Дети Вольного Бога

Ривер «Либервудский растлитель, которого не удалось поймать даже Совету, третбэйский душегуб, насильник-пьяница из Винда — их кровь на твоих руках. Я знаю, у тебя нет ни единой причины мне доверять, Ривер», — высокий мужчина сидел напротив меня в «Долине Прибытия», знаменитой либертасской таверне, где раньше играл Элизиум Бессмертный. Я скользил взглядом по его волосам цвета ржи и заостренным кончикам ушей, искал в глазах подвох и понимал, что попался. Прямо на крючок. Губы шептали слова древней, как мир, баллады — «Катарины, дочки рыбака», — что перепевал мой старый друг, забавный бард альбинос, сидевший на небольшой сцене, сжимая в руках кифару. Очередной день памяти великому менестрелю. Первому искреннему в этом мире. Несса отдыхала на верхнем этаже, сопела в снятой комнате и видела девятый сон. Стоило только прийти и поддержать знакомого, как опять начались проблемы. «Мальчик, у тебя есть выбор отказаться. Но подумай сам, каким будет мир, если ты его исправишь? Клянусь, я проявлю инициативу в Совете и выдвину твою кандидатуру на помилование. Тебе ведь не нужно делать что-то особенное. Убийство — твоя стезя. В Ходре тебя встретят наши люди, отведут в замок, а потом ты выйдешь в совершенно другой мир. Мир без кровопролития. Неужели ты бы не хотел, чтобы твоя сестра спокойно дышала на улицах Либертаса? Да и заниматься грязной работой тебе больше не придется. Мы наградим тебя как героя войны и освобождения фелабелльских земель. Ты сможешь вернуться на родину, подняться на Алые горы, жить в приличной деревне и даже получишь возможность обучаться в столице. И сестра твоя тоже. Все преступления — сотрутся, словно ты никогда их и не совершал». Откуда, откуда он знает обо мне все? Как работает Совет, раз знает в мельчайших подробностях о мальчишке из бедной деревни, который не пошел воевать и зарезал каких-то пьяниц? Насколько можно доверять этому загадочному мужчине и не захочет ли он обмануть? Я не произношу ни слова, лишь вслушиваюсь в музыку, что течет в стенах таверны. «Знаю, звучит слишком красиво. Но это объемная работа, Ривер. И если ты возьмешься за мое задание — тебе придется нелегко. Но сам мир будет благосклонен к тебе, если ты пройдешь все испытания. Тебе предстоит пересечь Заговоренный лес и пройти через всю страну, чтобы убить короля Элибера. Ты когда-нибудь думал о том, почему началась эта война?» «Нет. Почему?» — спрашиваю, и мне действительно интересно. Мой голос звучит тускло и подавлено на фоне пения барда. «Потому что Элибер — психопат. Он знает, что происходит на Волчьих тропах, видит, как бунтуют люди, и посылает мужчин на смерть только для того, чтобы подавить восстания и удержаться на троне. Ему чужды человеческие эмоции и разговаривать с ним бесполезно», — мужчина поднимает стакан с рябиновым вином и уголки его губ ползут вверх. Легко тебе, дрянь, улыбаться. Мне бы твою уверенность в завтрашнем дне. «Вы не думали просто бросить оружие? Если таким образом он подавляет восстание — может, не все люди хотят лить кровь». «Может, мы и бросим мечи. Может, и некоторые фелабелльцы тоже. А оставшиеся — тут же кинутся убивать. Поймают удачу. Мужчины, уходящие на войну, меняются и превращаются в зверей». «Я, — говорю и хмурюсь, — не хочу становиться пешкой в вашей политической игре». Мужчина вздыхает и отодвигает пустой бокал. «Жаль. Ты мог бы стать героем и получить должное уважение в своей стране. Я ведь понимаю, что твоя личная история довольно болезненная и все произошло не просто так. Знаешь, жестокость должна быть наказана, даже если ею охвачены чьи-то родители. Мы ведь могли бы присмотреться к другим таким семьям. Издать новые законы о неприкосновенности детей. Да и, в конце концов, дать тебе шанс начать новую жизнь. Очень жаль, что ты продолжаешь себя гробить. В Совете слышали о тебе, твою сестру по всей стране ищут и думают, что ты ее зверски убил, а тело спрятал. Или удерживаешь силой. Такое, знаешь ли, наказуемо смертью. Видимо, придется тебе бегать от закона всю жизнь. Очень жаль, правда. Ну ладно, не ты — так другие. Сколько таких же мальчиков увидят в моем предложении свет?» — он поднимается из-за стола с грустной улыбкой, подбирает темную накидку и направляется к двери. Нити стягиваются. Наверное, в первый раз. Почему-то я убежден, что мне нужно в Фелабелль. А какие еще варианты? Я все равно собирался сбежать за границу, неважно куда. Преследования Совета в последнее время обострились. Каждый раз, когда мы с Нессой покидали наши убежища, я чувствовал внимательные взгляды в спину. Если он уйдет, может, другого шанса уже не будет, и завтра меня отправят на эшафот. Или в армию пошлют. Что хуже — даже не знаю. «Стойте. Вы сказали что-то про обучение», — смотрю исподлобья ему в затылок. Мужчина поворачивается, и на лице его загорается заинтересованность. Давай же. Я передумал. Мне это нужно. «Да. Ты все правильно понял. Скажи, Ривер, разве тебе не хотелось бы научиться читать?» Чувствую, как щеки заливает алым. Почему я стыжусь? Разве это моя вина, что я жил в семье, где отец ни одной буквы не знал? «Хотелось». «Ты получишь должное образование в лучшей школе Либертаса. Прямо в столице. Знаешь, сколько там таких же мальчишек, что нашли путь к свету?» Трясу головой. Пытаюсь прогнать воспоминания. Как глубоко я ушел в свои мысли, раз не заметил, что ноги ступили на землю Темного края? — Тут жил Шезма! — радостно заявляет сестра и дергает меня за руку. — Помнишь такую легенду? Про Авенира и Шезму? Помню. У Шезмы был похожий на моего отец. Вот только мой, умирая, не извинялся. Он вообще не умел извиняться. И все же — моя любимая легенда была совсем не о Шезме. Его я не понимал. Или завидовал стойкости, которая не позволила прирезать родителя. Честное слово, больше всего я любил Кирку и Иеримота. Хотя, Кирку, наверное, я полюбил только после слов Дэви про Поющую сталь. Раньше он казался мне слегка странноватым. Фелабелль хорош своими сказаниями, при таком-то короле. Благо, сказки пока что не запрещали рассказывать. — Ага, — чувствую, как вздрагивает голос. Что-то нехорошее было в этих землях. Что-то пугающее. — Он тогда сбежал от Авенира к наемникам и вернулся, чтобы казнить. А потом Присоны поменяли лорда, и не было больше насилия в Темном крае. — Насилие есть везде, даже если кто-то говорит, что его нет, — я морщусь. Чувствую, как потеют ладони. Воздух здесь спертый, неправильный. Хмурые люди, сутулясь, блуждают по улицам, почти не разговаривая друг с другом. Я заметил, что среди прохожих почти нет мужчин. Может, отсюда их всех позабирали, и от того я чувствовал на себе чужое напряжение. Как-то легко, что ли, читать эмоции. А может, вся эта тусклость — лишь потому, что с каждым днем мы приближаемся к Ходру. Дома здесь были не из древесины, а из черного камня. Раньше я слышал, что Темный край был первым захваченным Эрдали ведьмовским городом. Несколько раз он горел, потому что располагался удобно, первое большое поселение на Волчьем тракте. От того и было решено возвести каменные дома на углях и пепле. И до меня наконец дошло, чем здесь пахнет — гарью и дымом. Совсем не романтичное место. Если бы у меня была возможность — мы бы прошли мимо. Вот только сейчас дороги кишат гвардейцами