Красный — цвет силы

      Вылизанная квартира Московского Сашу пугала. Здесь не мог жить нормальный человек. Слишком мало следов живого, слишком чистый воздух.       Саша прошёл вглубь комнаты, уселся на чистый диван, привезённый Михаилом из дружественной им ГДР. На диване даже не лежали стопки бумаг, которые обычно он сам раскидывал повсюду. Рядом стоял стол, на котором не стояло ничего.       Здесь так пусто.       — ...и он сообщил, что разработки уже вовсю готовят, — гордо, но хмуро произнёс Московский.       — Что?       — Атомная бомба будет готова совсем скоро.       — Что?... — бомба?       Настроение Москвы сразу меняется: он понимает, что Саша его вовсе не слушал. Московский громко фыркает, а затем подходит к дивану.       — Разве ты не понял меня, товарищ Невский?       Саша хмурится. Ему до сих пор странно слышать эту фамилию из уст Москвы. Раньше ведь он с нежностью говорил другую. Но сейчас она принадлежит другому человеку.       — Атомная бомба? Но ведь это... как в Японии?       — Лучше, — произносит Москва. — Она разнесёт весь Вашингтон!       Саша тяжело сглатывает. Воздух застревает в горле, а глаза закрываются под тяжестью век.       Что? О чём он говорит?       — Но это только первая, будут ещё и ещё. Я сделаю столько, сколько потребуется, чтобы уничтожить каждого врага.       — О чём ты... вы, товарищ? — с дрожью спрашивает Саша.       — Неужто ты не понял? Я принесу смерть каждому, кто попробует достичь границ Советского Союза. Я выжгу с лица земли каждого.       — Но...       — Никаких «но»! Ты не посмеешь сказать что-то про Вашингтон или про своего дружка Хельсинки. Ты разве не понял, товарищ Невский? За границей Советского Союза друзей у тебя нет.       Саша весь дрожит. Ему больно слышать такое. Ему больно знать, что Московский говорит правду.       «У России есть только два союзника — её армия и флот». Воспоминания оседают на его измученном разуме, убивая его окончательно.       — Но он извинился...       — Что? — глаза Москвы загораются ядерным пламенем. — Ты получал от него вести?       Москва подлетает к Саше так быстро, как только возможно, хватает его поперёк горла, поднимает с дивана и сжимает его. Саше бы кричать, но он не сопротивляется. Заслужил. Нарушил. Предал.       — С этой грязной крысой, значит, знаешься? — опасно тихо спрашивает Московский.       Саша не знает, что ему делать. Его хватает паника, но и смирение с последующей реакцией Москвы не исчезает.       — Когда до тебя, наконец, дойдёт смысл моих слов? Когда твоя глупая голова, забитая ложью наших врагов, наконец, очистится? Ты лишь грязь для достижения их целей. Ты кусок жалкого камня, который они украдут с могилы твоего, — Миша морщится, — отца. Они захватят тебя в тот же момент, когда я потеряю власть и силу. А потом будут сравнивать с землёй и пеплом всё, что ты любишь.       Это правда. Всё правда. Саша всхлипывает, ему больно.       — Я... я...       — Ты — грязь для всех, кроме меня. В моих руках ты — глина, из которой я слеплю шедевр, как только ты забудешь о будущем, связанном с Европой и прочими. Твоё место здесь, в Советском Союзе.       — Да... — выдыхает Саша. — Да.       Кивнув, Миша отпускает его горло. Сашины колени подгибаются, а затем он оседает на пол. Но он продолжает цепляться за спасение, которое у него есть.       Миша. Миша. Миша. Пожалуйста, не отдавай меня. Не бросай. Я не хочу снова в зиму, голодную и последнюю зиму. Не бросай. Останься.       Миша остаётся. Позволяет слабым рукам обвить его ноги, позволяет умолять себя о том, чтобы защитил. Всё это до безумия ему приятно. Да, он защитит.       — Я убью каждого, кто посмеет притронуться к тебе. Скину на них тысячу бомб, но тебя они не тронут.       — Да, да, Мишенька.       Удовлетворённо кивнув, Миша закрывает глаза.