Шоу "Импровизация": так все началось

      Арсений открывает глаза и в эту же секунду жалеет об этом действии. Ударяет солнечный свет, что сейчас кажется тем-самым-цветным-мечом-из-звездных-воинов, точное название которого Попов сейчас вспоминать и не собирается. Он слабыми от похмелья руками натягивает одеяло на голову, надеясь, что темнота хоть каплю спасет его от головной боли, что электрическим током гуляет в голове. — Эй, алкашня, подъем! — гром среди ясного неба. Арсению кажется, что Паша не говорит, а орет во весь голос, иначе объяснить то, что мозг прямо сейчас вытечет из любых отверстий от всех звуков, он не может. В голове на мгновение появляется вопрос о том, что здесь вообще делает Воля, но он быстро потухает, так как думать сейчас не хочется, не то, что спрашивать что-то. — Потише, — во рту Сахара. — Пожалуйста.       В комнате действительно повисает тишина, и Арсений не верит в свою удачу: обычно друга хрен заткнешь, особенно когда тот чем-то недоволен, а в этой ситуации, поверьте, есть чем. Но вот слышатся тихие шаги, и друг останавливается у дивана, на котором спал Арсений. Он сдвигает теплое и такое спасительное одеяло к носу, и устремляет два голубых на Пашу, а секундой позже — на стакан с такой желанной сейчас жидкостью. Попов тут же протягивает руку к воде, а Воля, решив не мучать «алкашню», тут же отдает его. — Паш, я тебе до конца жизни должен буду, спасибо, — Арсений посылает шуточный воздушный поцелуй, когда за пару глотков осушает стакан, на что Воля лишь закатывает глаза.       Арсений уже хотел было лечь обратно, однако в один момент к горлу подкатывает резкий приступ тошноты. Попов подскакивает с дивана и, совершенно позабыв про головную боль, несется в ванную, а секундой позже из нее слышатся не очень приятные, но характерные звуки прочистки желудка.       Паша лишь грустно усмехается и проходит к дивану, с которого десятью секундами назад вскочил друг, уже перехотев делать ему выговор за эту неожиданную попойку. Он видит, он все заметил. С Арсом точно что-то не так, не все в порядке, вот только как понять, что именно?       Столь хрупкую цепь размышлений так безжалостно разрывает Попов, появившись на пороге светлой комнаты. Темно-смолянистные волосы растрепаны, глаза отдают нездорово-красным оттенком, глядят прямо, с благодарностью и еле скрываемой виной. Он медленно, будто боясь разрушить тишину, что повисла тонкой нитью между ним и Волей, подходит к дивану и садится на него рядом с другом.       Пару секунд он молча сверлит стену напротив абсолютно нечитаемым взглядом. — Бля-ять, — выдыхает он резко, так, что внутри Паши что-то сжимается от боли, которая передалась и ему. Арсений опускает голову на руки, что локтями упираются в колени, трет лицо ладонями, будто так твердо желая стереть с него что-то. Дышит шумно, прерывисто, не ровно.       Воля подсаживается ближе, кладет руку на плечо рядом: без слов, молча давая понять, что Арсений не один в этой ситуации, что бы не произошло. — Я в пизде, Паш, — Арс поднимает чистый взгляд голубых на друга, в чьих глазах сейчас застыли страх, непонимание, а еще куча вопросов, но ни один из них Воля не задаст, если только Попов не расскажет сам. — Ты, наверное, сейчас ничего не понимаешь… — Арсений невесело усмехается. — Мы с Антоном раньше встречались.       Фраза повисает в воздухе невидимой петлей, которая так и манит, чтобы продеть в нее шею. Арсений почему-то уверен, что Паша поймет. Да, возможно не примет, но это уже как пойдет. Попов сжимает кулаки так, что на ладонях остаются красные полумесяцы — следы от ногтей, до боли стискивает зубы, лишь бы не расклеиться. Он и так соплей другу напускал столько, что в них уже плавать можно, как в бассейне. — Я… Я даже не знаю, что сказать, — чистейшая правда. — Но, Арс, я хочу чтобы ты знал, что я ни в коем случае не осуждаю тебя, и от того, что ты… — он осекся, пытаясь подобрать нужное слово. — Мм, немного не традиционной ориентации, наша дружба ни капли не изменится, — он поднимает глаза, а в ответ на него смотрит один большой комок благодарности, и от этого всего на лицо налезает легкая улыбка.       