и военными отрядами. Нужно переждать и отдохнуть перед следующим утром, да и Несса устала. «Обуза», — хихикнул голос. Заткнись уже. Я перегородил путь невысокой беременной женщине в светлом тулупе. На первый взгляд она показалась мне самой доброжелательной из всех жителей, встречающихся на улицах, но когда подняла темные глаза и посмотрела на меня взглядом, полным боли и отчаяния, я понял, что ошибся. — Извините, я лишь спросить хотел, где здесь ближайший гостевой дом. Женщина поморщилась и ткнула пальцем вглубь города. На ее лице проскользнула смесь растерянности и раздражения: — Таверна «Прощенный». Мой вам совет — надолго здесь не задерживаться. Всех на войну забирают. Я кивнул и краем глаза заметил, что сестра посерела и в напряжении сжала мою ладонь. К ее внезапным перепадам настроения я все еще не привык. Уж слишком взрослый взгляд был у Нессы. Понимающий и сочувствующий. — Война скоро закончится, и ваш муж вернется, — осторожно произнесла она, выглядывая из-за моей спины. Тактичности ей, конечно, все еще не хватало. Я потер виски, сдерживая подступающее негодование. Выдохнул. Что с нее возьмешь? Хватит уже ссориться на пустом месте. Женщина уставилась на Нессу широко распахнутыми глазами. Уронила пару слезинок, развернулась и пошла от нас прочь. — Я ее обидела? — Ты сделала ей больно. Может, тот, кого она ждала, уже умер. Несса поджимает губы и раздумывает над моими словами. Я веду ее по мостовой, наверное, впервые за наше путешествие ощущая камни под ногами. И несмотря на серость и скудность этого места, несмотря на сизый воздух и хмурые лица здешних людей — мне хорошо. Я представляю это нашей прогулкой. Обычной. Бесцельной. Мы идем, вокруг печалью шумит мир, но я держу сестру за руку — и мне тепло. Где-то гибнут люди, льют кровь за своих господ, сражаются и мечтают о свободе и жизни, а я — счастлив. Трехэтажная таверна высится на главной площади каменным бастионом, гигантская вывеска пестрит буквами. Из большой трубы на крыше валит густой дым, заполняет закатное небо, скрывая от глаз кроваво-красное солнце. Наверное, это она и есть, хоть я и не слышу радостных песен менестрелей и топота ног, отбивающих ритм музыки. Внутри тоскливо распивали спиртное забулдыги и бездомные. «Прощенная» — место скорби. Собравшиеся здесь вряд ли были счастливыми людьми. Оттого и говорили о смерти да наступившем ненастье. Кружки с вином, медовухой и яблочным сидром стучали друг об друга под унылые тосты. Яркие рыжие волосы Нессы приковывали чужие взгляды. Сестра спряталась за моей спиной, пытаясь избежать пристального внимания. Я аккуратно поднял ее за подмышки, усадил к стойке и встал, прикрывая собой, как щитом, через который не пройдет ни одно вражеское войско. — Чего вам? — вяло и негостеприимно поинтересовался грузный тавернщик, осматривая сестру. — Комнату на ночь и перекусить чего-нибудь мясного. Пинту эля и кружку яблочного сока, если есть, — чувствую, как кто-то сверлит взглядом затылок. Некомфортно. Интересно, чем дальше в Фелабелль, тем меньше чужого счастья? Что тогда меня ждет в Ходре и не глупы ли мои надежды на праздничное настроение перед Имболком? — Найдем. Сок, — мужик усмехается и скрывается в служебном помещении. Я рассматриваю стойку и расправляю замерзшими пальцами пряди Нессовых волос. «Не думай, что там радостно, как в Либервуде или на Алых горах». Да ладно уж, везде своих крыс хватает. В моей родной деревне тоже бабочки цветастые не порхали и детишкам бесплатные сладости не выдавали. Приходилось умничать, находить способы для выживания, воровать мясо с торговых лавок, бегать от разгневанных торговцев и пробираться в чужие сады, чтобы поесть клубники. Вспоминаю, как красные ягоды лопались во рту, таяли карамельным соком, и живот сводит от голода. Вот странно, в Заговоренном лесу мы ели только по необходимости, чтобы выжить. Невыносимого чувства, когда сводит внутренности и рот наполняется слюной, не было. Волшебное все-таки место. Тавернщик возвращается с двумя глиняными плошками и опускает перед лицом Нессы. В нос ударяет аромат индейки и лимона, и мне хочется накинуться на еду, проглотить за один присест, чтобы наконец забыть о завываниях живота. — Ешь, — говорю Нессе и поднимаю кружку с элем. Пить на голодный желудок — не особо приятно, но так он хоть ненадолго уймется. Несса с удовольствием запихивает куски мяса за щеки и тщательно жует. Я слабо улыбаюсь и, запустив пальцы в тяжелый мешочек на поясе, нащупываю золотую монету. Кладу на стойку. — Комната наверху у окна, по левому боку. Не потеряетесь. — А ключи? — спрашиваю по привычке и поздно спохватываюсь. Тавернщик хмурится и внимательно всматривается в мое глупое лицо. — Прятаться от кого-то вздумал? — в его тоне отчетливо звучат подозрение и легкая насмешка. Молодец, Ривер, ты просто мастер конспирации. Ругаю себя и корчу тупое выражение умственно отсталого дурачка. — А есть от кого? Я это… Может, делами своими хотел заняться. Ну, понимаете. Не хотелось бы, чтоб кто-то ненароком зашел. Тавернщик бросает неодобрительный взгляд на мою сестру и фыркает: — Нужен ты кому. Несса внезапно улыбается и выдает то, от чего мне мгновенно хочется ее прибить: — У нас всегда ключи выдают. Кончено. Несса, сестра великого конспиратора Ривера. Копия. Чувствую, как сердце отбивает в ушах пульсирующий ритм. Выдавливаю наиглупейшую улыбку и нервно кошусь в ее сторону. Лицо предательски краснеет, и я снова ощущаю взгляд, пронзающий спину. Нервно. И очень темно. — Странные вы, ребятки, — тавернщик морщится с отвращением и ставит перед сестрой кружку с соком. — Здесь двери не запираются. Несса поднимает на меня насмешливый взгляд и хитро улыбается. Я ничего не понимаю. Сдать меня что ли решила? — Зря вы так. Он у нас и правда со странностями, — сестра тычет в меня пальцем. — Его даже в храм сдавали на перевоспитание. За решеткой держали, пока грехи свои замаливал. Он у Триедины прощения на коленях просил за то, что голышом по деревне бегал. Чуть дочку местного лорда с ума не свел. Представляете, выскочил в чем мать родила на главную площадь на прошлую Литу, во время праздника, когда все знатные господа собрались. Тавернщик брезгливо вглядывается в мою недоумевающую рожу, а я не понимаю, смеяться мне или злиться, вот только чувствую, как прикованный к спине взгляд теряет интерес. — Чудик. Выйдешь своими гениталиями светить — вылетишь из таверны пробкой. Нам здесь психи не нужны, — бормочет одураченный тавернщик и уходит вглубь зала разносить напитки. А я склоняюсь над ухом сестры и злобно шепчу: — Объясни мне, что ты делаешь и как у тебя в голове эти гадости про меня нарисовались? — Сам лучше что ли? — возмущается Несса и с улыбкой поднимает хитрую мордочку. — По-твоему, я глухая и ничего нового за наш путь не узнаю? Мне эту историю еще девчонка-тавернщица перед сном как сказку рассказывала, про своего племянника, пока ты с подружкой своей пьянствовал. Стыдно должно быть, даже со мной не объяснился. Красивая хотя бы? — Она мне не подружка, — ощущаю, как вспыхивают щеки. И ничего я не пьянствовал. Подумаешь, вина выпил, контролировал же свое состояние. Не переусердствовал и до мордобойни не довел. Надо ж было додуматься, с кем сестру оставлять. — Ты на вопрос не ответил, — Несса хохочет и отталкивает пустую плошку. — Красивая, — бормочу и вспоминаю разноцветные глаза Дэви и оспинку на виске. Усаживаюсь рядом с сестрой и начинаю есть, контролируя свое тело, медленно жую мясо, стараюсь распробовать на вкус. — Ты представляешь, пришел проверять. Посчитал меня чужеземцем либертасским. В Ходр, падла, увезти хотел, пока я ему свой дом не показал. Белый волк совсем с дубу рухнул, болты вкручивает намертво. По улицам нынче ходить страшно. Отбой после заката, только высунься, попробуй, — до меня доносятся обрывки чужого разговора и, чтоб хоть как-то унять нервную дрожь в пальцах, я прислушиваюсь. — Он ведьмовскую таверну спалил, где колдуны встречались. Говорят, никого за нарушения комендантского часа не щадит. Видимо, серьезно настроен на войну. Ужас какой творится, пропуску от гвардейцев нет. Наступление, говорят, в разгаре. В голосах слышатся тревога и страх. Я представляю горящих людей, что пытаются выскочить из запертых комнат, и ежусь. Задохнуться в дыму — страшная смерть. Бесчестная. Какие же тараканы сидят в голове у Элибера? — Так ты представляешь, лорды к своим отрядам чародеев приставлять начали. Того и гляди вернем себе Морскую деревню, а потом и дальше уйдем. Закончится война. Может, и жестит по-черному, но король, оказывается, неплохой. Сидел раньше на всем готовеньком, а теперь хоть делать что-то начал. Правила соблюдай — и все. Правила. Я скоро покончу с этими вашими правилами, обещаю. Дайте немного времени, совсем чуть-чуть до Имболка. Закончится бесполезное кровопролитие и жить станет спокойней. Разве это человек, что беспомощных по ночам сжигает? Драконом себя возомнил или волчонком полоумным? То же мне, надежда Волчьих троп. Допиваю эль и поднимаюсь из-за стойки, оставляя пустые глиняные плошки. Замечаю пристальный взгляд темно-зеленых глаз и морщусь. Несса спрыгивает с высокого стула и хватает меня за ладонь. Мы поднимаемся в комнату, пробираясь сквозь тьму таверны. В незакрытой спальне пахнет кислым дымом и чесноком. Одинокая заправленная кровать, скорее всего, была убежищем клопов, но выбора не оставалось. Несса забралась под покрывало не раздеваясь и опустила голову на подушку. Я прикрыл дверь и тяжело вздохнул, распахивая оконные ставни, чтобы хоть немного проветрить комнату. Сквозняк влетел и завихрился порывами на полу, поднимая в воздух скопившуюся пыль. Я выглянул во двор, притихший под бледным светом полной луны. Какое-то беспокойство скреблось внутри, я отмахнулся от него и в тишине опустился на кровать. Расстегнул сковавшие тело наемничьи ремни и спрятал под подушку Поющую сталь. — Как думаешь, Ривер, — раздался тихий голос сестры. — Куда попадают люди после смерти? У них в головах только убийства и войны. Я нежно погладил Нессу по макушке. В ушах зазвенел ее детский голосок: «Папа, зачем ты бьешь братика?». Сестра никогда раньше не задавала мне вопросов про смерть. Тяжело наблюдать, как взрослеет маленький бельчонок и сталкивается с суровой реальностью. — Когда человек умирает, за ним приходит Смерть и уводит к большому черному Мосту Деарила. Она вроде как проводник. Душа покидает мертвое тело и идет по Мосту навстречу Эиру, что ждет на другом берегу, чтобы отвести в пределы Вольного ветра. Несса молчит и размышляет над моими словами, а я начинаю засыпать. И как только чувствую, что мой разум отступает перед младшим братом Смерти, как голос сестры вновь вырывает из объятий сна: — А кто такой Деарил? — Не знаю, — сонно отвечаю я. Хрен ведь его знает, кому этот мост принадлежит, к тому же я этим вопросом не задавался. — Просто так говорят. Мост Деарила. Испокон веков так и называется. — Но почему Деарил? Может, так зовут Смерть? Но почему тогда Смерть — проводник, а не строитель Моста? Жму плечами. Сон давит на веки, и сейчас, мне, если честно, абсолютно плевать на всяких Деарилов и их мосты. Может, только Иеримот знает ответы на ее вопросы, но я никогда не умирал, и уж точно я — не Иеримот. Сознание уплывало на лодке по течению мертвых вод. Я был где-то невероятно далеко, и ни один голос не мог меня разбудить. Туманные облака накрывали густым одеялом, слабые солнечные лучи просачивались через белесое полотно и освещали маленькие застывшие капли дождя в воздухе. Бросали радужные блики, и я морщился от света. Мне-то казалось, что я должен был столкнуться здесь с тьмой, но тьмы не было. Что это вообще за лодка такая и как я в ней оказался? И что за призрачные дали, крохотные домики и леса виднеются сквозь туман? «Я хочу стать одним из первых, кто не пойдет по этому Мосту, а переплывет реку и оставит лодку на том берегу, чтобы когда-нибудь вернуться к живым». Что это за детский голос, исполненный вдохновения и яркой надежды? Почему он эхом звучит над моей рекой? Безмятежное спокойствие вспыхивает красным. Туман разгорается смертоносным пламенем. Почему я вдруг забываю, как дышать?! Горло сковывает обжигающий ошейник, раскаленные цепи сплетаются вокруг шеи, и я просыпаюсь. Чужие пальцы сжимают горло. Я узнаю ядовитый взгляд темно-зеленых глаз, следивших за мной из тьмы таверны. Замечаю жесткую ухмылку на незнакомом мужском лице. В панике пытаюсь найти Нессу. Нити стягиваются. Вспышка. Пронзительная боль вспарывает сердце, кромсает и перемалывает. Я весь в крови, весь, целиком и полностью. «Не лезь ко мне. Уйди. Исчезни. Навсегда». Мне будто хочется?! Я же не виноват, не виноват, мать твою, что между нами эти проклятые нити?! Ненависть, как же я ненавижу этот пламенный, волшебный мир, ненавижу каждую его частичку, ненавижу каждого человека, а мне нельзя, нельзя ничего чувствовать, я запер себя в маленьком сундучке, а сундучок у Дэви, а Дэви — предательница. Хруст ребер, как сахарная корочка, как яблоко, от которого по кусочку откусываешься. Ну зачем, зачем, почему руки покрываются волдырями от ожога, а его волосы вспыхивают огнем? Меня по-прежнему душат чьи-то руки, я забываю, как это — чувствовать воздух в легких. Пытаюсь отбиться, но даже пошевелиться не могу. Все тело сковано золотистым сиянием волшебных нитей. Я же так умру, мать вашу! Пустите! Пустите меня! Пламенные всполохи, всепоглощающие, безумно красивые. Хороводы. «В пламени да возродимся», — шепчут мои губы. Или не мои. Наши. Это же не я разбиваю рыжую голову, это не по моим запястьям стекает чужая бордовая жизнь. Это наши, наши запястья! Это я швыряю его в стену, это я отрезаю ему ухо. Это я опускаю пальцы в воду озера Вечности, это я! Везде я! Мы! Кровь брызжет на щеки. Темно-зеленые глаза тускнеют. А я все еще не здесь, все еще далеко, все еще ничего, совсем ничего не понимаю. «Все равно с тобой уже давным-давно покончено». Хватка на шее слабеет. «Именем короля Элибера, великого Лорда Одуванчика и самого главного глупца Фелабелля я снимаю с вас полномочия! Остановите кровопролитие и станьте частью этого огромного прекрасного мира!» Я и так его часть, разве ты не видишь? Черный дракон взлетает в небо, взмахивая огромными, залитыми кровью крыльями. Перед глазами разлетаются алые искры, в комнате пахнет железом. Несса держит рукоять Поющей стали. Я задыхаюсь от боли и ярости. «Может, у тебя еще и блохи?». Про собак было лишнее, правда. Кричу и ничего не вижу — чужая кровь залила глаза, только слышу, как