The Fall of the Gaunts

      Четырнадцать лет — ровно столько было Себастьяну, когда он принял решение погрузиться в изучение Тёмных искусств. Несанкционированные проникновения в Запретную секцию, тонны прочитанной литературы — в том числе и всё, что ему удалось отыскать про Целительское дело, — регулярные и, увы, тщетные рассылки писем всем, кто предположительно мог помочь или направить в нужное русло, сомнительные опыты и одна неудача за другой, казалось, должны были навсегда искоренить в нём страх. Но ничто из опробованного им не воздвигло хоть сколько-то значимой преграды между ним и Смертью. Она дышала в затылок Анне, но и Себастьян ощущал могильное зловоние.       Анна — зеркало, в которое последние несколько лет он старался не смотреть. Это была одна из самых его постыдных тайн.       Себастьян боялся умереть, но знал, что кончина близко: стремительно угасающая сестра-близнец непременно утащит с собой под землю частицу его души. День проходил за днём, и вместе с дырой в груди от неизбежной потери прорастала и оплетала внутренности ненависть. К самому себе ли, к Анне ли — кентавр ноги сломит. Себастьян не видел разницы. Они ведь единое целое. Во всяком случае, были таковым. Пока он не убил Соломона и не остался сам по себе.       Ненависть въелась ещё глубже. Просочилась так, что заменила собой костный мозг, текла по жилам и ощущалась ставшей почти родной горечью в слюне. Порой ему мерещилось, что позорное разоблачение замерло за ближайшим поворотом. Он ждал, когда навстречу выскочит Оминис, принюхается и, полный отвращения, воскликнет: «От тебя несёт, Себастьян! Дышать невозможно».       Вот тогда-то всё и будет кончено. Тогда-то Себастьян поймёт и признает, что Смерть пришла. Не только за Анной, но и за ним. Потому что ненависть медленно, но верно сметала все чувства и привязанности, оставшиеся у него в этом мире, и когда она их, наконец, пожрёт, жить станет незачем. А до тех пор он продолжит притворяться.       «Никакой лжи», — обещал он Оминису.       И солгал.       Министерство магии, перспективная должность, светлое будущее, планы и амбиции — всё это ложь, притом до того неправдоподобная и жалкая, что впору бы хохотать, как припадочный. Но Себастьян был, вообще-то, неплохой притворщик. Даже перед Гонтами не сдал назад — наплёл заученной чепухи, почти не моргнув и глазом.       Сколько ещё отведено Анне? Полгода, может, год? В сущности, и неважно. Себастьян, очевидно, уйдёт раньше. Человека человеком делают чувства и эмоции. У него же остались стремительно блёкнущие воспоминания. Порой накатывало облегчение, иллюзия, что он испытывает хоть что-то, но лишь на секунду. Затем — пустота, осознание собственной никчёмности и апатия.       Даже вины почти не ощущал. Так, легонько зудела в особенно неприятные моменты, проскальзывала, словно червь, и медленно, но верно стачивала мозги перед сном. Себастьян думал, уповал, ждал, что вина и сочувствие не покинут его никогда. Тёмная магия и инферналы, убийство дяди и разбитое сердце сестры — весомые причины, чтобы страдать от бессонницы.       Но бессонницы у Себастьяна случались единично. И это лишний раз доказывало, что человек в полном смысле этого слова из него никакой. Как и друг, как и брат, как и племянник.       Об Анне он вспоминал редко. Не знал, правда, оттого это, что старался о ней не думать, или оттого, что ему и впрямь стало всё равно. А может, он попросту смирился? Что же, пусть так. Суть ведь не менялась: он эгоист и подлец. Был и есть. И будет.       Знал ли Оминис, подозревал ли, кого приютил?.. Наивный дурак. Мягкий, слишком мягкий — удивительно, как он вообще здесь выжил. Но именно Оминис успешно и последовательно укоренял уверенность в исключительности Себастьяна, в его доброте и открытости миру. В это, бесспорно, хотелось верить — и он поверил.       Столь истово и глубоко, что, погружаясь в пучины Тёмной магии ради спасения сестры, чувствовал себя как никогда счастливым. И правым тоже. Упоение собственной самоотверженностью, отвагой и жаждой знаний пьянили его, как не способен пьянить выдержанный огневиски. Поистине, это было славное время.       Себастьян признался себе не сразу и неохотно, но признался: ему всё нравилось и устраивало. До той степени, что, будь у него шанс оказаться снова в прошлом, он… не убил бы Соломона, конечно, но в прочем… Внимание Анны и Оминиса сосредоточилось на нём одном. Порой излишне навязчивое, оно таки грело его самолюбие, помогало чувствовать себя нужным и важным. Анна нуждалась в нём как в опоре и поддержке, он же хотел стать для неё заветным шансом на спасение — жаль, не получилось. Оминис нуждался в их дружбе — единственном, что помогало ему забыть о том, что он — Гонт.       Но теперь Анна от Себастьяна отреклась. Вышвырнула вон и предельно ясно дала понять, что обратно не примет. Оминис же… вернулся в родной дом, и как бы Себастьян ни плясал перед ним, дистанцироваться от собственной семьи ныне он не сможет. Стало быть, никакой значимости ни для кого Себастьян уже не представлял. И это навсегда. Новой сестры и новой дружбы он не заведёт — пустые люди на это не способны. Его притворство быстро раскусят — себе-то он и впрямь старался больше не лгать.       И причина, почему он никак не решался переступить порог Гонт-Холла, заключалась вовсе не в страхе перед его мрачными обитателями. Причина таилась не в призрачной надежде на лучшее будущее, с обеспечением которого могли помочь Гиперион и сохранившиеся связи — Себастьян счёл бы себя умственно отсталым, если бы верил в это всерьёз. Нет. Себастьян пришёл сюда не за успешной карьерой в Министерстве, не за билетом в самостоятельную взрослую жизнь, не за шансом начать всё с начала.       Себастьян пришёл сюда умереть.       И был готов ко всему — так он, во всяком случае, думал. После армии оживших инферналов и Убивающего заклятия человек уже ничего не должен бояться, но Себастьян просчитался и тут…       Что за бледное, как Смерть, существо скрывалось во тьме старого особняка?.. Его шёпот, сперва неслышный, становился всё громче, проникал через пол, стены и потолок, неприятным сквозняком холодил кожу. Она покрылась испариной, ткань липла и скользила по дрожавшему телу. Шёпот приближался. Себастьян знал, что это Парселтанг. Знал, что, как ни вслушивайся, ничего не поймёт, но всё равно пытался. Стоял, напряжённый, ссутуленный, вжав голову в плечи, и ловил каждый шипящий, змеёй уползающий звук — он доносился из опустившейся черноты и в черноте же исчезал. Себастьян давно уже не видел. И, наверное, от этого стал понемногу различать слова… Сперва отдельные буквы; не связанные между собой, они постепенно складывались во что-то отдалённо напоминающее привычную ему речь, во что-то знакомое… Он настораживался всё более по мере того, как слова становились громче, ближе подбирался к их сути… Ещё чуть-чуть — и он бы разобрал, услышал, наконец, что пытались ему сказать. Ведь обращались именно к нему — звали по имени. Собственное имя он без труда узнал и на змеином языке.       — Себастьян… — доносилось из тьмы.       Он шёл навстречу — покорно, пусть и не бесстрашно, шагал в неизвестность. А голос продолжал шептать…       — Себастьян…       «Я иду», — отвечал он. Или думал, что отвечал, потому как говорить не мог — забыл, каково это…       И тут же, озарённый собственной догадкой, замер на месте.       Парселтанг враз перестал казаться непреодолимой шипящей массой звуков — он понял всё. Сердце забилось как бешеное. «Вот оно!» — пронёсся шёпот в голове, пока он внимал Говорившему — невидимому, но столь близкому и родному, что всё сказанное им воспринималось за чистую истину.       Он и был Истиной — и до неё следовало лишь дотянуться…       — Себастьян!       Он протянул руки во тьму, преисполненный предвкушения, непонятным ему сладостным ожиданием какого-то чуда, а в груди с новой силой забарабанило взволнованное сердце.       — Себастьян! Себастьян!       Кончиков пальцев коснулось блаженное тепло, но резкий, беспокойный и неритмичный стук заглушил собой Говорившего. Спугнул тьму.       И всё исчезло.       Себастьян в ужасе распахнул веки. С запоздалым пониманием нашёл себя сгорбленным на маленьком узком диванчике и в насквозь мокрой ночной рубашке. Дверь сотрясалась от ударов, а вместе с ней бились и разжиженные мозги в черепной коробке.       — Себастьян, открой! Себастьян, ты в порядке?!       Он с силой заставил себя подняться и, спотыкаясь о свои же онемевшие ноги, пошёл к двери. А сдвинув щеколду, понял, что всё это время сжимал палочку в руке и мог не вставать…       На пороге оказалась бледная как привидение Аустра.       — Мерлиновы кальсоны! — Она влетела в комнату и приблизилась достаточно, чтобы Себастьян смог увидеть редкие карие вкрапления в перепуганных голубых глазах. Вцепилась в плечо так, будто желала убедиться, что он реален, и положила тёплую ладонь на его влажный от пота лоб. — Что с тобой? Ты заболел? Ты горячий! У тебя жар?.. Себастьян, почему ты молчишь?..       Не желая показаться грубияном, он аккуратно вывернулся из её хватки и отошёл. В голове была вата.       — Я… — Изо рта вырвался невнятный хрип. Себастьян откашлялся. — Извини, я в порядке. Просто спал.       Аустра ему явно не поверила.       — Я стучалась очень долго… — тихо и настороженно заметила она. — Оминис сказал не будить тебя к завтраку и дать возможность отоспаться, но уже за полдень… Ты точно здоров? Я могу вызвать целителя, если ты плохо себя чувствуешь…       Себастьян посмотрел в окно. Неужели он правда так долго проспал?.. Да и сон ли это был?.. Все события прошлой ночи и раннего утра — кажется, последним, что он помнил, было светающее небо, — смешались в переваренную кашу. Собственно, переваренной овсянкой он себя и ощущал.        — Всё в порядке, честно, — он заставил себя улыбнуться. Похоже, вышло откровенно паршиво, раз брови Аустры сочувственно изогнулись. Неужели он выглядел настолько жалко? — Я заснул под утро, потому что… читал. Зря, конечно. Но мне всегда так на новом месте. Надеюсь, я не доставил хлопот…       — Ты очень меня напугал! — выпалила она, но, определённо, успокоилась. — Я уже хотела звать домовиков или Оминиса, чтобы открыли мне дверь, но боялась отойти… Ужас, что я себе нафантазировала!       — Мне жаль…       — Брось, — мягко улыбнулась Аустра и слегка покраснела. — Я вчера и не подумала осведомиться, устраивает ли тебя комната, а ты в итоге промучался всю ночь. Может, сменить матрац? Подушки? Я сейчас же позову Милби…       — Нет-нет, — спешно прервал её Себастьян, взмахнув руками. — Всё отлично, мне очень нравится. Я и по возвращении домой первые два дня не мог спать после Хогвартса — дело привычки. Не беспокойся, пожалуйста.       Аустра скользнула по нему беглым взглядом, от которого Себастьяну стало несколько дискомфортно. Едва ли его вид можно было назвать приличным.       — Ладно, я… — Она тоже смутилась от его распахнутого, съехавшего с плеча халата и потной ночной сорочки до колен. — В общем, скажи, если что-то потребуется. До обеда пару часов, я попрошу подать тебе завтрак в комнату. Спускайся, как будешь готов. В это время года Оминис чаще бывает вне дома, так что ищи его в саду.       Когда Аустра ушла, Себастьян, зевая и потягиваясь, отправился приводить себя в порядок. Измятая одежда и всклокоченные волосы показались не так уж страшны, чего нельзя было сказать об опухшей роже и синяках под красными глазами. Себастьян скривился своему отражению и полез в ванну, попутно пытаясь вспомнить, что из вчерашнего ему привиделось, а что случилось взаправду.       Змеиная речь, ясная и чёткая, подарившая заветный покой и счастье, вновь предстала набором неразборчивых шипящих звуков. Себастьян утомлённо откинулся на мраморный холодный борт и прикрыл веки. Хотелось скулить. В груди поселилось беспричинное чувство утраты, и резко накатила тоска. Не упустил ли он чего-то значимого? Чего-то, что дало бы такие нужные ему ответы…       «Это просто сон», — напомнил внутренний голос, и Себастьян постарался забыть его так же, как и множество других не имеющих смысла снов.       «Но то, что ты видел и слышал до того, как уснуть…»       «Заткнись, — мысленно огрызнулся Себастьян. — Меня не касаются их семейные дела. Оминис предупреждал, что они ненормальные, но лишь такие, зная о том, что я натворил, приняли бы меня в своём доме. Инферналы по коридорам не бродят — и на том спасибо. С остальным как-нибудь смирюсь».       Голос не возразил, и Себастьян, хорошенько выкупавшись, более к этой теме не возвращался. А когда оделся, в дверь снова постучали.       На сей раз — тот же домовик, Милби. По его щелчку на небольшом журнальном столике образовался поздний завтрак, а ещё, вопреки протестам Себастьяна, эльф принялся заправлять кровать. «Это работа Милби, мистер Сэллоу, сэр. Милби обязан её выполнять», — по-прежнему не поднимая головы, объяснил он. Тощий и убогий, он вызывал одну жалость. Вид его был откровенно неприятен. Струпья, рубцы и казавшиеся болезненными розовые шрамы не прибавляли аппетита. А когда Себастьян заметил свежие раны на его костлявой спине, вовсе расхотел есть. С трудом запихнул в себя половину омлета с тостом, запил приторным кофе и, поблагодарив заканчивающего уборку эльфа, прихватил пиджак и вышел из комнаты.       Аустра говорила, что Милби растяпа… Был. В прошлом. А теперь что?..       «Они пытали Оминиса и заставляли его пытать Марволо, так что же, по-твоему, к домовым эльфам их отношение будет лучше? — паскудно съехидничал внутренний голос. — Или ты и с этим смиришься? Тебя ведь так любезно приняли. Видимо, неслучайно Гиперион грозился усыновлением — приметил в тебе нового потенциального мучителя… А ты этого и ждёшь, верно? Как здорово найти здесь давно потерянного папочку. Заменить, вытеснить из памяти Соломона. Вот правда, стараешься ты плохо и неохотно».       Себастьян мысленно послал его куда подальше. После споров с самим собой частенько накатывало желание выпотрошить тушу, вымыть щёлочью и засунуть скрипучие от чистоты органы обратно в брюхо, а хорошо бы всё то же самое проделать с дрянным мозгом.       Мда уж.       Оказавшись во дворе, Себастьян сощурился от яркого света и подставил лицо тёплым лучам. Летом его и без того заметных веснушек становилось ещё больше, а нос и лоб часто обгорали. Анна всегда его за это журила, а он смеялся и говорил, что просто сбрасывает кожу, как самая настоящая змея. Впрочем, по такой логике у Гонтов облезать должны не только носы… Любопытно на это посмотреть, но за все семь лет почти неразлучной дружбы за Оминисом загара и облупившейся кожи замечено не было…       Извилистые дорожки гравия вывели Себастьяна в неухоженный, густо разросшийся сад. Вдоль центральной тропы скалились потрескавшиеся и облепленные сорняками и мхом горгульи и химеры. Несколько кустов высохли и среди разномастной, выглядевшей даже дикой растительности, чудились инородными, слишком перетягивающими внимание пусто́тами. По мере того, как Себастьян углублялся в сад, вялые цветы на еле живых кустарниках попадались всё чаще. Дорожки из гравия стирались, где-то — размылись то ли дождём, то ли временем, и на их месте вовсю раскинулись лютики и одуванчики. Может, лишь благодаря тому, что он сошёл с протоптанных тропинок, спустя десять минут скитаний увидел того, кого искал.       Оминис дремал под тенью толстого и кривого вяза. На траве подле него лежала книга, на ней — волшебная палочка. Но прикасаться к ней не потребовалось: Оминис, не открывая слепых глаз, еле заметно напрягся в лице.       — Это ты, Себастьян?       — Можно присесть?       Дождавшись кивка, Себастьян плюхнулся рядом и облокотился о ствол дерева.       Тёплый ветер, шуршавший в листве, ласково обдувал кожу. Яркий свет, пробивающийся сквозь густую крону, вынудил прикрыть веки. Если бы Себастьян сполз и улёгся на мягкую траву, непременно уснул бы под далёкий щебет птиц.       — Тут славно, — произнёс он после долгого молчания.       — Только тут, — тихо согласился Оминис; голос звучал устало. — Но в лесу мне тоже нравится. Свожу тебя чуть позже.       — А там водятся акромантулы или кентавры? Если нет, то я пас.       Оминис фыркнул, и на какое-то время они опять замолчали.       — Я хотел поговорить с тобой вчера… — собравшись с духом, признался Себастьян. — То, что сказал твой отец за ужином… я не…       — Это не твоя вина, — решительно оборвал его Оминис. — Ты думаешь, он впервые так себя ведёт? Ему не важно, есть ли у нас гость и кем этот гость является. Собственно, поэтому я и не приглашал ни тебя, ни Анну к себе домой.       — А он… — Себастьян неуверенно пожевал губу, раздумывал, стоит ли затрагивать эту тему. — Его слова о том, что я…       — «Не безнадёжный»? — невесело усмехнулся Оминис. — Я не знаю, что у него в голове. Не удивлюсь, если он и вправду считает похвальным… это.       Под «этим», конечно же, подразумевалось «убийство». Себастьян поёжился. Очередная повисшая пауза не придала ситуации комфорта.       — Но ты же знаешь, что я так не считаю?.. — глухо спросил он, с трудом пересиливая желание закрыть неудобную тему. — И то, что я сделал…       Оминис вздохнул.       — Думай я иначе, Себастьян, то для нас с тобой всё закончилось бы ещё два года назад…       Послышался шорох одежды, и рука друга на удивление требовательно легла на плечо.       — Пойдём, прогуляемся до обеда.       К западу от главного входа в особняк Себастьян прошлым вечером увидел заброшенные пристройки: это оказались амбар, конюшня и старые хозяйственные помещения, а больше ничего в окрестностях и не было. Но Себастьян заблуждался.       Среди множества арок со свисающим, почти непроходимым ароматным плющом затерялась ротонда с частично обвалившейся крышей. Подойдя ближе, Себастьян рассмотрел несимметричные ряды надгробных плит и всеобразных статуй.       — Семейное кладбище, — кивнул Оминис и прошёл вперёд.       На самом мелком и невзрачном камне, за который, однако, тут же зацепился взгляд Себастьяна, было выбито «Ноктуа Гонт». Именно её кости они обнаружили в Скриптории на пятом курсе.       — Твоя тётя, Оминис…       — Я уговорил эльфов поставить памятник спустя год после её пропажи. Просить отца было бесполезно — он до сих пор считает, что она «трусливо сбежала». Но перед прошлым летом… я забрал её останки и тайно от всех захоронил здесь. Не уверен, что она была бы этому рада: ничего хорошего в жизни от отца Ноктуа так и не дождалась. Я думаю, узнай он, что она «вернулась», самолично уничтожил бы могилу. Или позлорадствовал над её кончиной. Но я… мне кажется, лучше быть похороненным тут, чем в полном одиночестве. По крайней мере, здесь лежат и живут те, кого она любила…       — Ты всё сделал правильно, Оминис. Оставлять её там, где она погибла, было бы жестоко.       — И полностью в духе нашей семьи, — скривился он. — Тётя хотела доказать, что Тёмная магия и слепая приверженность традициям — не единственное, за что боролся Слизерин, но она ошиблась. Поплатилась собственной жизнью. И всё же я не хочу, чтобы об этом узнали они, — его бледная рука слабо трепыхнулась в сторону не видимого отсюда дома. — Пусть считают, что она предала свой род и сбежала. Это лучше, чем ценой её жизни на блюдечке преподнести им лишнюю уверенность в извращённых идеалах…       Себастьян не нашёлся с ответом и молча побрёл средь заросших, покосившихся плит вслед за другом.       — Здесь похоронена моя мать.       Оминис замер перед аккуратным и, в отличие от прочих, ухоженным памятником. Ни подтёков грязи, ни мелких, испещрявших гладкую поверхность трещин — мрамор сиял чистотой. На камне были выгравированы профиль статной женщины и надпись крупной, красивой антиквой «Басилея Аспасия Гонт». Годом её смерти значился год рождения Оминиса.       — Это ты сделал? — тихо осведомился Себастьян, указав на рассаженные по всему периметру могилы роскошные цветы.        — Ригель.       Брови сами взлетели на лоб. Оминис не мог этого видеть, но, вне сомнений, уловил удивление.       — В отличие от него, я её совсем не знал. Этот памятник тоже поставил он, когда скопил достаточно средств. Кажется, ему было тринадцать.       — А твой отец?..       — Он не любил её и не удостаивал подобными почестями, — с небольшой задержкой признался Оминис. — По словам Аустры, раньше здесь стояла неотёсанная глыба.       Они двинулись дальше, к двум высоким статуям волшебника и волшебницы. «Офиус и Атрия Гонты» — гласили буквы.       — Мои бабушка и дедушка, а вон там — Оминис указал на соседнее, менее помпезное захоронение, — мать Марволо и Серпенты.       — Лацерта… — прочитал Себастьян. — Она ведь младшая сестра Ноктуа и твоего отца?       Оминис кивнул и двинулся дальше.       Что-то подсказывало Себастьяну, что новой женой Гипериона могла стать и Ноктуа, не погибни она в Скриптории… О том, как заключались браки Гонтов, в Магической Британии знали все. Оминис, правда, новые подробности всегда выдавал порционно и с явной неохотой.       На втором курсе Себастьян как-то ошибочно предположил, что Анна влюбилась в Оминиса, и когда он вывел её на разговор, она поглядела на него так, словно перед ней проскакал игривый тролль в балетной пачке. «Я не собираюсь страдать от неразделённой любви, Себастьян, — хихикнула Анна, а затем обняла себя руками и сочувственно вздохнула. — А Оминису, не иначе, уже подобрали невесту из родни».       Если так, то кто она? Серпента слишком мала и по возрасту, скорее, подходит Марволо. Едва ли её отдадут за другого. Впрочем, знать это наверняка Себастьян не мог. Зато смутно припомнил, во многом благодаря подслушанному накануне разговору, что у матери Оминиса была родная сестра — кажется, именно об этой «кузине» и её детях от Гринграсса нелестно отзывался Гиперион.       — А это?.. — Себастьян, послушно следовавший за личным гидом, резко остановился перед выросшим будто из ниоткуда склепом. Четырнадцать высоких колонн, поддерживающих громоздкий козырёк, обвивали серебристые, местами заржавелые змеи.       — Усыпальница Салазара… — Прежде чем Себастьян успел разинуть рот и накинуться на друга за то, что он всё это время утаивал похороненного на заднем дворе знаменитого пращура, Оминис насмешливо улыбнулся. — Пустая, конечно же. Хотя отец уверяет, якобы тут хранятся древние и невероятные по своему могуществу магические артефакты. В любом случае тревожить могилу не смеют…       — А останки?..       — Никто не знает, где они. Салазар умер задолго до того, как Гонты построили этот дом и породнились со Слизеринами. Да и являйся мы потомками по мужской линии, это ничего бы не изменило. Едва ли его похоронили на территории имения. Тела великих волшебников несут в себе отпечатки их тайн и секретов. Я уверен, он наказал своим детям и внукам упокоить его в тихом, надёжно сокрытом от расхитителей гробниц месте.       — Жаль, конечно, — осматривая внешние убранства склепа, с завистью протянул Себастьян. — Представь реакцию наших однокурсников, если бы ты сказал, что на заднем дворе твоего дома лежит Салазар!       — Нет, спасибо, — Оминис протестующе сложил руки на груди. — Мне и без того хватало ненужного внимания и сплетен.       — Тебе-то, может, и да, а вот нам не очень весело было раз за разом обсуждать одно и то же, — кислым тоном упрекнул Себастьян. — Мог бы хоть подумать о друзьях и подкинуть тем для разговора…       — Вы и без меня неплохо справлялись. Не ты ли забавы ради пустил слух, что каждое полнолуние я выбираюсь в Запретный лес и охочусь на единорогов?       Себастьян с трудом подавил смешок.       — Что там ещё было? В каждом письме мне присылают горсть родной земли, чтобы я был сильным…       — Ты всё напутал, — с учёным видом возразил Себастьян. — Землица помогала тебе не лишаться тёмномагических сил, а не делала сильнее. Без неё Гонты — как вампиры без крови.       — Ах, оплошал, моя вина. Всех истин о моём Мрачном Величестве и не упомнишь…       — И для этого тебе нужен я! — Себастьян панибратски закинул руку на его плечо. — Я стану твоим делегатом, гонцом и по совместительству биографом. Сюда я прибыл, кстати говоря, чтобы собрать материалы… Представь себе заголовок на первой полосе: «Древнейшее гнездо Слизерина!», и ниже: «Оминис Гонт — настоящий Наследник самого известного Тёмного мага Британии — раскрывает шокирующие факты из загадочной жизни предка». Сенсационная статья, а за ней — сенсационная книга под моим авторством. Как тебе? Гонорар пополам! Но на обложку лучше разместить меня — я посимпатичней буду…       Оминис, уже менее угрюмый, показывал ему окрестности поместья вплоть до обеда, на который они порядком припозднились. Марволо и Серпента доедали апельсиновый мусс, а более никого, кроме Аустры, за столом и не было. К великому облегчению Себастьяна. Он не горел желанием лишний раз встречаться с Гиперионом или Ригелем. Конечно, Мебсут и Альхена тоже не баловали радушием, но присутствие в доме гостя их особо не трогало, в то время как Ригелю определённо не нравилось.       Себастьян сам не понимал, насколько проголодался, пока перед ним не поставили горячий луковый суп с поджаренным чесночным хлебом и гусиным паштетом. Он с готовностью взялся за ложку, но Марволо привлёк всеобщее внимание. Мальчишка уже расправился с десертом и недовольно зашипел на младшую сестру. Серпента насупилась, но отвечать не решилась — покорно начала сползать с высокого для неё стула. Себастьян ни звука не понял, но, судя по столь же недовольному шипению Оминиса, ничего хорошего Марволо не сказал.       — И не вздумай перечить старшим, — вмешалась Аустра. — Ты же видишь, что она ещё не доела!       Марволо снова зашипел, мрачно посмотрел на Оминиса и словно бы в отместку за сделанное ему замечание ткнул бедную Серпенту под бок; совсем крохотная, она съёжилась сильнее и затравленно потупилась на остатки мусса. А затем все, кроме Оминиса, вздрогнули от хлопка по столу. Посуда и приборы опасно зазвенели, и Себастьян невольно подумал, что от такого удара рука Аустры должна была разболеться. Но она как будто этого и не заметила: подалась корпусом вперёд и, сурово сощурившись, зашипела уже сама. Взъярённый Марволо резко вскочил. Себастьян ждал, что он швырнёт тарелку в старшую сестру или перепрыгнет через стол и вцепится в волосы, но он лишь бросил в неё не менее красноречивый взгляд, чем на Оминиса ранее. Затем с легко читавшимся злорадством склонился к лицу Серпенты и шепнул ей нечто, от чего она почти слилась с белоснежной скатертью, и гордо вышел из столовой.       — Несносный ребёнок, — процедила Аустра, грозно воззрившись на его широкую спину. — Надеюсь, в Хогвартсе на него почаще будут надевать колодки.       Серпента же наспех проглотила остатки десерта и, неловко суетясь, покинула помещение вслед за братом. Это вызвало новый, но недолгий разговор на Парселтанге между Оминисом и Аустрой; когда же они вернулись к английскому, Марволо больше не обсуждался. За исключением этого недоразумения, обед прошёл мирно.       Для Себастьяна не являлось тайной то, что из всей своей родни Оминис тепло относился к почившей тётушке Ноктуа и Аустре. Но разница в том, каким он был с ней, и каким в присутствии прочих членов семьи, оказалась столь кардинальной, что добрую часть трапезы Себастьян сидел молча и украдкой за ними наблюдал. Поистине удивительное зрелище, пробуждавшее в душе не только праздное любопытство и радость за то, что друг, как выяснилось, умел расслабляться и улыбаться чаще двух раз в день, но и щемящую тоску.       Может, она подкралась от ностальгии по временам, когда и для Себастьяна в порядке вещей было пить чай с сестрой на их маленькой уютной кухне в доме Соломона? Себастьян верил, что любил её. Не мог не любить. Однако был счастлив не именно с ней, не благодаря ей, а просто проживал свои лучшие годы, в которых присутствовала и она.       А Оминис… у него ведь всё иначе. Себастьян не знал и не понимал, в чём заключалось их отличие — лишь догадывался, что оно есть. Были ли у Оминиса счастливые годы? Разве что первые пару курсов в школе, но и тогда он не выглядел так. Он умел смеяться, порой — дурачиться, и всё же беззаботностью похвастаться никогда не мог. А сейчас — почти сразу, стоило уйти младшим, — расслабился, как под кентаврской дозой Умиротворяющего бальзама.       Должно быть, это последствия стресса из-за возвращения домой, да и до отъезда из Хогвартса он неделю ходил подавленный и нервный, пускай и пытался изображать, что он в порядке. Оттого и диссонанс… Ну, отрадно, если не всё в этом мрачном особняке высасывало из Оминиса силы.       Чай подали в малую гостиную на втором этаже. Здесь было куда уютнее, и Себастьян за беззаботной игрой в карты даже успел позабыть, где находится. Идиллию нарушил появившийся с тихим хлопком эльф.       — Милби просит прощения за беспокойство, — низко кланяясь, забубнил он под нос. — Хозяин велел передать, что хочет видеть мистера Сэллоу.       Себастьяну не нужно было смотреть на Аустру, чтобы заметить встревоженный взгляд, который она бросила на Оминиса.       — Он не сказал зачем?..       — Милби ничего не знает, госпожа, — не поднимая лысой головы, ответил домовик. — Милби, вашему покорному слуге, благородные хозяева приказали позвать мистера Сэллоу.       — Так он не один? Ригель уже вернулся?       — Да, госпожа…       — Что же… — Аустра приподняла уголки губ, — надеюсь, это не займёт много времени, отец порой любит… поговорить. Ты знаешь дорогу, Себастьян? Я могу тебя отвести.       — Не стоит, спасибо, я справлюсь, — так же притворно, как и Аустра, непринуждённо заверил он и нехотя покинул гостиную.       Себастьяна одолевали опасения и, в большей степени, нежелание контактировать со старшими Гонтами. Возможно ли, что Гиперион или Ригель узнали о его ночных похождениях?..       То существо в тени и проскользнувшая мимо змея…       От смазанных густым туманом воспоминаний по напряжённой спине пробежал холодок.       Нет, в самом деле, это смешно!       Хоть призрак, хоть зомби, голем или галлюцинации — причин бояться у Себастьяна не имелось ровно никаких. Понятное дело, он и не боялся, что некая уродливая сущность ему навредит.       То, что он чувствовал, было чем-то иным…       Отвращением, возможно? Внутренним первородным сопротивлением чему-то противоестественному, мерзкому, неправильному. Будто перед ним стремительно растворялось в зловонных соках и мутной слизи полусгнившее яблоко.       Но к существу ли он испытывал эту неконтролируемую брезгливость и неприязнь?..       Разумеется, нет. С инферналами это нечто не шло ни в какое сравнение. А уж они-то в прямом смысле были полусгнившей мерзостью.       Но скрючившаяся в тенях коридора сущность, по сути, попросту усилила и обострила то, что в недрах души зародил подслушанный накануне разговор.       Ригель и Альхена. Мебсут и Аустра.       В этом доме всё было иначе.       Кто такой Себастьян, чтобы осуждать вековые традиции древнейшей семьи? Какая разница? К чему его непрошеное и праздное пустомыслие?       Плыть по течению, оставаться пассивным наблюдателем — всё, что требовалось делать. Однако топкая трясина, в которой он уже стоял по щиколотки, дурманила сознание землянистым запахом ила и призывала уступить искушению — добровольно сдаться в плен болоту, полному приторно-сладких разлагающихся яблок.       Себастьян заранее знал исход. Он, пришедший умереть не в одиночестве, своими же действиями обрёк себя испускать гнилостные пары вместе с ними. Внутреннее сопротивление было предсказуемым и легко объяснимым, но тщетным.       Экскурсия по родовому кладбищу, а также поверхностно сделанные выводы о взаимоотношениях братьев и сестёр не позволяли Себастьяну поверить в то, что это добровольно и нормально.       