В комнате повисает тишина. Каждый думает о своем, но, одновременно с этим, оба думают практически об одном и том же. — Мы встречались три года, — вдруг выдает Арсений, разрезая молчание. — Он был в десятом классе, а я — его учителем, — Попов закусывает щеку изнутри, на мгновение прикрывая глаза.       А Паша видит, с каким трудом другу дается каждое слово. И в горле сбивается тугой ком от осознания того, что его другу сейчас, возможно, слишком хреново. Он-то Арсения знает — тот борец по натуре, справедливый, упрямый и местами дотошный, но никак не плакса. Не страдалец, что ходит из угла в угол, от знакомого к знакомому в поисках поддержки и помощи в решении выдуманных проблем. И такое состояние друга подкашивает, обескураживает и вводит то ли в ступор, то ли в панику. — Арс, — Воля говорит тихо, но уверенно. — Ты можешь не рассказывать мне всего, я же вижу, что тебе тяжело вспо… — Нет, — отрезает Попов, все еще не поднимая взгляда, просто не имея сил встречаться с кем-либо глазами. — Мне нужно выговориться, станет легче. — он проглатывает такое хрупкое и безнадежное «надеюсь». — Я держал все это в себе два года, но больше не выдержу ни минуты.       В комнате вновь тихо. Воля молчит, прекрасно понимает, что Арсу нужно время на то, чтобы собраться с мыслями, подобрать слова, подавить чувства, что, кажется, вот-вот польются из глаз солеными каплями. — Все было просто замечательно, я даже не видел огромной проблемы в том, что я учитель, а он — мой ученик, — вымученная улыбка на губах, а в глазах — едва заметные огоньки ностальгии. — До безумия любил его, а он — меня. Я же тогда еще только из университета выпустился, поэтому разница в возрасте у нас и не большая, в целом-то, а я молодой был, зеленый.       Воле кажется, что не все так красиво и радужно в этой ситуации. Маленький червячок интереса пробирается под кожу, и все его мысли оказываются верными. — Но вот, Антон выпустился из школы, и, казалось бы, теперь ничего не препятствует нашим отношениям. Но тут и суть в том, что так только казалось… ***       Звучит уже знакомый рингтон телефона, а Арсений берет его в руки, кидает взгляд на экран и глупо улыбается, когда видит на нем какое-то слишком милое и пафосное, но от чего-то такое греющее «Тоша ❤». — Да? — Арс, привет, — Антон спрашивает, как проходит день, про настроение и самочувствие, а Арсений охотно отвечает. Шастун на той стороне трубки вроде и говорит с привычной смешинкой, вроде и в голосе звучит улыбка, которую Арсений ощущает буквально кожей, однако чувствуется что-то неладное: в голосе, в быстрой и сбивчивой речи. — Слушай, а ты дома сейчас, не занят? — получив ответ, что Арсений не собирается выходить из квартиры ближайший день точно, Антон напрягся еще сильнее, и это передавали даже нити сети. — Я приеду?       Попов пытается заглушить в себе все очень не добрые мысли, еле выдавливая из себя жалкое «конечно».       Вдох. Выдох.       Арс волнуется, даже, наверное, слишком сильно. Да, беспричинно, да, необоснованно, да, на поводу у своих вымыслов-домыслов, да еще хоть миллион этих глупых «да», факта это не отменяет.       Попов откладывает телефон, борясь с желанием залепить себе звонкую пощечину. Он встает, оглядывает помещение: солнце сквозь тюль рисует причудливые узоры на светло-бежевых стенах, полу. Оно сегодня светит особенно ярко, будто пытаясь придать уверенности, приободрить. Своими чуть теплыми лучами касается щек, скользит по домашней футболке, путается и растворяется в темных волосах.       Арсений не знает, сколько времени прошло. Стало вроде даже легче. Да, определённо. Первая реакция и первые мысли всегда оказываются неверными, вызванными лишь эмоциями, порывом колючего подкожного страха. Раздается громкий звонок в дверь, а после три аккуратных стука в нее же.       