рядом падает чье-то тело и откуда-то издалека доносится рыдающий голос Нессы: — Ривер! Ривер, пожалуйста! Ты же не умер, не умер ведь?! Сестра трясет меня за плечи, я впиваюсь зубами в руку — и все отступает. Жадно глотаю жадно воздух и чувствую, как боль ползет вдоль шеи, словно змея. Вытираю глаза, моргаю и вижу рядом с собой труп с торчащей из спины Поющей сталью. Огненное свечение расходится по комнате яркими лучами. Искрится. Пальцы Нессы выпачканы кровью, она плачет и прижимается к моей груди. И лишь сейчас я понимаю, что произошло. Пока тупица-брат бился в припадке, маленькая девочка защищала его глупую жизнь. И только что убила человека. Зарезала моим же ножом. Я поднимаюсь и сжимаю сестру в объятиях. — Тише, Несса. Ты спасла мою жизнь, спасибо. Слезы текут по щекам, смешиваясь с чужой кровью. Какой же я придурок. — Прости. Пожалуйста, прости, что тебе пришлось это сделать. Несса мотает рыжей макушкой и вжимается в меня носом. Боже, как же сильно она перепугалась. Что же мне с тобой делать, маленькая? Теперь твое детство уже не сохранить. Я испортил все, что мог испортить. — Я так испугалась… Я не могла уснуть, а он у тебя под подушкой светился. Я его взяла порассматривать, а потом услышала шаги за дверью. Спряталась под кроватью, а он тебя убивать пришел. Кожа так противно скрипит, когда рвется… Обнимаю ее крепче. Думаю, что делать с телом. Если мы бросим его в комнате — тавернщик все поймет. Лучше решения, чем уподобиться Элиберу и устроить пожар, я не придумал. — Собирай вещи, малыш, мы уходим, — я отпускаю сестру и разрываю на трупе рубашку. Упираюсь взглядом в наемничьи ремни и хмыкаю. Значит, фелабелльский владыка решил натравить своих наемников на Братство? Омерзительно. Поднимаюсь на ноги, вытаскиваю из походной сумки огниво и бурдюк с недопитым вином, оставшимся еще после прогулки с Дэви. Видела бы она меня сейчас, интересно, что бы сказала? Захотела бы встретиться в Ходре и отметить со мной Имболк? С хрустом выдергиваю из мертвого тела свой кинжал. Рукоять уже не пылает драконьим пламенем, а тускло тлеет, как угли в костре. Несса всхлипывает и прижимает ладошку ко рту, пока я поливаю кровать и тело вином, разжигаю трут и бросаю поверх одеял. Что ей сделается, таверне-то? Сгорит кровать, только все в дыму будет и в запахе горящей человеческой плоти. Огонь охватывает койку и разгорается в кострище. Я оглушительно кричу «Пожар!», и как только по этажу разносится топот, подбегаю к окну и усаживаю Нессу на спину. — Держись крепче, — говорю. Нельзя же вот так по лестнице спускаться с измазанной кровью рожей. Проще бежать сейчас, оставаясь незамеченным. Пусть думают, что это я сгорел в комнате, раскуривая табак. Мы спускаемся по водосточной трубе, и я понимаю, что этой ночью мир раскололся на части. Элибер — Я убил его? Голос дрожит. Сижу на полу, в луже чужой крови, откинув голову на каменную колону. Устал. Полное опустошение. Вытираю окровавленными пальцами непонятные слезы. Оставляю на щеках алые разводы. Взгляд блуждает по карте Фелабелля, замирает на Темном крае, и я вздрагиваю. Так не бывает. Так не должно быть. Неужели я совсем обезумел, потерял контроль над своими чувствами, над телом и над своей злостью? Что сейчас произошло? Тело Рэйнара валяется в неестественной позе неподалеку от дверей, ведущих в длинные коридоры Черного замка. Я вроде чуть голову его в угли не превратил. Откуда это бешенство? Нити, поганые нити. Над Рэйнаром сидит Сигурд и прикладывает пальцы к его шее. На лице стражника настороженность и сомнение. Я морщусь. Вот не надо мне нравоучений, и без того дурно. Северный ветер гуляет по тронному залу. Однако ураган стих, бросил меня, изрядно растоптав. — Сердце еще бьется, мой король, — Сигурд смотрит на меня, потерянного и жалкого. Тошно. Замечаю в его глазах страх. Это хорошо, что он боится. Значит, не выгляжу побитым псом. Может, слегка ненормальным. Или чересчур поехавшим. Это тоже неплохо. Уж лучше так, чем выглядеть королем, потерявшим контроль и утонувшим в море неизведанного. А затем — испугавшимся. Чуть ли не до смерти. — Если бьется — притащи к нему Брута или еще кого-нибудь. Пусть в себя приведут. Раны пусть затянут, которые смогут. Магией, не магией — крови на это хватит. Конечно, хватит, Элибер, она же везде. На запястьях твоих засохла, и на лице брызгами раскинулась. Мерзость. — Будет сделано, Ваше Величество, — поднимается на ноги и движется к дверям. — Смотри, чтоб он не сдох, — бросаю вслед, и стражник пускается в бег. Что там говорил этот ублюдок рыжий? Про папашу Дэви? Не складывается эта история с ее колдуном, который документирует истории жизни королевских чародеев. «Может, она не знала?» — пытаюсь переубедить себя. Нет. Хватит света. Его слишком много было за сегодняшнюю ночь. Чуть сам не ослеп. Осматриваю обгоревшие ладони. За что я этот проклятый факел схватил? За раскаленную смолу, что ли? Давлю на вздувшиеся волдыри на ладонях. Больно. Значит, живой. Лопаются сукровицей и растекаются по коже. Наказываю себя за то, что позволил гневу взять верх над разумом. За то, что нырнул в кровавые реки. Запутался в золотых нитях. Слушал его голос. Чей «его»? Не знаю. Истерично смеюсь и понимаю, что надо бы отдохнуть. В кровать пора. Напиться и заснуть. Только кровь с рожи и рук смыть. Сигурд возвращается в зал, тащит за шкирку вернувшегося из переулков Брута. Колдун пялится на лужи крови и дрожит. «Ты понял, что от тебя требуется?» — бормочет стражник, и я вижу, как Брут опускается на колени, пускает свою кровь и кладет уродливые ладони на голову Рэйнара. — Брось тавернщика в темницу, когда он будет более-менее… Ну ты понял, — говорю Сигурду, поднимаясь на дрожащие ноги. Как же воняет жжеными волосами и кровью! — А завтра с утра отправляйтесь к дому у Березовой рощи, у него крыша красная. Найдите человека, которого зовут Браун. Отправьте в пыточные и делайте с ним все, что хотите, пока не признается в предательстве. Пусть в подробностях расскажет, кому и зачем скрысил королевские тайны. Я хочу слышать его крики в своих покоях. — Может, вас проводить? — осторожно спрашивает стражник. — Я что похож на того, кто до спальни добраться не сможет? Где мой сраный паж? Пусть наберет мне ванну и проваливает из замка, пока живой. Никогда его нет рядом. Зачем мне такая прислуга? Новую найду. Рассуждаю вслух и понимаю, как бредово звучат мои слова прямо сейчас, в зале, залитом кровью дружка Дэви. Хихиканье слетает с губ само собой. Что ж, может, я и правда тронулся. Иначе как объяснить те чувства, что я испытал, пока избивал Рэйнара? — Нет, мой король, вовсе не похожи. Насчет пажа я выясню и передам служанкам. Завтра в Черном замке его не будет, — голос стражника дрожит, а меня распирает от смеха. Страшно тебе? Мне тоже. О, Триедина, как же мне страшно. Я просто в ужасе и не могу унять дрожь в теле. Даже пальцы мои трясутся. Все трясется. Удаляюсь, слегка покачиваясь на ватных ногах. Да я и сам воды себе натаскаю. Подумаешь, рехнулся король. Поехал крышей. Сам себе ванну наполняет. Скоро кровать заправлять научусь и подушки взбивать. С пола жрать. Псины же с пола жрут, да? Да что со мной творится? Кожа чешется от засохшей крови. Расчесываю, как комариные укусы. Ночью спать надо, Элибер. У тебя завтра слушанье, люди придут, стратегические планы выдумывать надо, а ты свихнулся. Хихиканье переходит в истошный хохот и растворяется в тишине Черного замка. Да ни один паж или служанка в ближайшее время и близко ко мне не подойдут. Флаг тебе в руки, повариха, да с волчьей мордой. Завтра на обед хочу видеть чужие мозги в тарелке! Обязательно человеческие! И только попробуй пережарить, понятно?! Нашел время веселиться, тоже мне. Прохожу в свои покои мимо двух побледневших стражников. Озаряю их дикой улыбкой. Ну и ну, о чем же завтра говорить будут? Представляю эти перешептывания в тавернах по всей стране: «Да он вообще невменяем!». Возьмут и кинутся. По кускам разорвут, раз полоумный стал. Последний Белый волк. Хороший ход. Так я точно запомнюсь в народе. Стану очередной легендой вроде Кирки, Шезмы и прочих. Нет ведь еще сказаний про обезумевших королей? Даже сказочка про Иеримота совсем не об Эрдали. Побег от смерти, лодка на берегу и прочая глупость. Верил же я, дурак, в силу детских желаний. Вот и плыву теперь на другой берег, а меня обратно течением относит. Опускаюсь за стол и подбираю дрожащими пальцами письмо с синей ниточкой. Притягиваю к носу и вдыхаю запах ее запястий. И все. Рыдаю. Какой же я бестолковый. В покои вбегает перепуганная служанка на пару с пажом, от которого разит спиртным. Отсюда чувствую. Ладно, если бы это был первый, но их я поменял уже раз десять. Все спиваются. Что-то со мной точно не так. И ведь даже смерти эти пажи не боятся. Ни виселицы, ни эшафота. Как проклятие какое-то. А мне их вздергивать жалко, младше меня мальчики. Каждому лет по четырнадцать. Слезы стекают к губам, забиваются в мелкие трещинки. Щиплет. Дыхание перехватывает, и я обещаю себе больше не рыдать. Это последний раз, клянусь. Сдерживаю в груди омерзительные всхлипы. Слабак. А они все мельтешат за спиной, таскают в соседнюю комнату ведра, наполняют ванну. Я злой человек. Злые не рыдают, как дети. «Плакса! Элибер — плакса! Хлюп-хлюп маленьким носиком, ай как жалко, на земельку упал и ревешь, как девчонка! Сопля по подбородку стекает!» — доносится из моего прошлого голос младшей сестры. Как тебе там сейчас с нелюбящим лордом, который и замуж тебя, уродину, взял только ради связей? Под счастливой звездой бегает, пока ты губы дуешь. Что, сослали на край Волчьих троп? По Ходру соскучилась, наверное? Где сейчас ты, а где я? Я хоть в Черном замке реву, а ты братьев оплакиваешь неподалеку от Мертвого ущелья, детей-уродов вынашиваешь и душишь в первую же ночь после рождения. Сколько у тебя там трехглазых и двухголовых родилось? Хоть один нормальный-то получился? Вот и надавала тебе Триедина по шее. Я тоже получаю, но хотя бы без младенцев страшнючих. А ты, мам, ты-то рада, что я стал таким? И в чем был смысл выходить за моего отца, раз ты сейчас мертва? Тоже мне великая сила любви. Любовь мир спасет, ну-ну. Что же мир тогда не спасается? Где сейчас все те женщины, чьих мужей на войну забрали? Неужто в норы свои забились и в страхе не вылезают? Страх мир спасет, вот что я думаю. Прижимаю письмо к груди и морщусь. Может, я и обделался, по-настоящему. Даже думать не хочется о ее возвращении. Пусть лучше умрет в своем Заговоренном лесу. Лучше одному остаться, лишь бы не видеть разочарования в ее глазах. Остаюсь в тишине. Служанка и паж испарились, как будто их и не было. Поднимаюсь из-за стола, бросаю дурацкий лист бумаги на кровать и ухожу в ванную. Воняет маслами, розмарином и проклятой мелиссой. Да что ж за такое? Сбрасываю окровавленную одежду. Залезаю в воду, и та тут же окрашивается в красный. Беру слова назад, уж лучше запах розмарина, чем железа. Растираю до боли кожу куском мыла, отскребываю ногтями засохшую кровь и ухожу в алое море с головой. Оттираю щеки. Может, утопиться? Им тогда тоже будет больно. Как мне. Кому им, мать твою, Элибер? И опять же — не нахожу ответа на свой вопрос. Разве моя смерть кого-то расстроит? Скорее мир вздохнет с облегчением. Войны закончатся, драконы вернутся на Волчьи тропы и придет великой династии Белых волков конец. Лежу в ванне и раскладываю мир по полочкам. Говорю с внутренним собой. Запираю сундучки. Ничего особенного ведь не произошло, верно? Перекрыло и все. Может, запах дыма принес дурные видения. Может, полнолуние. Да все что угодно. Совсем скоро рассвет. Надо поспать хотя бы пару часов. Вы только не приходите ко мне во снах, пожалуйста. Да кто вы-то? Заканчивай, давай. Король ты или кто? Запах дыма. Дурные видения. Полнолуние. Звездная пыль в нос забилась. «Элибер, если тебе будет казаться, что ты не можешь контролировать свою жизнь — это нормально. Такое случается с каждым из нас. Главное — помнить, что тебе лишь кажется. Это не смертельно и обязательно закончится. Вот увидишь. Я всегда буду рядом, что бы с тобой ни произошло. Не подведи меня», — говорил отец, умирая. Как будто сама Смерть нашептала ему эти слова и попросила передать. Как будто рассказала ему то, чего не знаю я. Не подведу, клянусь. Такое — последний раз. Видишь, пап, я снова в себе. Не падет страна, не опустят воины мечей. Я захвачу для тебя Либертас. Я буду в порядке. Падаю на кровать тяжелым грузом. Рассматриваю чистую бледную кожу на запястьях. Ничего не случилось. Все именно так, как должно быть. Подтягиваю к себе письмо Дэви и рассматриваю, как аккуратные буквы сплетаются в слова: «Я переживаю». И действительно, чего я так? Морщусь и разрываю бумагу в клочки. Неделя прошла, а нового послания так и не пришло. Может, сдохла. Ну и ладно. Сбрасываю обрывки исписанного листа на пол и поднимаю кружку с рябиновым вином. В камине трещат дрова. Ничего не изменилось, все так, как и было. Ветер гуляет по комнате, и я выстраиваю вокруг себя ледяные шипы. Не подпускаю ничего, кроме холода. Каменные своды подмигивают осколками цветного витража. Белые волки скачут через костер, друг за другом, увлекшись бешеной пляской. Не забывай, зачем ты здесь. Не забывай, зачем ты пришел в этот мир. Не забывай свои цели и средства, которые вкладываешь в их достижение. Мое средство — холод и сердце, покрытое коркой льда. Бурая кровь, застывшая под ногтями. Других нет, уж простите. Стук в дверь. Я смогу сегодня заснуть или как? — Входите, — говорю и бросаю бесстрастный взгляд на вошедшего стражника. Как же ты достал, Сигурд. В рожу бы вцепиться и расцарапать. Надоел. — Мой король, там проблема, — ему я, кажется, тоже порядком наскучил. Выглядит измученным. Да что опять случилось-то? Чем ты удивишь меня на этот раз? — Какая? — Старик Кали исчез. Подрываюсь с кровати в панике, чуть не роняя кружку. Только-только в себя пришел, и вот — очередное потрясение. — Что значит исчез? Ты хочешь сказать, что слепой калека пропал из самого охраняемого места на Волчьих тропах? — голос срывается в крик. Безрукие дебилы. Ничего людям доверить нельзя. Это же проще простого, держать старика в клетке, запертым под семью замками. Вздерну каждого, сил моих больше нет. На войну отправлю, прямо на передовую. Сигурд отступает к двери и обезоруживающе поднимает руки. — Мой король, его камеру охраняли четыре стражника. Нет ни единого следа побега. Но есть кое-что другое. Только, прошу вас, выслушайте. И я слышу детский плач. В комнату вносят