, завтра осмотришься. – Где-нибудь рядом есть таверна? Мне бы людей послушать. – В деревне за пару верст отсюда. Завтра я тебя провожу. Людей она послушать хочет. Чувствуются в твоих словах нотки вранья. Напиваться сильно не надо, время опасное. Хорошо? Улыбаюсь и киваю. Открываю дверь в свои покои и смотрю на него. На плечи наваливается глубокая усталость после дороги, а сердце заливается теплом и спокойствием. Наконец-то мы дома. Наконец-то можно заснуть крепко, без страха, что кто-то потревожит сон. Никаких Элиберов поблизости, нет за окнами шума столицы, только пламя в печи глотает полешки и тихонько потрескивает. – Спасибо, – говорю Фаррису. Мне хорошо. Наконец-то. – Спокойных снов, – Фаррис улыбается в ответ и подхватывает метлу, чтобы навести в доме еще больший порядок, смести снег, который мы принесли с улицы на подошвах ботинок и подготовиться ко сну. – И тебе, – произношу я и удаляюсь. В спальне действительно тепло, посреди комнаты стоит небольшая кровать со взбитыми перинами, маленький письменный стол у окна и массивный деревянный шкаф. Одиноко, пусто, но чисто. Я будто нашла приют после долгих странствий. Сбросила походный мешок в угол, скинула с плеч новый шерстяной плащ и навзничь упала в не заправленную кровать. Растворилась в тепле и шорохе Заговоренного леса, снова вспомнила об Ари и ее маленьком волшебном убежище. О лисах, медведях и оленях. О наемниках и чародеях. О предстоящих опасностях, что поджидают на Волчьих тропах, о нечисти, что ждет своего часа, чтобы выйти из густого спящего леса. Сон медленно заключил меня в объятия и понес куда-то далеко – в фаирусовские моря, виноградники и бесконечный покой. Ривер Горячее дыхание выбивалось из легких маленькими облачками. Нос щипало от морозного воздуха, а внутри разгорался январский костер. Помню, как снег заключил меня в мягкие объятия сугроба, как в ушах стучало жаром раскаленных молотков. Я был клинком, что закаляют в кузнице, смертоносным, острым и тонким. Опасным. Пока колени не подогнулись и перед глазами не закружились разноцветные самоцветы, мириадами солнечных огней. Чувство было такое, будто я никогда больше не встану на ноги. Я стал ватой, глиной, послушной и податливой. Помню последнее, что увидел – струя дыма на горизонте, бескрайнее поле, протоптанная дорога совсем недалеко от края леса. Я вышел. Я справился. Выжил, перетерпел. Дошел. Я терял сознание от своего сумасшедшего бега, уткнувшись лицом в снег, и где-то, за громким стуком собственного сердца, слышал испуганный плач Нессы. Кажется, я упал вместе с ней, пока та сидела на моей спине. "Хоть что-то достойное сделал. Сестру из леса вывел. А в остальном – такой же малолетний ублюдок", – донесся из глубин сознания знакомый голос отца, с той самой темной стороны, куда я старался не ступать. Да. Малолетний ублюдок. Да хоть трижды бастард и незаконнорожденный! Зато выжил, зато сберег! Для меня, в первую очередь, это была победа над самим собой. И как же я был за себя горд! Как же я был счастлив, когда мой затуманенный взор нашел первые далекие кровли крыш. Смотрите, папа и мама, не такой уж я и бестолковый, раз моя сестра все еще жива. Раз я смог ее сберечь. Сквозь бескрайнюю тьму бессознательного, в темноте звучала детская либертасская песенка: Не ходи гулять по лесу, Не блуждай один по чащам, Там, в малюсеньком подлеске, Жаждет крови белый волк. Бедный волк. Так ничего у него ничего и не вышло. И не выйдет. Обещаю. Не знаю, спустя сколько времени я пришел в себя, но волшебная лиса уже исчезла. Несса сидела в снегу, сжимая в руках походный кожаный мешок и заливалась слезами. Я оттолкнулся от земли и уставился на горизонт. Облака дыма поднимались где-то за холмом. Там была жизнь, настоящая, человеческая. Без нечисти и опасностей. Белое снежное поле простиралось на несколько миль вперед. Если мы обойдем холм, к ночи сможем найти ночлег. Может, нам повезет, и мы остановимся в таверне, где и отдохнем от долгого, сурового и холодного пути. – Ты не умер? – прохныкала Несси и схватила меня за руку. – Нет. И не умру. Мы победили смерть, – я улыбнулся и сжал ее маленькую ладошку. – Устала? Смотри, лес закончился. Мы сможем дойти до ближайшей деревни к вечеру. – А там будет сладкое? Я хочу мед с чаем и сок. Яблочный, – она вытерла слезы рукавом шубки. Будет, думаю я. Теперь все будет. И нежность внутри меня вспыхнула факелом, замерцала августовскими светлячками. Вот оно, место, куда мы стремились столько дней, недель, месяцев. Жестокое, северное, дикое. С совсем другой верой, с другими законами и властью. Фелабелль. Мы ступили на Волчьи тропы. И вместе с этим пониманием меня оглушило сотней чувств – восторгом, интересом, счастьем. Больше никакого преследования в Либертасе. Теперь только цель. Теперь только мир менять и ничего больше. – Посмотрим. Наверняка тебя чем-нибудь обязательно угостят. Идем? – Пошли! И мы двинулись сквозь сугробы к холму, все дальше отступая от Заговоренного леса. Когда-нибудь я вернусь в его чащи и подлески, клянусь. Уже без сестры, просто, чтобы поблагодарить за опыт, который он мне дал, и за волшебство, которое показал. Вот только сначала закончу дела в Фелабелле. Узнаю его людей, что-то пойму для себя, обрету новые силы. А потом вновь пересеку черту реальности и встану на тропы из мха, когда-нибудь летом, когда мир будет менее жесток к своим обитателям. Закрою глаза и вспомню пламя. Послушаю музыку леса. Пойму, что все было не напрасно. Обещаю, так и будет. – Несса, а лиса давно ушла? – спрашиваю у сестры. Несса поднимает на меня свои пронзительные голубые глаза, наполненные смятением и замешательством, и я понимаю, что она не знает. Видимо, так сильно испугалась за меня, что даже не заметила исчезновения плутовки. – Не помню. Вроде мы выбежали из леса, и она пропала. Как в воздухе растворилась, – бормочет, опасливо сжимая мою руку. – Может, не захотела идти с нами. Не грусти, мы еще когда-нибудь с ней увидимся. Она мне нашептала, что не бывает случайных встреч. – Правильно она тебе нашептала, – задумываюсь я. И правда, все люди, с которыми я сталкивался, так или иначе вели меня сюда. Вот бы побыстрее добраться до Ходра и взглянуть в глаза человеку, из-за которого все это происходит. И действительно, если бы не тупоголовый король, может, и жизнь бы моя сложилась по-другому. Из-за бестолковой Присоновской войны отец лишился рабочего места. Дед умер где-то на границе, в Морской деревне, в день, когда отряд Либертаса собирался очистить ее от фелабелльских захватчиков. Папаша отчаялся и запил, как скотина. Денег и так не было, так мы еще и в долги влезли по шею. Мать первое время старалась как-то повлиять на отца, но ничего не вышло. Взрослый человек не смог перенести смерть своего родителя. Когда дед умер, мне было четыре года. Я мало что тогда понимал, но любил его. Он был хорошим человеком, и без него жизнь нашей семьи словно оборвалась. Так что мне есть за что ненавидеть Белых волков. Хотя бы за то, что моя сестра появилась на свет во время войны. Уж кто-кто, а она не заслужила расти в семье пьяниц и получать за малейшие проступки отцовского кулака. И вообще это неправильно, когда страной управляет один сумасшедший человек. Страна – это тысячи людей. Власть – людям. Советам. Да чему угодно. Один Присон не может быть голосом народа. Пора бы это было понять. Люди должны стать добрее друг к другу. Я готов кричать об этом, если меня услышит хотя бы один человек. Северный ветер принес запах огня. Фелабелль пах иначе, чем родные земли. Снегом, холодом, севером, сажей и мокрой землей. Я чувствовал себя странником, никому ничем необязанным и, наконец-то, по-настоящему свободным. Элибер Зимняя ночь дышала звездами. Время близилось к февралю, а значит, скоро Имболк, Великая охота и рыщущие по лесам драконы. Помимо либертасской войны, я готовился к тому, что нужно как-то уберечь мир от летающих тварей, не позволить им вот так вот запросто летать над большими городами. Загнать поглубже в пещеры. Все навалилось разом, и я был совсем один со своими проблемами. Как там дела у Дэви? Радуется ли она своему предательству? Я думал, не стоит ли мне вновь обратиться за помощью к Кали, вот только слишком много душевных потрясений и ответственности свалилось на плечи, дела с Дэви стоило ненадолго отложить. Я отходил от последнего собрания, привычно расслаблялся в одеялах с бокалом рябинового вина и занимался самокопанием. В последнее время проблемы напрочь выбивали меня из колеи, оставляли совершенно пустым, будто все, что я мог хоть как-то чувствовать, исчезало, растворялось в фелабелльском холоде. Наверное, я был несчастным, если, конечно, я вообще понимал, что такое счастье. "Счастье – мимолетное чувство", – всплыли в голове слова, когда-то сказанные Ари. Казалось, то была другая жизнь, и принадлежала она точно не мне. Может, я просто не верил, что когда-то был по-настоящему живым. Тревожным, перепуганным, слезливым, чувствительным. Аж мерзко. Проще забыть свое прошлое, придать его огню, утопить в озере Вечности. Пусть голос того, другого Элибера больше никто не услышит, пусть он растворится среди других голосов, объединится с великим пением Элизиума и утихнет навсегда. Противоречия губили. Я чувствовал тяжелую, неподъемную грусть и злость на самого себя. Сил подняться и пойти принять ванну не было. Я лежал и думал, как бы мне не спиться. Дэви все же была моим эмоциональным якорем, человеком, хоть и противным до бешенства, но с ней я чувствовал опору. И опять трижды себя проклинаю за расхлебанность и нытье. И опять внушаю себе, что я и сам со всем справлюсь. Я вспоминал последние дни отца. Перед смертью он совсем ничего не ел и пил только брагу, а после сгибался в мучениях и выпускал спиртное обратно. Умирал он долго, целую неделю. Каждый день заливал глотку, а потом его выворачивало. Через два дня ослеп. Через пять стал рвать ногтями свою кожу. Я молился Старухе, чтобы она поскорее забрала отца на Мост Деарила и подарила ему покой. Не мог смотреть, как когда-то сильный, мужественный и смелый правитель, мужчина, что был моей броней, превращается в безвольного, слабого старика. Я тряс его за плечи и умолял подняться с кровати, падал перед ним на колени и просил перетерпеть, справиться со своими муками, взять себя в руки. Вот только яд был сильнее. Отец доверчивее, чем я, и если его в действительности отравил либертасский наемник, я не сомневался, что папа сам протянул руку к стакану, обрекая себя на погибель. Может, и пили они вместе, в одном лагере, поджидая оленя. Не знаю, услышала ли Триедина молитвы и исполнила мое желание, но последний вдох отец сделал на мой день рождения. А затем умер, навсегда покинув Волчьи тропы. Тогда я и поклялся никогда никому не доверять. Это был хороший урок судьбы. В дверь постучали. Неужели никакого покоя мне не будет? Больше всего на свете я хотел напиться до одури и заснуть пьяным сном, копаясь в своей голове, перебирая события прошлого в поисках чего-то теплого, что согреет в безлунную морозную ночь. И вот опять – вставать с кровати, выбираться из-под тяжелых одеял, натягивать плащ и куда-то идти. – Входите, – приказываю, приступая к сборам. Тяжелые высокие двери с резными волками распахнулись. На пороге стояла служанка и держала в руках скрученную бумажную трубочку, перевязанную синей ниткой. – Мой король, птицы принесли вам срочное письмо. – Оставьте на столе. Служанка послушно кивнула, исполнила мое указание и быстро скрылась за дверьми. Я устало вздохнул, но цвет ниточки возвратил меня в привычную холодность и настороженность. Я знаю, от кого оно, и мне о многом нужно поговорить с этим человеком. Уж очень просто она сбежала из столицы, не рассказав о своем истинном пути. Подхватил письмо холодными пальцами и вернулся в кровать. Вдохнул до боли знакомый медовый запах ее запястий, оставшийся на бумаге. Даже фелабелльский северный ветер и метели не в силах его перебить. Аккуратно стянул нитку, развернул бумагу. Всмотрелся в знакомый почерк: "Элибер, я на месте. Все хорошо. По тебе не скучаю, но начинаю заниматься выполнением задания, которое ты мне дал. Хотела сообщить, что на нас напали в Медвежьей деревне. Отряд наемников из Либертаса знал, что я работаю на тебя. Понятия не имею, откуда у них такие сведения, но держу тебя в курсе. Очень интересно, как там у тебя дела. Глупо, конечно, да и мои признания тебе не нужны, но я переживаю. Конечно, без тебя и твоей душноты здесь лучше, но меня гложет тревога. Что-то начинается, и я это чувствую. Особенно здесь, на границах нашего мира. Ну этого, тонкого слоя между явью и сном. Ты, я думаю, хоть умом и не блещешь, но наверняка понимаешь, о чем я. Надеюсь, у тебя все хорошо и ты держишься молодцом. Если внезапно увижу Лису в чаще – передам ей, что ты плохо себя ведешь. Нажалуюсь как следует. Кстати, с Днем рождения, если, конечно, письмо дойдет до тебя вовремя. Желаю тебе, наконец, открыть свое сердце хоть кому-нибудь. Все то же пожелание, что из года в год. Да, я не оригинальна. Следующее мое письмо жди через неделю. И не вырони из рук страну". Дошло вовремя. Чувствую, как слабая улыбка слегка касается губ. Внутри разливается тепло и тут же покрывается морозным инеем. Наемники, Либертас, Медвежья деревня. Если Дэви сотрудничает с этим Фаррисом, тогда она и виновата. Что за вопросы ко мне? Не укладывается в опьяненном сознании. Фаррис сообщил о ней Либертасу или это сделал кто-то еще? В письме ни единого намека на предательство. Или же она хорошо притворяется невинной овечкой. Да как она вообще смеет так со мной говорить? В ее словах про наемников я вижу обвинение, брошенное мне в лицо. Конечно, проще сбежать, раскрыть тайную информацию, а после отхватывать за это, да еще и мне предъявлять. Меня бросает в разные стороны. От ярости до непонятного какого-то чувства, что сжимает сердце на слове «переживаю». Это нечестно. Несправедливо. Как будто Дэви водит меня за нос, разрывает душу колдовскими когтями, разбирает ее на куски и складывает в ином порядке, заставляя меня чувствовать разное, почти забытое, то, что я чувствовать не хочу. Специально она что ли это делает? Нравится ей что ли, когда я ничего не понимаю, или это призыв к чему-то человеческому, что все еще сидит в моем подсознании? Будь она рядом – уже орал бы на весь замок. От бури, что бушевала внутри, пытаясь вырваться из моего тела и пуститься по Ходру ледяным снегопадом, сотканным из злости, детской обиды, нежности и разочарования, хотелось разреветься, подобно ребенку, вот только я не видел смысла в слезах. Ладно. Разберусь с этим потом. Сказал же, никакой Дэви, пока есть дела поважнее. Но если все так, как я представляю, чародейка в большой опасности. Нужно что-то придумывать, нужно что-то делать. Но однозначно, уже не сегодня.