The Fall of the Gaunts

      Себастьяну не спалось.       Ни мягкая перина, ни добротно взбитые подушки не помогали расслабиться и забыться.       В оцарапанном, раздражённом ореховым штруделем горле нещадно першило, и каждый раз, сглатывая вязкую и кислую слюну, Себастьян страдальчески морщился. От поселившегося во рту мерзкого вкуса не спасла и третья по счёту чистка зубов, и даже наложенные Чары мятного дыхания. В конце концов он решил, что всё это ему только кажется — растревоженный разум играет свою злую шутку.       Однако легче не стало.       С грацией тяжелобольного толстяка Себастьян перевернулся на бок, лицом к окну, и шумно выдохнул себе под нос.       Луна светила слишком ярко.       Почувствовав духоту примерно час назад, он распахнул ставни настежь. Свежий воздух помог остыть, но заснуть так и не удавалось… Слова Гипериона и Ригеля раз за разом всплывали в беспокойной и туго соображающей голове.       Анна…       Зря Себастьян решил, что сумеет спрятаться от своего подлого, гнусного прошлого в надёжно укрытой хвойными лесами обители Гонтов — призраки настигли его и здесь.       «Я убил дядю, и моя сестра сказала, чтобы я забыл о ней навсегда», — может, стоило ответить Ригелю так? Мужественно признать неприглядную правду. А не позорно сбежать. В который раз.       От силы сжатия свело челюсти, и Себастьян, развернувшись на живот, тихо завыл в подушку.       И должно быть, окончательно тронулся умом, потому как ему резко почудилось, что кто-то взвыл в ответ…       Да уж. Ничего удивительного, если он в итоге спятит по-настоящему. Если не спятил уже.       Убийца.       Разве бывают адекватные убийцы?.. Себастьян всегда считал, что нет. Нормальный человек убивать не должен. Тем более своих родных.       Гонты, хоть и пытали друг друга, но вроде как не умерщвляли. Стало быть, он ещё ненормальнее их?..       От этой мысли совсем подурнело. Себастьян снова перевернулся на спину и тупо уставился в потолок. Простыни сбились и скомкались, но он так и лежал, пытаясь заставить себя заснуть и не думать.       Заснуть и не думать.       Заснуть. Не думать.       Заснуть, дракон его сожри, и не думать!       Кто-то вдруг протяжно, заунывно завопил.       Себастьян одурело подскочил и, сев в кровати, стал внимательно вслушиваться во вновь навалившуюся, пугающе контрастную тишину. Отчаянно силился понять, кто или что могло издавать этот жуткий, похожий на скрип звук. Но получалось плохо: от воя не только мороз гулял по коже, но и сквозняк — в голове.       Не могло ведь подобное померещиться?..       Развитие столь явных, натуралистичных галлюцинаций не произошло бы так быстро, в один скачок. Слабое, конечно, утешение, неубедительное, но других не находилось.       Минуты всё текли, а Себастьян старался не дышать, не шевелиться, ни даже моргать, но ничего не происходило. Зато спать перехотелось, да и оставаться наедине с самим собой — тоже. Он повёл затёкшими от неудобных поз плечами, и ночная сорочка нехотя отлипла от влажной спины.       Что же, Себастьяну не впервой выдёргивать Оминиса из постели среди ночи — в Хогвартсе он практиковал это с самого поступления, — и от лишнего раза дружить они не перестанут. Лучше поговорить сейчас, чем мучиться и тянуть до завтра. Кто знает, авось и самому Оминису полегчает… а то он вышел из-за стола с выражением, которому мог бы позавидовать оживший покойник.       Накинув на себя халат, а на ноги — домашние туфли и Шумоподавляющие чары, Себастьян выскользнул за дверь.       Если Аустра сказала правду — а лгать ей смысла не было, — то комната Оминиса находилась прямо под его. Днём он, возможно, легко бы её нашёл, но сейчас, на ощупь передвигаясь в тёмном, в сравнении с его покоями, коридоре, не слишком верил в собственный успех.       «Главное — отыскать лестницу», — убеждал он себя. От неё дорогу уж точно сумеет найти. А она была где-то поблизости… справа, вроде?..       Однако Себастьян не прошёл и десяти шагов, как вопль, скрежещущий и потусторонний, повторился снова. Сердце пропустило болезненный удар и на долю мгновения парализовало мышцы, но стоило оцепенению спасть, как тело, вопреки здравому смыслу, рвануло на крик — он раздался в противоположном от Себастьяна конце коридора.       «Куда ты прёшься, кретин?! Тебе мало проблем?».       Но сколь бы весомо ни звучали слова в голове, он продолжал бежать по чуть поскрипывающим от его приглушённых шагов половицам.       Однако крик стих так же резко, как и начался — к моменту, когда Себастьян оказался на месте, всё уже давно прекратилось.       Рукоять из боярышника больно впивалась в пальцы. Опасаясь выронить волшебную палочку, он вцепился в неё, словно помешанный, но от взмокших ладоней древко неприятно скользило.       Мерлин…       Чего он вообще боялся? Призраками не удивить даже сопливых первокурсников, зомби не кричали, да и инферналы… нет, нельзя думать об инферналах! Что ещё это могло быть?       «Ты знаешь ответ», — отозвался внутренний голос.       Идиотизм.       Не станут ведь Гонты использовать Круциатус на людях в его присутствии… не удосужившись, к тому же поставить элементарные Заглушающие чары…       «А к чему им перед тобой расшаркиваться, олух? Ты слышал мистера Гонта — он принял тебя лишь потому, что ты, в отличие от Оминиса, не побоялся замарать руки Убивающим. Вот — наслаждайся, приятель. Ты попал к таким же моральным уродам, каким являешься сам, и мы оба знаем, что это не шутки».       «Нет никаких "мы", — злобно подумал Себастьян, ставя точку в нелепом споре. — Я здесь один!».       Он тщетно вслушивался и вглядывался в царившую всюду тьму. Какую дрянь могли держать Гонты в своём доме? Кого истязали?.. Или это просто-напросто их жуткие забавы? О вездесущих проклятых предметах, стоивших целые состояния, Оминис рассказывал с самого детства. Многие, правда, уже распродали, но ведь кое-что могло и остаться?.. Кое-что особо опасное, особо Тёмное…       Вокруг, точно безмолвные неприступные стражи, стояли запертые двери неиспользуемых комнат. Как знать, может, одна из них и скрывала устрашающие секреты хозяев?..       Признаться, проверять собственные догадки Себастьяну перехотелось… Да и что бы он сделал, доведись ему наткнуться на запрещённые артефакты или, того хуже, чей-то труп? Идти в Аврорат — чистого рода самоубийство. Каким бы неприятным человеком ни был Гиперион Гонт, факт оставался фактом — своей свободой Себастьян обязан именно ему. Отцу лучшего друга, который знал и об использовании Убивающего заклятия, и о прямой вине в неожиданной кончине Соломона Сэллоу. «Я… я напишу отцу, попрошу о встрече. Не делай глупостей, Себастьян, вернись в школу, ладно?.. Я… мы… я попробую всё уладить, слышишь?» — вот что сказал ему Оминис, прежде чем аппарировать из крипты. Звуки до Себастьяна доносились, будто из-под толщи воды, и он откровенно плохо соображал. А когда смысл сбивчивой речи таки переварился, он решил, что Оминис его бросил. Сбежал от убийцы — сделал то, что сделал бы любой нормальный человек.       Но, видимо, «безумная» кровь Гонтов влияла на друга больше, чем он того хотел или готов был признать. Потому что своё слово Оминис сдержал. Он вернулся. Бледный, встревоженный, с таким лицом, точно его вот-вот стошнит, и отрешённым, ломким голосом заявил, что договорился. «У отца связи в Департаменте правопорядка и в Визенгамоте. С Авроратом будет не так просто — ведь твой дядя… их бывший коллега, но никто… в общем, всё упирается только в Анну. Понимаешь, о чём я?.. Я думаю, она никому не скажет, но лучше попробуй с ней… поговорить».       