Оминис однозначно был против кровосмешения, а ранние смерти что его матери, что матери Марволо и Серпенты лишь укореняли уверенность в неправильности происходящего.       На вчерашнем ужине Альхена ни разу не посмотрела на Ригеля, а он — на неё. И ни единым тёплым словом друг к другу не обратились Мебсут и Аустра.       Впрочем, Гиперион намеревался их поженить даже невзирая на сопротивление своего первого наследника.       Ну, Мебсуту теперь подобрали новый вариант, ровно как и Аустре. Что же, по мнению Себастьяна, которого никто не спрашивал, лучше уж родниться с кузенами…       Мерлин. О чём он вообще думал?!       Чести ради, Блэки, Селвины и Кэрроу тоже женились на кузинах, но в исключительных случаях. Зачем, когда было из кого выбрать, а заодно и обзавестись лишними связями и приданным невесты? Себастьян не сомневался, что многие благородные семьи немало заплатили бы за союз с Гонтами, но упрямство Гипериона не оставило его детям и шанса найти своё счастье за пределами ветшавшего особняка.       Долго это не продлится. Все они сгинут в небытие, если ничего не изменится, но, похоже, те, кто выступал за перемены, считались изгоями — Ноктуа и Оминис тому пример. Интересно, а что думала Аустра? Чего хотела? Уж явно не брака с Мебсутом. А может, Гиперион в кои-то веки собирался принять верное решение, когда замыслил «продать» её Гринграссу? Но и в этом случае по-прежнему существовал тот, кто готовился воспрепятствовать возможному счастью.       Ригель.       С ними обоими Себастьяну придётся говорить.       «Скорей бы это закончилось», — устало поморщился он, приблизившись к покоям. Дверь была призывно приоткрыта. Приёмная оказалась не та, в которой он, притаившись, как мышь, бесстыдно подслушивал ночью.       Себастьян тихо прошёл по некогда роскошному ковру вдоль пустых стен и, коротко постучав в следующую дверь, медленно потянул ручку на себя.       Напротив высокого зеркала, которое поддерживали стальные, торчащие из пола когтистые руки, гордо стоял в расстёгнутом жилете Гиперион; Себастьян сразу наткнулся на его острый взгляд в отражении, а потому тотчас же потупился, точно был не призванным гостем, а непрошеным вторженцем в хозяйские спальни.       При свете дня она казалась несколько приветливее и красивее, чем ночью. Высокие потолки и окна, розетка в виде трёх изогнутых кругом змеиных голов, изумрудные с потускневшим золотым тиснением шёлковые обои и хорошо сохранившиеся на одной из стен алентуры с нимфами и фавнами; тяжёлая мебель из дубовых массивов и, словно вишенка на пироге, гигантский камин, изображающий разинутую звериную пасть — всё вокруг кричало о величии. И величие внушал сам Гиперион Гонт.       — А, вот и ты, Себастьян.       — Добрый день, сэр…       — Не стой в дверях. Войди, — велел он и, отвернувшись от зеркала, опустился в единственное кресло — то самое, в котором сидел и вчера.       Себастьян безропотно повиновался. Ступая предельно неторопливо, дошёл до центра комнаты и немного растерялся. Было странно находиться здесь. Так и подмывало лишний раз покоситься на вторую дверь, через щель которой он подсматривал за хозяевами ночью. Может, его заметили? Иначе на кой чёрт он сдался Гипериону? Не зная, куда деть руки, Себастьян сцепил их за спиной, стараясь при этом не выдать своего волнения, что под мрачным взором Гонта было отнюдь не легко.       — Ну, рассказывай.       — Сэр?.. — хрипло выдавил он. — Простите, но… что рассказывать?       — Как тебе спалось, очевидно. — Раздался шелестящий голос откуда-то сбоку; Себастьян резко повернул голову на звук и обнаружил улыбающегося Ригеля. Он стоял в нише стены, изящно облокотившись плечом о высоченный постамент с песочными — правда, внутри тёк не песок, а переливающаяся всеми цветами радуги зелёная жидкость — часами, а потому и был почти незаметен. — Что же ещё?..       — Э-э… всё отлично, благодарю. Удобная и просторная комната… право, вы очень добры…       Ригель тихо рассмеялся и скользящей походкой выплыл из тени. Острые черты при боковом освещении на контрасте стали острее; выражением своего длинного лица он напомнил хищную, затаившуюся в укромном месте рыбу.       Себастьян окончательно убедился в том, что Ригель ему не нравился. Впрочем, и сам Ригель, несмотря на безмятежную полуулыбку, тёплых чувств к гостю младшего брата явно не питал.       — В самом деле? — насмешливо бросил он. — Ты вчера покинул нас так поспешно… Да и на завтраке не появился… Я уж решил, наше общество тебе неприятно, Себастьян…       — Это не…       — Оставь мальчишку в покое, Ригель, — вмешался Гиперион. — Я не за тем его позвал, чтобы ты развлекался. У меня к тебе дело, Себастьян.       — Да? — тупо изумился он, но тут же кашлянул и добавил: — Да, сэр? То есть… я к вашим услугам…       Ригель издевательски хихикнул, но Себастьян более на него не смотрел. Какая ирония, что с каждой секундой, проведённой здесь, личность Гипериона представлялась куда приятнее его сына.       — Вокруг да около ходить не буду, скажу прямо: возиться с Оминисом у меня нет ни времени, ни желания. Он упрям, точно баран. Иногда я уважаю это качество, но только если оно не идёт вразрез с ценностями нашей семьи. В его возрасте охотнее слушаются мнения друзей, нежели родителей. Ты понимаешь, Себастьян, чего я хочу?..       Он не успел ответить, как снова раздался отравляюще-благодушный голос Ригеля:       — Отец хочет, чтобы ты убедил Оминиса не создавать проблем и заполнить формуляр в Министерство. Через полтора месяца начнётся стажировка в Отдел магического правопорядка. Мебсут тоже там работает, но Оминис может не беспокоиться о том, что попадёт под его заботливое крылышко — после стажировки его перенаправят в Визенгамот под начало какого-нибудь славного судьи. Структура перспективная и интересная. Оминису понравится разбираться с бумажками, — в мелодично звучащих словах Ригеля скользнула усмешка, — а порой и вершить судьбы… Что может быть приятнее?       — Да-да, — отмахнулся Гиперион, чей голос, вразрез с голосом сына, напоминал гром. — Замечательная должность. Всяко лучше, чем копаться в грязи и ставить Чары от полоумных грабителей в Гринготтсе. Ты согласен, Себастьян?       — Я… кхм, я слышал, что многие хотели бы попасть в этот Департамент и…       — Всё так, — небрежно перебил его Ригель, словно досконально знал, что тот собирался сказать. — Оминис не понимает, как ему повезло. Нужно всего лишь это до него донести. Вы дружите столько лет… уверен, он прислушается к мнению лучшего друга.       — При всём уважении, но я не думаю, что…       — Что Оминис считает тебя другом? — вновь прервал Ригель, внезапно оказавшийся ближе, чем предполагал Себастьян. — Это, конечно же, не так… Твоя власть над его мировоззрением намного больше, чем ты способен себе вообразить.       — Используй её во благо, Себастьян, — продолжил Гиперион, взмахом палочки наполнив до краёв стакан. — Ты знаешь, что я строг и требователен ко всем, но в беде своих не бросаю. Ригель служит в Секретариате министра и входит в состав Советников. Ему и его коллегам всегда нужны смышлёные помощники. Думаешь, многим прошедшим стажировку везёт сразу занять такую должность?.. Ведь и Советники, и министр — сами вчерашние ассистенты…       — Это большая честь, сэр, я не сомневаюсь, — спешно вставил Себастьян, чтобы его снова не прервали. — Но, право, я не думаю, что Оминис меня послушается… Он говорит про Гринготтс уже второй или третий год и вряд ли поменяет планы от того, что я вдруг начну нахваливать ему Департамент магического правопорядка.       Он не был уверен, что его вообще слушают. Гиперион, царственно развалившись в вольтеровском кресле, жадно пил виски, а Ригель… Себастьян не видел его лица, потому что не хотел, но, совершенно ясно, и сын, и отец уже всё для себя решили.       — А тут уж зависит от тебя, Себастьян, — не согласился Гиперион и утёр салфеткой мокрые губы. — От того, насколько тебя волнует ваше с Оминисом благополучие. Если он замыслит действовать мне наперекор — тут же вылетит из дома без права вернуться. Я не потерплю здесь гоблинского холуя. А опосля он сам подохнет от какого-нибудь проклятья и сгинет в сточной канаве. Думаешь, этим уродам будет дело до очередного волшебника, пострадавшего в их золотых норах? Они пожмут плечами и наймут следующего идиота, возомнившего себя Горгона знает кем. В Министерстве Оминис принесёт пользу не только нашей семье, но и обществу в целом, получит своё наследство, женится, заведёт детей, как нормальный человек, и проживёт долго и достойно. Это тебе не разъезды по гоблинским дырам, жизнь в придорожных блошиных гостиницах и смерть в двадцать семь лет. Не говоря уже о том, что, останься он здесь, ваша дружба, если ты ей, конечно, дорожишь, продолжится. Я так считаю: связи между людьми надо укреплять. И мудрее начинать это делать со школьной скамьи — это самый надёжный способ обрести верных товарищей. Не сомневаюсь, что вы с Оминисом именно такие, как и не сомневаюсь в том, что ты желаешь ему всего лучшего. Выбор, в общем-то, за тобой. Подумай как следует, Себастьян… Никто ещё не жаловался на мою неблагодарность или равнодушие к своим.       Себастьян покинул хозяйские спальни в полнейшем смятении. Ригель, проводивший до двери, то и дело косился на него со странноватой ухмылкой, от которой становилось не по себе. Но и вполовину не так, как от мысли, что вскоре придётся разговаривать с Оминисом и убеждать оставить затею с Гринготтсом.       Вообще-то, Себастьян вполне понимал и даже разделял нелюбовь Гипериона к гоблинам… Их магия так или иначе стала причиной болезни его сестры, да и не она единственная пострадала от их злобного, ублюдского нрава. Правда, до этого момента Себастьян не задумывался о том, что работа в Гринготтсе равняется потворству гоблинской власти, значительно окрепшей в последние десятилетия.       И впрямь, почему Министерство магии мирилось с их почти никак не ограниченным владением всеми филиалами банка? Возможно, приди Международная конвенция к решению сократить их полномочия в управлении, то со временем гоблинов перестали бы считать незаменимыми и необходимыми. Пускай куют дальше — их секреты не отнять, но Гринготтс существовал не на одной гоблинской магии. Они испокон веков прибегали к дополнительной помощи волшебников и изобретаемым ими чарам, не говоря уже о драконах — которых, естественно, тоже отлавливали, транспортировали, дрессировали и держали в узде волшебники.       Но помимо общей нелюбви к низкорослым уродам, Себастьяна привлекало кое-что ещё. Разумеется, не обещание Гипериона помочь с работой — эта идея представлялась столь же далёкой и нереалистичной, как привольный отдых на тёплых берегах Бенгальского залива.       Забытое некогда чувство оживало с грубыми, но по-своему приятными словами Гипериона. Ощущение собственной — пусть и крохотной и иллюзорной — значимости.       Они нуждались в нём.       Наверное, потому и согласились принять в доме. Да, нужда мизерная, абсолютно надуманная — ведь Оминиса нельзя переубедить, — но согревающая.       Себастьяну хотелось попытаться. Хотелось стать полезным, и совсем неважно, что пользу он сослужит плохим людям — дело-то по сути своей благое, да и сам он давно плохой человек. Но сильнее всего хотелось приобщиться к… да, к ним. Не конкретно к Ригелю или Гипериону — оба они отталкивали и настораживали. Окажись перед Себастьяном табор цыган или других подозрительных незнакомцев, он и к ним бы охотно присоединился.       Нет, враньё.       Его примут не все, да и он не во всяком обществе растворится. Неважно, взаправду ли Гонты в нём нуждались или просто нашли новую игрушку, ведь истинно нуждающимся был сам Себастьян.       Всё же внутренний голос справедливо обличил лицемерие и очевидное нежелание принять неприглядную реальность, как она есть. А принять её следовало как можно скорее. Если не играть по правилам этого дома, легко сломаться и, трусливо поджав хвост, опять убежать, но на сей раз в пугающее никуда. Это противоречило намерениям умереть прямо здесь. Разложиться не только физически, но и морально. Разубедиться в собственной человечности и потерять последнюю причину цепляться за жизнь.       Пчёлы и бабочки опыляли цветы, птицы сберегали сады от прожорливых слизней, кошки защищали дома от вредителей, волки не давали слабым и больным животным объедать молодых и сильных, умные и волевые люди двигали прогресс, а честные и праведные не позволяли тьме и мраку проникнуть в сердца и души близких.       Что же способны дать обществу такие паразиты, как сам Себастьян? Уж лучше уйти добровольно, ограничившись совершённым злом, чем плодить его дальше.       Истязания эльфов и жестокие наказания домочадцев не шли ни в какое сравнение с убийством себе подобных. С убийством родной семьи.       Вот он — подходящий приют разрушителю судеб и подлецу. Раскинувшаяся и плесневелая развалина, под кровом которой медленно чахло порочное чудовище, из поколения в поколение порождающее других таких же.       Может, Себастьян и не знал наверняка, в каких они виновны преступлениях, но он явственно чувствовал исходящий от них и оседающий в лёгких смрад, что исходил и из его груди.       Стены, пол и потолок, расщелины в паркете, дыры в гобеленах и заржавелые проточные трубы — всё напиталось вязким ароматом распада. Запах этот пугал, отталкивал и подначивал на бегство, но то была естественная реакция на главный страх любого живого существа. Страх смерти, пусть даже той, которую отчаянно искал.       Аустра говорила честно. Стоило подождать, дать себе шанс принять заслуженную участь. Глубоко и благодарно вздохнуть, впустить миазмы в своё тело, а дальше всё случится само.       Вероятно, поэтому Гиперион и обратился к нему. Почувствовал родство, увидел в нём отражение собственных пороков, за отсутствие которых презирал Оминиса.       Да, им с Себастьяном нужно было поменяться местами и семьями, тогда бы и наступил порядок, баланс во Вселенной. Честный с честными, урод с уродами. И лишним подтверждением уродства его души служило искреннее лицемерие и презрение к своим благодетелям.       А значит, всё будет закономерно, если в очередной раз предать доверие Оминиса?..       Себастьян использовал Гонтов; Гонты использовали его. Это справедливая сделка, по итогу которой каждый получит желаемое: они обзаведутся новым рычагом влияния, а он по-своему отомстит гоблинам и хотя бы на миг, но почувствует себя полезным, станет временной частью чужой семьи.       Ничего не выиграет один Оминис, но лишь потому, что сам в это поверит. Себастьян же считал: сделки с гоблинами никому не принесут счастья. Лучше своевольно оградить от них друга заранее, чем позволить на собственной шкуре ощутить их подлость и обман.       Даже если Оминис его возненавидит, оно того стоило. Себастьян умрёт, а покойнику безразлично, что о нём думали живые. Тем более угрызений совести он не чувствовал — не это ли очередное подтверждение его сходства с Гонтами? А раз он уподобился им, то и о счастье Оминиса беспокоиться не обязан…       Пожёвывая сухие, шелушащиеся губы, Себастьян в слегка приподнятом настроении вернулся в Малую гостиную. Она оказалась пуста. Явившийся секундой позже Милби с поклоном объяснил:       — Молодые господа решили прогуляться. Милби, их покорному и преданному слуге, велели передать, что они будут ждать мистера Сэллоу в саду.       Себастьян кивнул и, вернувшись в коридор, спустился по мраморной лестнице в пустынный и тёмный холл, а затем покинул особняк. Следовало, конечно, уточнить конкретное местоположение Оминиса и Аустры, ведь сад был огромный и так легко их явно не найти.       Размышляя, с какой стороны лучше обогнуть дом, Себастьян сошёл с крыльца и не сразу приметил степенно надвигающуюся по широкой, вымощенной булыжником тропе фигуру с изящной тростью. Это был высокий человек весьма крепкого телосложения.       — Добрый день, — мужчина приветливо улыбнулся и махнул обтянутой перчаткой рукой. Себастьян, порядком удивившись, вежливо поздоровался в ответ. — Погоже сегодня, а? — всё с той же улыбкой выдал незнакомец, когда приблизился достаточно. — Ты, стало быть, друг Оминиса? Себастьян, верно?       — Э-э… да. А вы мистер…       Улыбка мужчины стала шире. Он теперь встал напротив, и Себастьян увидел светло-голубые, лучистые глаза и почти незаметную россыпь веснушек на не самом красивом, но, определённо, приятном лице.       — Гринграсс, — ловко сняв перчатку, он протянул Себастьяну руку, и тот неуверенно её пожал. — Но зови меня просто Антаресом. Что ты, уже освоился?       — Я… кхм, по правде, я прибыл только вчера, сэр.       Антарес Гринграсс.       Встретить его столь быстро Себастьян никак не ожидал. Этот человек, потенциальный жених Аустры, безжалостно хулимый Гиперионом, рисовался в фантазии неясным образом без ярко выраженных черт. А ныне стоял, раскрепощённо опираясь на трость, и чудился слишком живым и бодрым для этих декораций, а потому и по-прежнему нереальным.       — Вообще-то, местечко мрачноватое, — простодушно пожал плечами Гринграсс. — Особенно осенью, однако я всё равно нежной любовью люблю этот дом и его обитателей. Но им ни слова, ладно? — Он весело подмигнул и, сощурившись, покосился на особняк позади Себастьяна. — Они изо всех сил стараются поддерживать свою репутацию темнейших и загадочных, но ты видел старину-Гипериона? Славнее него дедулю не встретишь. Да, ворчит, но что поделать, никто не идеален! Уф… — Он сильнее распахнул дорогую — и явно слишком жаркую для лета — тёмно-синюю мантию и промокнул шёлковым платком взмокший лоб.       Себастьян вообще не представлял, что на это можно ответить. Похоже, заметив эту растерянность, Гринграсс мелодично рассмеялся.       — Неужто тебя кто-то успел напугать? — Его глаза лукаво сверкнули, и он с невинным любопытством осмотрел Себастьяна с головы до пят. — Марви у нас озорной шалун. Если где-то что-то падает, ломается, издаёт странные звуки, так это наверняка он. Но, знаешь, Оминис тоже был тот ещё охотник пошутить.       — Правда? — скептично ляпнул Себастьян, всё больше впадая в ступор от общения с ним.       — Славный малый, Оминис, — кивнул Гринграсс. — Помню его во-о-о-т таким, — он пальцами показал очень неубедительную длину даже для новорожденного ребёнка. — Тихий, конечно, чертёнок, но как-то вылил мне на голову галлон молока! — И он расхохотался так, будто всё произошедшее было лучшим воспоминанием в его жизни.       — Себастьян! — послышался сбоку несколько взволнованный голос Аустры. Подобрав полы длинного светлого платья, она торопливо шла в их сторону.       — Аустра, милая моя сестра! — радостно воскликнул Гринграсс и со всей учтивостью поцеловал сперва её руку, а затем, хоть она собиралась шагнуть назад, и в обе щёки. — Я жаловался Себастьяну на жару и яркое солнце, но, право, не ждал, что это солнце сойдёт и ослепит меня своей красотой.       Аустра скованно улыбнулась.       — Не дразни меня, Антарес. Я думаю, ты шёл к папе?       — Как всегда, проницательна, mon amour! Отпросился пораньше с работы ради такого дела. Знаю, как занят ваш достопочтенный papa, дорожу его временем больше, чем своим собственным!       — Тогда, полагаю, тебе следует поторопиться, — с той же натянутой улыбкой сказала Аустра. — У него планы на вечер, и он очень расстроится, если не успеет вовремя…       — Ах! — театрально выдал он, обратив лучистый взор к Себастьяну. — Смотри, какая она, эта чародейка! Заставляет меня разрываться между желанием угодить её papa, моему дражайшему дядюшке, и желанием остаться с ней, созерцать пьянящую меня, падкого раба, неземную красоту.       Себастьян решил, что улыбка Аустры вот-вот сойдёт с побледневшего лица, но она сумела её удержать.       — Ты всё шутишь, Антарес, — в голосе её скользнул неприкрытый, а оттого и необычный холод. — А ведь он расстроится. Папа очень пунктуальный… Но, вообще-то, это не моё дело. Я пришла сюда за Себастьяном.       — Правда? — обиженно вздохнул Гринграсс. — Я, дурак, надеялся, что ты обрадовалась мне.       — Конечно обрадовалась, — без намёка на радость кивнула она. — Но Себастьян…       — Он ведь друг Оминиса, разве не так? — перебил её Гринграсс. — Или ты уже успела отнять его у своего милого братца и околдовать? — Гринграсс снова, точно принюхивающийся лис, повернулся к Себастьяну. — Признавайся, дружище, никто, включая меня, отъявленного слабака, тебя не осудит — ни одна душа не сумеет устоять перед моей пленительной кузиной! Ты ведь тоже пал жертвой её искусного волшебства?       — Антарес! — вспыхнула Аустра. — Ты его смущаешь, не видишь? Пойдём, Себастьян, нас ждёт Оминис… ещё чего начнёт волноваться…       — В твоё отсутствие — впрочем, и в присутствие тоже — волнуются любые сердца, ma chère sœur! — нараспев произнёс Гринграсс и каким-то неведомым образом перехватил руку Аустры для прощального поцелуя.       Она стерпела нежеланную — и, судя по её к нему отношению, — неуместную вежливость с непроницаемым лицом.       — Ты слишком добр ко мне, — заметила Аустра и, стоило кузену отстраниться, мигом взяла Себастьяна под локоть и потянула на себя. — Рада была повидаться. Заходи почаще.       — Раз таково твоё желание, любовь моя, то я не посмею ослушаться, — Гринграсс отвесил галантный поклон и затем уже обменялся рукопожатием с Себастьяном. — Хорошо, что нам удалось познакомиться так быстро. Надеюсь, мы ещё встретимся?       — Я тоже надеюсь, сэр. До свидания, мистер Гринграсс.       — Просто Антарес, — любезно улыбнулся тот. — До скорой встречи.       Себастьян в последний раз обернулся через плечо; наблюдал, как Антарес Гринграсс, ловко орудуя тростью, удивительно лёгкой и пружинистой для его роста и телосложения походкой направился прямиком к парадному входу.       Аустра меж тем торопилась как можно скорее скрыться среди увитых мхом и плющом колонн и всё сильнее впивалась пальцами в руку Себастьяна.       Он вопросительно уставился на её серьёзное лицо, ожидая какой-нибудь реакции, но Аустра, погружённая в мысли, хмурила брови и, казалось, забыла о существовании своего спутника.       — Эм-м… вы… ты в порядке? — неуверенно пробормотал он, не зная, как вежливо высвободиться из болезненных тисков.       Себастьян полагал, что она мигом придёт в себя, мягко улыбнётся и продолжит в своей манере приветливо щебетать обо всём подряд. Однако Аустра медленно подняла на него спокойные глаза, посему он почувствовал себя отвлёкшим её от чего-то важного ребёнком, и затем сухо позвала:       — Милби!       Он образовался прямиком посреди заросшей сорняками тропы и привычно поклонился.       — Скажи мне, что ты видишь? — тем же тоном — и не отпуская руки Себастьяна — спросила она.       Милби растерянно и крайне боязно оглянулся по сторонам; большие чёрные глаза его забегали совсем быстро, по мере продолжающегося молчания, а острые коленки подгибались всё ниже и ниже к земле.       — Госпожа… Милби бестолковый эльф. Милби не понимает, о чём толкует госпожа. Милби будет нака…       — Прекрати сейчас же, — велела Аустра. — Посмотри сюда!       Милби проследил за направлением её пальца и то ли в ужасе, то ли в облегчении глубоко вздохнул. Себастьян тоже опустил взгляд под ноги: на размытом гравии в свету поблёскивала бледная выползина чуть больше трёх футов в длину, однозначно оставленная змеёй.       — Почему не убрано?       — Милби просит прощения, госпожа. Милби не знал, что господин Мебсут отпускает во двор свою…       — Как будто ему есть до неё дело, — раздражённо фыркнула Аустра. — Обыщите сад. Наверняка кто-то уже сделал кладку.       — Слушаюсь, госпожа…       Более не обращая внимания на засуетившегося эльфа, Аустра легко переступила через сброшенную змеёй кожу, а Себастьян, не имея права — и возможности — отстать, последовал её примеру.       — Я совсем об этом забыла, — непринуждённо продолжила Аустра, точно и не впадала секундами ранее в мрачную задумчивость. Лоб её был расслаблен, в голос возвратилось прежнее добродушие, а хватка на руке Себастьяна стала почти невесомой. — Оминис тебя случайно не предупредил? Ну, о том, что Мебсут и Марволо держат питомцев…       — Ах, это… — с запозданием промычал он, надеясь на невнимательность Аустры к его замешательству. — Нет, не припомню такого. Но, вообще-то, сейчас, когда я узнал, это кажется мне естественным и очевидным.       Аустра мягко рассмеялась и с нескрываемой симпатией воззрилась на него снизу вверх, отчего Себастьян едва не споткнулся о свою же ногу.       Чертовщина.       — Всё хорошо?..       Беспокойство и забота в её голосе не способствовали возвращению поминутно исчезающей собранности. Это сбивало с толку больше бледного ночного уродца и недавних слов Гипериона. К неприятным и отталкивающим сюрпризам вырабатывалась какая-никакая стойкость. В конце концов, Себастьян находился в состоянии боевой готовности последние несколько лет. Не сомневался, что в любой момент его могла настигнуть расплата или непредсказуемая беда, поэтому и чувствовал себя относительно комфортно в непроходящем напряжении.       Но от подобных неожиданностей Себастьян давно отвык. А была ли когда-нибудь ему привычна до того откровенная и представляющаяся почти неприличной ласка? Может, ещё при жизни мамы, которая укладывала его и Анну подле себя и читала им на ночь, а по утрам будила поцелуями в лоб и сладким ароматом свежеиспечённых вафель?       — Сегодня очень жарко, — со стремительно просачивающейся в тело тревогой сказала Аустра и остановилась. Видно, боялась, что он, неженка и развалина, и впрямь упадёт. — Если ты получишь солнечный удар…       — Нет, не волнуйся, — злясь на самого себя, пробормотал Себастьян и, почему-то сильно смущаясь, положил вторую руку поверх женской, чтобы вынудить Аустру продолжить путь. — Я люблю такую погоду. Тем более в саду свежо и приятно пахнет.       Она улыбнулась и с тоской посмотрела перед собой.       — Раньше здесь было ещё и красиво. Тётушки ухаживали за розарием и другими цветами. Полное буйство красок и ароматов. Иной раз у меня даже кружилась голова, представляешь?.. А по вечерам мама брала меня и Ригеля наблюдать за светлячками. Впрочем, они и сейчас нередкие гости. А вот о птицах такого сказать нельзя, — вздохнула Аустра, оборвав собственную ностальгию. — Не знаю уж, сколько гнёзд разорили питомцы моих братьев.       — Ты решила в отместку поступить с их кладками так же?       Себастьян уже затем подумал, что шутка выдалась неудачная, но Аустра ребячливо хихикнула.       — Я предупреждала их, что не потерплю здесь зверинца. Ладно ещё Мебсут, у него всего две змеи, а вот Марволо меняет их как перчатки. Говорит, они постоянно уползают, поэтому он заводит новых, но я ему не верю. Гадкий мальчишка. Отец с ним больно мягок, оттого и все проблемы. Ой… чего это я вдруг разнылась…       — Нет, мне интересно! — слишком громко и неожиданно для самого себя выпалил Себастьян, после чего мысленно отпустил затрещину. — Кхм… я имел в виду, что у вас большая семья… мне всегда было любопытно, как уживаются под одной крышей столько братьев и сестёр. Я вот… мы с Анной… ну, мы близки, конечно, но нередко ссорились, а тут…       — О, я понимаю, — улыбнулась Аустра. — Ты мог заметить, что и мы, к сожалению, бываем друг с другом резки. В детстве я постоянно ругалась с Хеной, а потом дралась с Мебсутом.       — Правда? — изумился Себастьян. — По-настоящему дралась?       — Ну, как дралась, — снова рассмеялась она. — Скорее, он меня колотил, а я была рада, если удавалось хорошенько его пнуть. Зато потом он получал от Ригеля.       Воспоминания Аустры, которые, наверное, подразумевались как нечто весёлое, вызвали у Себастьяна высшую степень дискомфорта. Несмотря на редкие — до момента его преступления — разногласия с Анной, он и в страшном гневе не мог и помыслить о том, чтобы шутливо толкнуть её или даже обозвать. Но дело было не в осуждении Мебсута, ведь Себастьян знал о порядках в других семьях, где братья и сёстры ссорились куда чаще и сильнее них с Анной.       Просто в случае Гонтов принять ситуацию за нормальную мешало осознание их ненормальных отношений.       — Хорошо, что у тебя тоже был защитник, — Себастьян заставил себя улыбнуться в ответ. Ригель в качестве защитника виделся ему столь же несуразным, как русалка в башмаках. — Бить девочек очень подло.       — Ты так думаешь?..       От удивления Аустры он едва не поперхнулся собственной слюной. Себастьян знал, что Оминис не рассказал и трети из тайн их семьи, но имел неосторожность надеяться, что хотя бы девушек обошло плохое отношение.       Перепалка между Аустрой и братьями уже не казалась типичной и обыденной. Если всё продолжалось и по сей день, то в браке станет намного хуже.       — Я так не думаю. Это примитивная истина. Нас воспитывали с подобными убеждениями. Возможно, отец даже перестарался, потому что Анна порой злоупотребляла своей безнаказанностью и потехи ради выводила меня из себя.       — Ей очень с тобой повезло, Себастьян.       Сбереги Мерлин от такого везения.       — Это мне повезло с ней, — усмехнулся он, стараясь не скривиться от омерзения к самому себе. — Не берусь говорить о других твоих братьях, но и Оминису с тобой повезло.       Покоящиеся на предплечье Себастьяна пальцы Аустры еле уловимо дрогнули. Она ненадолго опустила длинные ресницы, а затем произнесла:       — Я его очень люблю. Знаю, что и он меня любит. Но Оминис иногда такой глупый в своём упрямстве. Я боюсь, что однажды это плохо кончится, Себастьян.       Неужели она говорила о его намерении пойти в Гринготтс?..       — Ты считаешь, он не должен возражать мистеру Гонту? — сглотнув ком, нарочито равнодушно осведомился он.       Аустра вновь обратила к нему пронзительный взгляд; странно, но Себастьяну вдруг пришло в голову, что цвет её глаз был в точности как у Антареса. За исключением разве что крошечных карих вкраплений.       — Ты не согласен со мной? — в ответ поинтересовалась она. — С отцом бесполезно спорить. Чем сильнее его раззадорить, тем твёрже станут его намерения. Я никогда не просила Оминиса отказываться от своих желаний. Каждый вправе хотеть для себя лучшей жизни, но он брезгует идти разумным путём. Что ему стоит притвориться хотя бы на время? Сейчас он ничего не сможет. Ничего не докажет. Попросту рассердит отца. А мог бы… я не знаю. Он мог бы с ним согласиться, пойти на службу, а затем, когда наберётся сил и опыта, отправиться навстречу своей мечте. Я пыталась говорить с ним об этом, но Оминис меня не слышит.       Вид глубоко озабоченной Аустры, чутка сбившийся темп прежде ровной речи, тонкая морщинка, залёгшая меж бровей, — всё оно спровоцировало небывалый подъём в душе Себастьяна. Намного сильнее того, что охватил его после разговора с Гиперионом.       От участившегося сердцебиения и хлынувшей в напряжённое тело энергии захотелось издать ликующий вопль, подпрыгнуть высоко в небо, а затем пуститься в продолжительный и безумный пляс. Но Себастьян лишь сдержанно поддел указательным пальцем ворот вмиг ставшей тесной и жаркой льняной рубашки и упоённо втянул носом воздух.       Следовало успокоиться.       Аустра обратилась к нему за советом. За помощью.       Это было в высшей степени нескромно, но, в самом деле, он ведь единственный, кто мог к ней прислушаться!       Или нет?       — А что… — Себастьян вынужденно, чтобы прочистить горло, на секунду отвернулся и кашлянул в кулак. — А что думает Ригель?..       Аустра вскинула брови, похоже, не ожидая подобного вопроса. Он и впрямь был неуместным и глупым. Но Себастьян хотел убедиться, что не заблуждался. Разве не она совсем недавно назвала Ригеля своим защитником? Почему же тогда обратилась не к нему?       — