Суровая меланхолия безразличных глаз

      Воспоминания – главный бич жизни Кэйла. Он помнит всё, что всеми силами игнорирует и хотел бы забыть, и утратил многое, что стоило бы помнить.       Он давно не может представить, как ощущались мамины объятия, какого цвета были её глаза, как звучал её голос, какими духами она пользовалась или не пользовалась вовсе – в разуме Кэйла, проклятом записью, не отложилось ни одной детали. Всё, чем он располагает, так это хрупким и неясным образом мамы с фотографии в комнате дяди, которую удавалось видеть недолго и лишь украдкой.       Память – вещь непостоянная. На неё нельзя положиться, она ненадёжна, как и сам человек вкупе. Кэйл научился не доверять и не верить; у него веры не осталось даже на себя и свои силы, да и доверия к себе ни на грамм. Он не знает свою мать и никогда не знал, как не знает и отца. Кэйл не знает, что потерял, и потерял ли, забыв о них. Потеря не всегда является горем, зачастую потеря – одна большая, бьющаяся в конвульсиях неизвестность. Ты никогда не узнаешь, и это одновременно и самые нежное проклятие, и самое жестокое благословение.       Кэйл привык к потерям, привык к горю и неизвестности, а потому ему от отсутствия представления о собственных родителях не особо хорошо или плохо. Они сыграли свою роль в его жизни лишь когда он был совсем ребёнком, а дальше всё закружилось водоворотом, утягивающим на глубины, смерчем, уносящим с собой, и стало не до фантомных образов прошлого. У Кэйла никогда не было времени сесть и подумать, сесть и скорбеть о том, чего он никогда не знал, что потерял, не успев осознать и распробовать.       И это незнание, это игнорирование, эта неизвестность стали его спасением.       Слишком часто Кэйл терял самое дорогое и близкое, чтобы к этому громадному массиву добавлять ещё один нож в израненное сердце.       Единственный раз в жизни ему было позволено потерять без памяти об этом, и Кэйл почти благодарен за то, что ничего не помнит.