И Себастьян поговорил.       Ему не пришлось гадать об истинных мыслях сестры в тот момент, когда он заявился после содеянного и цинично пытался выяснить, намеревается ли она его сдать, — Анна озвучила всё сама. Охарактеризовала его всеми возможными ругательствами — забавно, но многие из них Себастьян слышал впервые, — швырнула в него три кружки, вазу, стул и хотела ещё отправить в полёт прикроватную тумбу, но Себастьян вовремя приклеил все предметы к полу. И заодно получил исчерпывающий ответ с заверением, что брата у неё больше нет и говорить — да даже вспоминать! — она о нём не собирается.       Жалость людей — вот почему к Себастьяну ещё не применили Поцелуй дементора.       Гиперион был в силах превратить в ад не только жизни своих детей, но и жизнь Себастьяна. Так стоило ли бездумно совать нос в их семейные тайны?..       Он медленно брёл мимо дверей, пытаясь уловить малейший шум и одновременно надеясь, что ничего не услышит.       Не станет же он, в самом деле, заглядывать в каждую щель?!..       Лишь бы не нашлось повода.       Себастьян свернул за угол и почему-то сразу понял, что в конце коридора находятся покои Ригеля. Непроизвольно замедлив шаг и стараясь пореже дышать, с оглядкой двинулся дальше. По крайней мере, здесь была лестница.       Надо только спуститься, отыскать комнату Оминиса и всё прояснить… Прочее не так важно. О нём, о злосчастном прочем, можно будет поразмыслить когда-нибудь в другой раз…       Холодные мраморные ступени, в отличие от половиц, не скрипели. Пульс, наконец, стал приходить в норму, и Себастьян вскоре успокоился.       Но не напрасно ли?..       Почти все комнаты на третьем этаже были жилыми, вот правда вряд ли это сыграет на руку, встреть он кого из домочадцев… Если они поймут, что он слышал крики… А что, кстати, будет? Заставят вопить и его? Или сочтут сумасшедшим, если всё это ему померещилось?..       Себастьян раздражённо тряхнул головой и, миновав последнюю ступень, побрёл вперёд. В принципе, если идти по кругу, то рано или поздно он натолкнётся на покои Оминиса. Другой вопрос — как он поймёт, что это именно его спальня, не чья-то ещё?..       Если память не подводила, то напротив нужного ему места висела большая картина с белоснежным спящим драконом.       Напротив же приоткрытой двери, которую Себастьян приметил в десяти футах от себя, ничего и близко похожего на картину с драконом не висело, однако ноги сами понесли его туда…       В комнате было столь же темно, как и в коридоре. А Себастьян лишь оказавшись внутри с запозданием определил, что это, наверное, приёмная: прочей мебели, помимо дивана и двух кресел, он здесь не разглядел. Зато когда собрался повернуть обратно, услышал приглушённую речь…       Расщелину с мерцающим тусклым светом Себастьян заметил, встав вплотную к двери; она вела в покои отца семейства, и именно его рассерженный голос достиг чуткого слуха…       — …мальчишка потерял скудные остатки совести! Я не собираюсь это терпеть. Как он вообще посмел заявиться в мой дом?!..       Себастьяна кольнул беспочвенный страх. Неужели они обсуждали его?..       — Я говорил, как следует поступить, отец… — Бархатистый, отчасти скучающий тон мог принадлежать только Ригелю.       В проёме мелькнул Гиперион: со стаканом в руке он грузно дошёл до высокого вольтеровского кресла и так же грузно в него опустился.       — Ты слишком самонадеян, Ригель, и халатно относишься к нашему наследию. Я не допущу, чтобы оно попало в руки ко всяким нечистым свиньям…       — Он чистокровный, отец.       — Он — не Гонт! Этого уже достаточно!       Повисло напряжённое молчание.       