младенца. Младенца, мать его. Темноволосого, сморщенного, только на свет родившегося. С торчащей пуповиной. Все влияние полнолуния. Хватит с меня сегодня магии и волшебства. — На его месте нашли вот это. Даже цепи расстегнуты не были. Сначала стражники слышали, как Кали истошно вопил. Кричал, что умирает. Что ненавидит вас. А потом, когда он затих, к нему в камеру вошли и увидели ребенка. Сразу к вам и принесли. Чувствую, как дергается глаз. С нервами все плохо, это точно. Одним глотком допиваю содержимое кружки. Что за ночь сегодня такая? Весь мир с ума решил сойти? — Что еще он кричал? — спрашиваю, потому что не знаю, что еще спросить. Тяжелая усталость наваливается на плечи и давит к кровати. Ощущаю себя иссохшим стариком, с которого уже песок сыпется. Может, я тоже умираю? — «Чтоб вы все втроем подохли, мрази». Буквально это. А стражников-то четверо было. Уж не знаю, что и думать. Еще кричал, что вы пожалеете. Что он не проиграл и никогда не проиграет. А еще, что время его смерти не наступило и никогда не наступит. «Не умру! Не хочу! Не буду!». А потом снова: «Умираю!». Голова идет кругом. Трое. Ари говорила что-то подобное. А что — вспомнить не могу. Слишком много колдунья говорила, и как же я ее ненавидел за это! — Что с ребенком-то делать? — Сигурд в полном ужасе. А я прихожу в негодование. Бросаю в него кружку и попадаю прямо в широкий лоб, рассекая до крови. Стражник пошатывается, но на ногах стоит. Младенец заливается диким воплем, и меня тошнит. — В смысле, что с ребенком делать? Скажи мне, ты умственно отсталый? — я не выдерживаю. Голос срывается в зловещий шепот. Кажется, мир хрустнул и развалился на части, и я один в нем остался нормальным. — Найди ему сиделку! Заткните его! Пусть нянька сидит с ним в темнице, пока Кали не найдется! В камере старика! Ищите калеку по всему Ходру. Не бывает такого, чтоб на месте слепого деда образовался младенец! Сигурд кивает, трясет грязными светлыми волосами. Делает шаг к двери и тихо произносит: — А может, он из этих… из оборотней? — Вон пошел! — ору и наблюдаю, как стражник вылетает из спальни, перепугано озираясь по сторонам. Тоже мне, оборотня нашел. Вот только, когда младенца выносили из комнаты, я заметил застывшую на крохотных розовых губах леденящую кровь улыбку. Дэви Безмятежная полная луна подмигивала с неба, выглядывая из-за верхушек деревьев. Что-то изменилось, надломилось и снова собралось. Вот только что? Хлопья снега кружились в воздухе и ложились поверх сугробов, сливаясь с общим одеялом. Что-то похожее происходило и со мной. Казалось, мой голос сливался с общим, громким и пронзительным. Я была чем-то большим, чем есть на самом деле. Мы огибали лисьи норы, крались волчьей поступью, черпали ногами снег. Пусть мир и треснул — надежды он не лишился. Она висела в воздухе звездными лучами, пахла весной и взлетала в небо драконами. Фаррис держал меня за руку, а я обращалась взглядом к линиям на ладони, чтобы не сбиться к пути. Прижимала к сердцу и отталкивалась от наста подошвами сапог навстречу маленькой лесной хижине Великой чародейки. Интересно, что еще она хотела мне рассказать? Или внезапно проявила несвойственное ей гостеприимство? Или, может, просто соскучилась? — Долго еще? — спрашивал мой колдун-медведь каждые десять минут. Снежинки путались в его густых волосах крохотными льдинками, и взгляд искрил детским восторгом. Вот оно, живое и истинное. Счастье. Вдруг мое путешествие наполнилось смыслом. Всего лишь за вечер. Это была уже не победа над собой и пределом своих возможностей, нет, теперь — это осмысление. Я искала принятия и понимания самой себя. Это и было настоящее волшебство. Колдовство большее, чем могло было быть. Это ведь и про меня история тоже, верно? — Не знаю, — честно отвечала я. И правда ведь — не знаю. Лес сам приведет, когда захочет. Когда миру вздумается, тогда мы и дойдем до конечной точки, а пока топай и наслаждайся. Разве ты, Фаррис, не видишь, в каком волшебном мире мы живем? С каждым нашим шагом зима заканчивалась. Ее сменяли зеленые побеги, распускающаяся листва на деревьях, трава под подошвами. Фаррис замирал и с удивлением прикасался к расцветающим бутонам ландышей, проверяя реальны ли они, или все это выдумки и фантазии. Здесь все реально. Кроме, пожалуй, смерти. Лес наполнялся запахами трав, колокольчиков, ветрениц и шиповника. Я срывала пальцами алые ягоды с малиновых кустов и отправляла в рот. Сладкий сок растекался по небу летними вечерами, алыми закатами и Литой. Я думала о драконе, что целую вечность не мог покинуть мир живых или переродиться в своем собрате. Я думала о войнах, глупых гвардейцах, Элибере, тонущем в кровавых реках, об истреблении нечисти и Великом завоевании Эрдали. Все это — чудовищные преступления против самой жизни. Плевать, с какими целями и намерениями. Преступно, подло и грязно. Бесчестно. Алые горы уже не казались чем-то далеким, недоступным и не родным. Может, и нужно было побывать когда-нибудь на землях Вольного Бога. Лес поет его песнями — это слышно. Баллада леса — «Срывающий оковы». Пальцы путались в листьях клена, блуждали в кустах жимолости, перебирали волчьи ягоды, играли с лунными лучами и тонули в серебряном свете. Лисий хвост скользнул неподалеку в соседнем подлеске и скрылся во тьме. Улыбаюсь. Жить бы тут вечность. Никогда не покидать пределы Заговоренного леса и не возвращаться на Волчьи тропы. Может, и не нужен мне Фаирус, император и пряные вина. Я бы тут осталась. Навсегда. Построила свою хижину, как Ари, стала бы ее соседкой и приглашала бы к себе в гости. Все равно дурной человек не явится. Такой уж лес. Не посылает к тебе не нужных. Интересно, захотел бы Ривер ступить в мои чертоги после того, как бродил здесь несколько зим подряд или послал бы куда подальше? Элибер бы захотел. Раньше. Или, может, захочет. Почему-то больше ничего не было невозможным. Хижина Ари встретила теплым светом из окошка. Зеленый плющ обвивал стены, из трубы над замшелой крышей тянулся тонкой струйкой дым. Она ждала нас, выглядывала из окна и приветливо махала рукой. Широкая улыбка украшала лисью мордашку, а улыбалась она крайне редко. Уж очень сварливая у нее натура. — Скажи, а сколько ей лет? Выглядит как девчонка, а истории про нее тянутся не через один век, — Фаррис помахал колдунье большой ладонью в ответ. Так по-глупому и по-детски. Откровенно и искренне. И я не выдержала. Расплылась в широкой улыбке и произнесла: — Я, кажется, говорила. Да тебе что дракон скажет, что я. Время в лесу не обусловлено известными нам законами. Иногда оно замирает. Иногда течет в обратную сторону, либо задерживается, либо ускоряется. Понимаешь? Фаррис слабо кивнул, но по его лицу было видно, что он ничего не понимает. Тяжело быть чародеем, если голова забита логикой и здравым смыслом. Я сжала его ладонь и распахнула калитку в уютный пестрый сад колдуньи. Вереск тянулся к лунному свету, покачивался на легком ветру и приносил аромат жимолости. — Можно войти? — спросила, замерев на дощатом порожке. Ари выглянула из-за двери и внимательно осмотрела нас с ног до головы. — Никого хоть по дороге не прихватили? — выскользнула за порог. По-лисьи принюхалась и развернула меня спиной к себе, а потом радостно рассмеялась: — А вот и наш