Арсений встает с дивана в зале, более-менее спокойным шагом подходит и открывает вход в квартиру, тут же встречаясь с двумя зелеными. Он кивком головы приглашает пройти, вспоминая про наличие глазков в соседних дверях на лестничной клетке: однажды им с Антоном пришлось на ходу придумывать историю про двух братьев, которые не виделись год, так как живут в разных городах, ведь из своей квартиры в момент чувственных объятий прямо через порог вышла самая главная бабушка-сплетница всего дома, если не микрорайона, а Арсений до сих пор вспоминает эту историю с улыбкой.       Улыбается он и сейчас, когда делает шаг назад, пропуская Антона в дом, когда тянется к двери, захлопывая ее. И улыбается даже тогда, когда чувствует, как младший утыкается носом куда-то в ключицу Попова, при этом сгибаясь в три погибели. Арсений руку протягивает, гладит Шастуна по волосам, путает в этих родных кудрях свои пальцы.       Антон поднимает взгляд на Арсения, смотрит в эту зимнюю ночь в его голубых и теряется в них окончательно. — Как день проходит? — глупый, конечно, вопрос в этой ситуации, но Арсений благополучно закрывает глаза на это.       Он видит, что Антону есть, что сказать. Видит, как того буквально распирает изнутри от новости, постепенно увеличивающейся в размерах, вот-вот того разорвет на миллиард микроскопических кусочков. Видит, да все он видит, не десять ему лет. Видит, но молчит. Не говорит ни слова, не торопит, лишь сильными руками прижимает к себе, даря тепло, чувство защищенности и безопасности. — Все отлично, — Антон улыбается. — Арс, надо поговорить.       Улыбка чуть меркнет, но уголки губ все еще приподняты: видно, что Шастун волнуется. — Я пойду чай сделаю, — проговаривает Арсений, на последок чмокая Шаста в кончик носа.       И он действительно отстраняется и уходит на кухню. Знает, что Антону нужна возможность собраться со своими мыслями перед разговором. Желательно, наедине с самим собой. Попов набирает в чайник воду из-под фильтра, ставит того кипятиться, и вот, спустя три минуты, перед ним на столешнице стоит заварник, а из его маленького носика бьёт густой и ароматный пар.       «Бергамот». Любимый чай Антона.       Попов берет две чашки в обе руки, выходит из кухни. В зале Антона нет, в спальне — тоже. Арсений, уже начиная побаиваться, что Антон решил уйти, так ничего и не рассказав, ногой толкает чуть приоткрытую дверь на балкон.       Антон сидит на маленьком, но новом и мягком диване, что стоит в углу. Сидит, сверлит взглядом то ли пустоту впереди себя, то ли неровную стену, то ли плотно закрытое окно, за которым на улице начинает темнеть: солнце уже почти скрылось за горизонтом из домов и неба, а темные краски постепенно начали вытеснять светло-голубые. Все это зрелище с высоты восьмого этажа захватывало дух, и Арсений засматривается буквально на секунду: позволяет себе расслабиться, отпустить все переживания, пусть и всего на минуту.       С детства родители учили его: с рассветом надо вспомнить все хорошее, чтобы день был наполнен добром, а с закатом — забыть, растворить, отпустить все беды, переживания, скопившиеся за день. И вот сейчас Арсению уже 26, однако каждый раз, когда он видит, как яркий шар солнца опускается по небу и скрывается из виду, окрашивая небо в яркие цвета, он прикрывает глаза.       Вспоминает мамину улыбку, ее теплые слова поддержки, нежные руки. Его сердце замедляет свой ритм. Оно больше не колотит с неистовой силой, не пытается сломать ребра изнутри.       Антон завороженно наблюдает со стороны это прекрасное зрелище: закатные лучи солнца падают на лицо Арсения, лаская, успокаивая. Скользят по длинным ресницам, золотыми каплями стекают с щек. Антон думает, что голубые омуты Арсения в таком освещении выглядели бы слишком красиво, слишком по-родному, слишком в самое сердце на пораженье.       