Себастьян слышал лишь нервные постукивания пальцев по стеклу, а после — торопливые, жадные глотки, не вызывающие ничего, кроме отвращения. В узкую щель можно было видеть массивное, покатое плечо Гипериона, выглядывающее из-за спинки кресла.       — Это всё его вина, старый лысый ублюдок, понадеявшийся отхватить себе драгоценные капли нашей крови! — Грубый, лающий голос всё сильнее наполнялся глубинной злостью. — Я не позволил ему, вонючему торгашу овощами, это сделать. Слышишь, Ригель? Я не позволил ни ему, ни его ублюдкам жениться на моей сестре.       — Ты говоришь о Сельдоре Роули? — спокойно отозвался он. — Возможно, если бы тётушка Ноктуа вышла хотя бы за его сына, всё было бы намного легче. Роули — не Малфои, но их состояние…       — Я знаю про их треклятое состояние, Ригель! — свирепо громыхнул Гиперион. — Ты думаешь, этот урод в пенсне не расшаркивался передо мной, нахваливая своих сыновей и их наследство? Вот только чёрта с два я стал бы за вшивые галлеоны раздавать нашу кровь всем желающим. Мы не благотворительная организация! Кровь и гордость — вот наше истинное богатство. Их не купишь ни за какие деньги, провались они пропадом! Что, полагаешь, пузатый щегол этого не понимал? Он оббивал мои пороги точно так же, как Малфои — до него. Но мой отец послал их к дракклам — и был прав! И я тоже был и остаюсь прав, хвосторога вас за ногу! — Он отхлебнул из стакана и звучно, точно набивший брюхо зверь, утробно рыгнул в восстановившуюся ненадолго тишину. — Я знаю, о чём ты думаешь, сын. Но я не вчера родился, и если кто-то считает, что сможет меня надурить, горячо поплатится за свою дерзость. Ты полагаешь, это так просто — отдать в невесты урождённую Гонт зазнавшимся Малфоям и Роули? Ладно, закроем пока глаза на то, что без своего состояния их мнимое «чистокровие» окажется грязнее моего дерьма. Представим, что они не выскочки с тяжёлыми карманами. Представим, что сопляки Роули — будь то Сиквдус или Аэдан — женились на моей сестре Ноктуа. Что мы получим? Лепреконовое золото, Ригель — вот что! Они, изображая благородство и великодушие, бросят нам кости с барского стола, отсыпят пару мешков и забудут. Потому что обретут нечто более ценное. Возомнят себя наследниками Слизерина. Украдут то, что наше по праву. И что станет с нами? Рассосав нашу кровь, эти крысы разбегутся по своим роскошным норам, а мы останемся на обочине. Нет. В бездну! Я лучше умру в нищете, но гордость Гонта у меня не заберёт никто.       — Отец…       — Сперва налей мне, потом уж говори.       Ригель на миг показался в проёме с переливающимся янтарём графином в руке и снова исчез из поля зрения Себастьяна.       — Я понимаю, что твои опасения не беспочвенны и не предлагаю слепо довериться Антаресу. Но мы могли бы сделать вид, что идём на уступки… Ты знаешь Альхену, она на всё пойдёт ради… семьи.       — Ты собираешься подложить под него собственную невесту?! — презрительно выплюнул Гиперион, прервав сына. — Под этого полукровку? Может, ещё и его ублюдкам позволишь наследовать вместо себя?       — Я женюсь на Аустре, — невозмутимо пояснил Ригель. — Мы с ней продолжим наш род, а Альхена тем временем вынудит Антареса составить хорошее завещание. Нам всего-то и останется, что забрать обратно своё… Он обязательно согласится. Это щедрое предложение, отец.       — Слишком щедрое, — процедил он, стиснув стакан. — Альхена предназначена тебе, Ригель; это было решено, как только она появилась на свет, и обсуждению не подлежит. А вот Аустра… что ж, её, пожалуй, предложить можно…       — Кому нужна вторая дочь? — насмешливо фыркнул Ригель. — Тем паче, Гринграссам известно об её особенности, о её… недостатке. Думаешь, Антарес обрадуется такому предложению? Нет, зато наверняка примет за очередное оскорбление и издёвку. Да и её скверный нрав… Она не согласится, а если согласится, намеренно всё испортит…       — И на Аустру найдётся управа, — беспечно отмахнулся Гиперион, в который раз отпив свой виски; Себастьяну казалось, что запах алкоголя настиг его и тут, за порогом душной, проспиртованной хозяйской спальни. — Мебсут, конечно, будет недоволен, но можно заменить её Шаулой. Вряд ли вшивые Гринграссы откажутся от столь великодушного жеста. С их девкой-то уж точно проблем не возникнет — Мебсут быстро поставит её на место… так-то!       — И всё же… — не уступал Ригель, — полагаю, будет разумнее предложить ему выбирать самому. Мы в любом случае получим то, что нам нужно, а он пусть считает, что его мнение хоть чего-то да стоит.       — Чёртов вымес-с-сок… — Гиперион злобно зашипел; разобрать Парселтанг Себастьян и не надеялся, но, к счастью, довольно скоро зазвучала привычная, хоть и не менее раздражённая речь. — …вот что бывает, когда роднишься со всяким отребьем! Если бы моя ненаглядная кузина пораскинула своей маленькой головой, прежде чем запрыгнуть на мерзкого плута-Гринграсса, ничего этого бы не произошло… Я бы не обделил Апполин потомством, но непоседливая сука предпочла наплодить грязных выродков-кровопийц! Оставь меня, Ригель, мне надо подумать!.. Хотя нет, стой. Когда срок выплаты подходит к концу?.. Нужно потянуть время, нет-нет, да гоблинская падаль ещё страшится нашего имени. Может, удастся снова занять… Что там Лестрейнджи?.. Ответили?       — Ты знаешь, чего они потребуют, отец, — голос Ригеля стал тише и мягче, но Себастьян понимал: это свидетельствует лишь о его недовольстве. — А обвести Корвуса вокруг пальца…       — Скот! — иступлённо вскричал Гиперион, треснув кулаком по столу слева от себя. — Слетелись, как стервятники, над моей головой… Слышал бы ты высокие речи Нотта о важности сохранения чистоты крови, Ригель! Грязная вымесь — вот кто они. Выжидают, надеются, что однажды мы явимся к ним с протянутой рукой, и всё для того, чтобы самоутвердиться. Я не забыл ни отвратительной белобрысой рожи Малфоя, ни заплывшего жиром мерзавца-Роули, я усвоил урок. У них нет мужества отказать прямо; изворотливые, точно трупные черви, они ускользают от неудобных просьб и вопросов. Думают, я сам приползу на коленях и предложу своих сестёр или дочерей в обмен на вшивое золотишко. Чёрта с два, Ригель! Я вижу, как текут их слюни, как они вожделеют нашу кровь… я вижу их гнилое нутро, и ничто — я повторяю! — я ничто им не предложу из желаемого и под страхом смерти! А они подохнут тем же отребьем, каким живут. И мы и на том свете будем не равны, ха! Иначе чего им так суетиться? Наследие… только оно и определяет нас, как людей, и больше ничего… Мы ляжем в могилы чистыми, ибо чистотой и благородством полна наша кровь, каждая наша жила; своей плотью мы сдобрим любую землю, из пустыни родятся леса, взойдут волшебные деревья, а они, грязь и убожество, превращают всё, чего касаются, в смердящие болота… вырожденцы, уроды, отбросы… Они стремятся превратить в это и нас, Ригель. Потому что знают — чуют, гады! — что нашего величия им не достигнуть и во веки веков… А всё, что им неподвластно, всё, что столь желанно и недоступно, они пытаются, жаждут всеми недрами прогнившей душонки уничтожить! Я их вижу насквозь, насквозь! Отбросы! Чернь! А Антарес, этот сукин сын… что ж, пусть попробует. Часть от Гонтов в нём всё же есть — так позволим ему на время почувствовать себя истинно чистым…       Раздавшийся следом раскатистый смех Гипериона встряхнул пребывавшего в оцепенении Себастьяна. Не собираясь более рисковать и вслушиваться в этот бред, он боязливо попятился от злосчастной двери и осторожно выскользнул в коридор. Ноги плохо слушались, пот градом струился по спине, и грубая ткань неприятно липла к коже; и всё же, наплевав на головокружение — видимо, он и впрямь надышался едкими парами выдержанного огневиски — Себастьян тихим и быстрым шагом поспешил в укромную тьму.       