маленький дружок! Она опустилась на корточки и дунула мне на штанину. Что-то тут же поднялось вверх пламенной волной, скользнуло перед моим лицом и вспыхнуло крохотным огонечком, похожим на мордочку хитрого ежика. Фаррис перепугано прижал меня к себе, отдергивая от света за плечи. Ари сердито нахмурилась и уставилась на него, как на полного дурака. — Совсем что ли? Нужна твоя девица анчутке! Хотелось бы ему — давно бы заточил вас в свои чертоги. — Извините, госпожа Ари, — Фаррис заметно покраснел, я же продолжала разглядывать чудесное волшебное создание. — Просто я видел, что чащобники сделали с гвардейцами. Переживаю. — Нашел из-за чего переживать. Не тронет вас нечисть, коль вы с хорошими побуждениями в лес зашли. Проходите в дом, чай стынет. Ари внимательно осмотрела Фаррисову спину. Совсем как раньше, проверяя, не притащила ли я клещей. Колдун послушно крутился перед Великой чародейкой, позволяя разглядеть себя со всех сторон. Я шагнула в хижину и чуть не расплакалась от знакомого запаха дома, в котором выросла. Фаррис зашел после меня и потрепал по макушке. «Я с тобой», — означал этот жест. — Давай, лети отсюда! Давай, давай, ничего здесь для тебя нет! — кричала где-то снаружи Великая чародейка Фелабелля и размахивала руками, прогоняя приставучего анчутку. — И так варежки свистнул у маленькой девчонки, не стыдно тебе? У меня, значит, пряники имбирные воруешь, а у детей — одежду! Лестница, увитая виноградником, простиралась вверх на несколько этажей. Я вспомнила, как скатывалась по ее перилам и получала по шее от Ари, когда путалась ногами в лозах и давила зеленые спелые плоды. Над очагом привычно висел котелок с кипящей водой, травяные скрутки хоть и поприбавились в количестве — все также сушились на своих местах. Все те же разбросанные книги на полу, захламленные полки с цветами, лунные ягоды в баночках, не-ешь-трава в чае. Хижина замерла во времени, такой, какой и была когда-то. Или, может, просто дожидалась моего возвращения. Фаррис, как и я, заворожено озирался по сторонам, утопая в колдовстве этого места. — Чего уставились, спрашиваю? — ворчание Ари звучало уже откуда-то с кухни. — Садитесь куда-нибудь, только ничего не спихните и с места не сдвиньте. — Расширяющее заклятие… Вот это да… — Фаррис опустился рядом с книжной стопкой и выдохнул. Я заметила, как усталость скользнула по его лицу, еще бы — столько впечатлений за один день. — Тебя научить, золотой мой? — Ари поставила перед нами аккуратные глиняные кружечки, наполненные ароматным отваром. Запах одуванчиков, меда и лета окутал комнату. Облачка пара поднимались от воды, согревая одним своим видом. Фаррис уставился на колдунью, распахнув рот. Ну что за ребенок? «Чудесный», — думаю и вновь расплываюсь в улыбке. Все так по-домашнему. По-семейному. — А можно? — в его голосе прозвучала робкая надежда, которую очень легко разбить. Побережней бы она с ним. В конце концов, для многих Ари — легенда, с которой невозможно столкнуться. Живой миф. Почти божество. — Сегодня все можно, только после того, как мы поговорим. Особенно тебе. Я сталкиваюсь с хитрым прищуром ее зеленых глаз. Мы смотрим друг на друга несколько минут, в полной тишине, словно пытаясь ухватить что-то важное — то, что никогда не было произнесено. — Привет, — говорю. Тихо, стараясь не нарушить волшебную тишину, воцарившую в хижине. — Я скучала. Внезапно Ари дарит мне свою самую яркую улыбку, которую я, кажется, еще не встречала на лице колдуньи. Подходит ко мне и сжимает в объятиях. Мир вокруг нас замирает. — И я скучала по тебе, мышонок мой ненаглядный. И почему-то я начинаю плакать. Из моих глаз льются реки, бескрайние моря и холодные океаны, и внутри все вспыхивает горечью, грустью, болью и одновременно — счастьем. Все эти чувства сплетаются в одно, накопившееся за долгое путешествие. Небесные пронзительные глаза Ривера, злые слова Элибера, Фаррисова медвежья защита, поддержка девчонки-тавернщицы и ее добрый взгляд. Слезы старика и крики гвардейцев, которых пожирает пламя самого волшебства. Все это я передаю Ари через слезы. Фаррис серьезно смотрит в нашу сторону, и я замечаю его печальный темный взор из-под густых бровей. Слабо улыбаюсь и утопаю в объятиях колдуньи. И она делится чем-то своим, родным и знакомым. Запахом одуванчиков и дома. — Пейте чай, — говорит Ари, отстраняясь и поглаживая меня по волосам. Я всхлипываю и стираю со щек мокрые дорожки. Время вновь начинает свой ход. Угли трещат в очаге, наполняют гостиную пряным ароматом розмарина. — Почему ты не пускаешь в дом анчуток, если они безопасны? — спрашивает Фаррис, делая первые глотки обжигающего губы отвара. Взгляд его встревоженно скользит по моему лицу. Тихое: «Ты в порядке?». Слабо киваю и улыбаюсь уголками рта. — Я не говорила, что они безопасны для моего дома. Для жизни — это да. А для моих трав, книжек и запасов еды — вовсе нет. Воришки несносные. Хуже только утопленники, честное слово. Те еще нытики, — Ари переводит взгляд на меня, слегка наморщив вздернутый нос. — Он тебя обижал? — Лорд Одуванчик? — Дуру не строй. Кто ж еще-то? — Да нет… Не знаю. Я же говорила, что не хочу выполнять это проклятое задание. Все равно, что унизиться и предать целый мир. Принести волшебство к его ногам и пожертвовать самым ярким и живым на свете, — говорю и чувствую, как горький ком застревает в горле. Ари задумчиво перебирает пальцами кожаный переплет книжки с заклятиями. Тяжело вздыхает и жмет плечами. Я уже размышляла над тем, что каждый дом — живой. Дом Великой чародейки словно глина — подстраивается под ее настроение. Где-то затихает пламенем, где-то меняет запахи. Тишина повисла в воздухе серебряным дождем. Голос у колдуньи надтреснутый и печальный: — Ну с чего, скажи мне, с чего ты взяла, что предашь мир? Не говори глупостей, мир не против тебя, если открывает свои врата к потаенному и не доступному для других. Значит, и ему нужно узнать то, что необходимо тебе. Все взаимосвязано, и даже больше — все, что с тобой происходит — не просто так. Даже твое прошлое, даже обучение у меня. Это все не вопреки, а ради. Понимаешь? Мотаю головой. Не понимаю совсем. Фаррис старательно вслушивается в ее словах и, как я, ничего не понимает. — Ладно уж. Время придет, и ты все поймешь. Сегодня важная ночь. Ты освободила дракона Мглу. — Если ты о нем знала, то почему не освободила сама? Ари ерзает на месте. Задумчиво рассматривает потертые временем страницы и хмурит лоб. Поднимает глаза цвета скошенной травы и стеблей подснежников. — А я и не знала, — и все равно что-то да утаивает. Не договаривает. Лиса-плутовка. — Обманщица. Мгла сказал, что ты привела Ривера и не дала его сестре растолкать его драконьи сны, — усмехаюсь и стараюсь подобрать обвиняющий тон. Ари хихикает и накрывает плечи шерстяным пледом. — Да. Привела. Видела бы ты, как он перепугался. Славный мальчик, хороший, хоть и со своими тараканами. Вы связаны. Ваши судьбы переплетаются, и это — важно. И Волчонок важен. Можешь злиться на него сколько хочешь, обижаться и ругать, главное — не забывать сути. Без него — умрешь. И он без тебя. И мальчишка со светящимся ножиком. Совсем еще ребенок, хоть и с кровью на руках. Хмурюсь. Фаррис бросает взгляд в мою сторону, заметно напрягаясь. — С кровью? — А