Шастун знает, что означает этот минутный «ритуал счастья» для парня. Знает, поэтому не вмешивается: молчит, да, наблюдает, любуется,       И вот последние золотистые лучи соскальзывают с, кажется, прозрачной кожи Арсения. Тот открывает глаза.       Вдох. Выдох. Вдох… — Я принес чай, — с улыбкой произносит Попов, выставляя кружки с уже чуть подостывшим чаем, которые все это время держал в руках, на широкий балконный подоконник, на него же облокачиваясь. Антон встает с места, подходит ближе к Попову, устраивается все у того же подоконника. Его взгляд направлен куда-то вдаль, на стремительно темнеющее небо над высокими крышами города. — Арсень, — зовет Антон, обращая все внимание брюнета на себя. — Мои документы в универ приняли. Попов смотрит и не понимает. — Постой, так это же хорошо, — моментом позже произносит он, однако в голове разгуливает мысль: не все так просто, не все так хорошо. Антон далеко не актер и уж тем более не любитель таких розыгрышей. — Да, это хорошо, — тихо повторяет он. — В универ в другом городе приняли мои документы, — и в этот момент внутри Арсения что-то с треском рушится. *** — Так и началась наша история отношений на расстоянии меж двух городов. Сначала все и в правду было хорошо, — Арсений улыбается, но Паша не находит в этой улыбке ничего, что хоть отдаленно напоминало бы позитивные чувства. — А после полетело вниз с обрыва. Нам обоим было заметно, что каждый устал от общения через мессенджеры, да редкие созвоны — начались сначала незначительные ссоры, позже — вполне серьёзные конфликты. Расстояние делало свое дело. Так продолжалось около года, пока в один момент я не совершил самую страшную ошибку в своей жизни, — Арсений горько усмехнулся, понимая, что говорит так, будто он является главной героиней какой-то дешевой и малобюджетной драм-комедии. — Он на новогодние каникулы позвал меня к себе: встретить новый год вместе, отметить, наобниматься, да разъехаться до лета. Естественно я согласился. Думал, что если мы немного пообщаемся вживую, все вернется на круги своя: будет как прежде, без ссор и скандалов, безпричинных обвинений и обид. Но сука-судьба не оправдала моих ожиданий. Сейчас-то я понимаю, как сильно был неправ и как сильно сожалею сейчас о том, чего наговорил и чего не сказал, — Арсений сглатывает тугой ком в горле. — Я приревновал его к другой девушке. — Попов морщится, будто его только что раз пятнадцать ударили по лицу. — Не выдержал, сорвался. Наговорил много плохого, из-за чего и ненавижу себя до сих пор. Антон тоже начал истерить, завязался скандал, исходом которого стало мое тихое, но уверенное «да» в ответ на вопрос Шастуна о том, не хочу ли я с ним, с таким изменщиком, расстаться.       Взгляд Арсений упирает в пол, сжимает зубы так, что до Воли доносится их скрежет. — Я жалею, Паш, ты даже не представляешь, насколько сильно. Тогда вспылил, действовал и отвечал на эмоциях. Помню испуганный взгляд Антона, когда до него дошел неглубокий смысл этих двух букв — моего ответа. «Прочь!» — сквозь слезы кричал он на меня. И я ушел, Паш, представляешь? — Арсений двумя смотрит кристально-голубыми в глаза друга, вновь и вновь проживая тот ужасный момент, вновь и вновь сжимая руки в кулаки, но не для того, чтобы бить.       Паша молчит слишком долго перед тем, как суметь выдавить из себя: — Арс, а ты… — он осекается. — А ты хотел бы вернуть все? Нет, в смысле, ты не обязан отвечать, и вообще это глупый воп… — начинает тараторить Воля, пытаясь не надавить на больное место друга, но его быстро и уверенно перебивают все теми же двумя буквами.       Это «да» произнесено на грани слышимости, шепотом, под нос, будто Арсений боится признаться в этом даже самому себе.       А после он замолкает, так слепо надеясь, что после того, как он поговорит об этом с кем-то, станет легче. Так утверждали оба психолога, к которым Попов даже пробовал ходить, когда был уже на волоске от того, чтобы вскрыть вены.       Вот только что делать, если легче ни черта не стало? Не сказали.       Обманули? Похоже на то.