По правде говоря, его подташнивало… Оминис упоминал, что близкородственные браки — едва ли не главная причина, по которой он презирал и свою, и подобные ей консервативные семьи. Себастьян-то наивно полагал, что эти традиции касались предыдущих поколений. Троюродные, четвероюродные — привычное дело для магов, но родные братья и сёстры…       От услышанного хотелось почистить уши, а заодно и как следует вымыться с щёлочью, но сперва… он натвердо решил отыскать комнату Оминиса.       Если вернуться к себе прямо так, с гудящей от малоприятной информации головой, Себастьяна не будет ждать ничего, кроме ночи кошмаров.       Чистая кровь… отбросы… алчные подлецы… В потоке жёлчного недовольства явственно читалось одно: непроходимая глупость. По мнению Себастьяна, разумеется.       Однако ему ли, «мудрецу» и «праведнику», судить других людей?..       Себастьян дважды свернул за угол, прежде чем понял, что таким образом сделает круг, и вынужденно сменил маршрут. Слава Мерлину, поиски картины со спящим драконом вскоре завершились. Правда, полной уверенности, что это нужная дверь, у него не было, и всё же он осторожно постучал.       Тишина стояла оглушительная. Неуютная. Ни шагов, ни малейшего шума в спальне даже по прошествии минуты. Себастьян забеспокоился. Оминис всегда спал чутко, а когда бодрствовал, будто бы заранее предугадывал чужое появление — не в его манере вот так не замечать наглое вторжение.       А может, он игнорировал нарочно?..       Бред.       Себастьян постучал повторно. Ожидал, чуть притопывая ногой, и почти агрессивно кусал губы. Подох он, что ли?! Вскипев от нетерпения и ничего не дождавшись даже по прошествии пяти минут, Себастьян отворил заклинанием дверь и вошёл внутрь.       — Оминис?..       Комната была пуста.       Ванная, как выяснилось, тоже.       Себастьян нахмурился: обычно инициатором ночных променадов всегда выступал он сам, а теперь… какова вероятность, что Оминису не спалось и он решил прогуляться в саду?.. Искать его по всей территории поместья посреди ночи Себастьян определённо не собирался. Прождал полчаса, ни на что толком не надеясь, и, вконец утомившись, расстроенно побрёл к себе. Раз выбора нет, то он хотя бы отоспится и попробует поговорить с другом перед завтраком.       С этими мыслями Себастьян, усиленно сдерживая неиссякаемый поток зевков, уже поднимался по лестнице и с охотой воображал, как завалится через пару минут лицом в подушку и продрыхнет до самого утра. Но когда его нога оказалась на последней ступени, внизу страннейшим образом мелькнула собственная тень. Неестественно длинная, между прочим… Он тряхнул головой. Закономерно подумал, что впрямь тронулся умом. Но видение не исчезло: извивающаяся тень скользнула мимо, и, только оглянувшись, Себастьян понял: это была змея.       Сердце ухнуло в пятки, и древко напряжённо затряслось в руке.       Что за…       К основанию лестницы, к которому ползла змея, из тени медленно выходило сгорбленное костлявое существо…       Себастьян не видел его лица; только белую, обвисшую кожу и спутанные клоки непонятно откуда росших немытых волос…       Змея частично исчезла во тьме. Одни лишь чешуйки слабо поблёскивали на свету, пока она, скользя и обвивая скрюченную фигуру, тянулась мордой к грязной голове. Секундой позже спряталась в жидких белых волосах, и когда в оглушающей тишине раздалось еле различимое шипение, а голова существа стала медленно подниматься, Себастьян, ведомый одним иррациональным, охватившим его разум страхом, бросился бежать.       И задышал, лишь оказавшись за стенами своей спальни, окутанной всеми Защитными чарами, которые он только знал…