кто у нас без крови? Скажи мне, Дэви, кто больший лжец: тот, кто обманывает других, или тот, кто обманывает себя? Ты у нас самая большая обманщица. От Волчонка что ли набралась? Ты же почувствовала сама, когда вы впервые встретились, прочитала на его милой мордашке: «Я убийца». А теперь обманываешься. Смотри, о свое вранье резаться больнее. И расшибаться. Волчонок тебе расскажет, уж поверь. Почему-то меня подташнивает. — А ты, Фаррис, будь с ней аккуратнее, — Ари упирается взглядом в колдуна, замершего в молчании, — есть у нас тут один неадекватный, который с радостью прибьет тебя за твои записки. Домой не возвращайся. Как Дэви проводишь, приходи ко мне. Там тебе сейчас будет небезопасно, ослушаешься — пожалеешь. Кровью расплатишься. Фаррис задумчиво смотрит на меня. Теперь напрягаюсь я. Если со мной ему идти небезопасно, пусть лучше сразу остается. — А теперь слушайте меня внимательно, — говорит Ари и голос ее звенит десятком колокольчиков. — Сегодняшнее полнолуние — отправная точка для вас всех. Раскол, где время пошло вспять. Как бы буквально сказано это ни было. Сейчас каждое решение, каждый поступок и развилка на пути — важнее всех, когда-либо принятых и осуществленных. От них зависит судьба мироздания, и прошу тебя, Дэви, держись за свою взрослость и ответственность. Прислушивайся к своим чувствам, верь в них и в их реальность. Ты невероятно волшебная, а потому то, что происходит с тобой — не подчиняется законам логики. Оно просто есть и будет. Не бойся этого. Ступай смело. Падай, поднимайся и ощущай это полностью. Представь, что шагаешь в первый раз в Заговоренный лес. Страшно, больно, темно. Но что случается потом? Ты либо принимаешь лес, и он принимает тебя, либо ты теряешься в его глубинах. Как думаешь, почему я вывела Ривера к Волчьим тропам? Потому что он принял лес. Принял внутри себя, хоть и полюбить его пока не смог. У Ривера вообще все сложно с любовью к себе и тому, что сидит внутри него. Не может он раскусить свою начинку, слишком горькая и больная. А надо бы. Принимай любую ярость, любую кровь, любые слезы. Всепоглощающую агонию и пронзительный свет. Иначе лишь тьма и забвение. Не отрицай того, что испытываешь. Не ври себе. Вам потребуется всего несколько дней, чтобы выйти из леса, но там, снаружи, это место бессильно. Берегись людей с волчьими знаменами. Берегись войск Волчонка. Может, он и полный дебил, притворщик, давно похоронивший свою сущность, но они — не притворщики. Вот где ты можешь столкнуться со своим отцом. В их лицах, глазах и поступках. Пожалуйста, сохраняй рассудительность. Ты не Пирра, и тебе некуда возвращаться. И хуже — нет ради кого. Поэтому делай, в первую очередь, ради себя. Ради тех деревьев, что растут внутри. Она все говорит, а мы слушаем, и кружки в наших ладонях пустеют. Голос ее — морской прибой и шорох листвы. — И самое главное, Дэви. Ты должна успеть до Имболка. Это очень важно. Не задерживайтесь в пути. По времени на той стороне осталось почти полторы недели. Тебе нужно успеть вернуться в Ходр окольными путями. Поняла? Киваю. Прижимаюсь к Фаррису спиной и нервно перебираю пальцами пряди волос. Как бы не опоздать. Как бы успеть. Так мало времени, ужасно мало. — С тобой происходят невероятные вещи. И ты вскоре поймешь, что не только с тобой. И при этом — во всем будешь ты. Запомни, вот что, — впивается своим взглядом прямо в мои глаза. — В пламени да возродимся. Тверди это почаще. И поменьше влезай в чужие головы, или это тебя затянет. Фаррис аккуратно сжимает мое плечо. Да, Ари умеет пугать по-настоящему, честно и откровенно. Вот только меня это не удивляло, нет, мне нравилось. Ари не скрывала истинных чувств и эмоций. Если ей хотелось пугать — она кошмарила до дрожи. Двери и ставни в хижине заскрипели. Взвыл сквозняком ветер и забродил по комнатам вихрями. Деревянные половицы задрожали. — Я вот что хотела у тебя спросить. Можно? — пристально вглядываюсь в ее лицо. Ари слабо морщится и кивает. — Спрашивай. — Поющая сталь. Как она попала в руки Ривера? Насколько я знаю, ее украла бабушка Кирки. А у Кирки остался лишь один потомок… Губы Ари ползут в жуткой улыбке. Я ежусь. Уж очень ей не нравилось, когда я заговаривала об этом. О потомках Кирки, разумеется. Порой нас всех раздражает, когда мы теряемся в наших кровных связях и когда нам присуждают заслуги рода, что затмевают наши собственные. Дом дрогнул. Казалось, вот-вот и перевалиться набок, размазав нас по стенкам. — Скажем так. Это судьба. Так произошло, вот и все. Когда-нибудь, мы вернемся к этому разговору или ты догадаешься сама. Я так понимаю, уже догадалась. — Знаешь, — говорю осторожно, — иногда мне кажется, что судьбу мира пишешь именно ты. Ари смеется. Искренне и открыто. Дом смеется вместе с ней глухим хохотом и ветер стихает: — К сожалению, это не так. Я лишь подталкиваю колесо, застрявшее в колее. Я обычная старая колдунья, живущая на стыке миров. И да, я много чего знаю, много чего изменила и предотвратила. Смерть Элибера, в конце концов, и твою смерть в том числе. От отца, от братьев Элибера, ибо те с радостью прибили бы тебя после него. Но это я для себя. Чтобы не болело после твоей погибели. — И все же ты многое не договариваешь. Колдунья улыбается и слегка прикусывает губу. Становится вновь спокойно и безмятежно. Как будто и не было той темной дымки и раскаленного воздуха. Хижина засыпала и утопала в покое. — Значит, так надо. Эй, Фаррис, а ты чего молчишь? Расскажи о себе хоть капельку. Как ты решился писать биографию королевских чародеев? Фаррис пожимает плечами. Взгляд его блуждает по винтовой лестнице, увитой виноградом. Замечаю, как ему хочется попробовать ягод. Как только колдунья-лиса отвернется — обязательно сорву. — Моя мать этим занималась. Такая у нее была мечта — поведать миру настоящую историю. Отец во всем ее поддерживал. Потом, как это обычно бывает, они постарели и умерли в объятиях друг друга. А я повзрослел и продолжил дело матери. И осознал одну важную вещь — мама всю жизнь мечтала о признании своего рода. Она хотела с гордостью носить звание «чародейки» и чтобы я тоже мог спокойно заявлять о своей принадлежности к колдунам. Это ведь и ради меня было. Тогда я решил, что на другую сторону Моста перейду с гордостью и знанием, что все изменил. — Хоть один нормальный мужчина в твоей жизни появился, Дэви. Спасибо, Фаррис, за твою откровенность. Это большая честь — сидеть рядом с тобой. Когда-нибудь ты на самом деле изменишь мир. Я чувствую, как слезы вновь льются из глаз. Почему слова Фарриса так задевают и режут по больному? Что для меня — признание? — Возвращение маленького Элибера, — отвечает на мои мысли Ари и резко впивается взглядом. Как же я не люблю, когда она считывала молчаливые вопросы. На лице они что ли написаны? Колдунья бережно стирает с моих щек слезы. — Вот, что для тебя признание. Возвращение детского смеха. Того времени, когда ты была для него важна. То, что вас объединяет, гораздо сильнее, чем кажется. И ничего ты с этим не сделаешь. Ведьма встает, забирает из наших рук кружки и удаляется. — Все хорошо? — аккуратно спрашивает Фаррис, и я вновь киваю, грустно улыбаясь. — Эй, колдун-медведь! — дразнит с кухни Ари и гремит посудой. — Иди, научу тебя заклятию расширения!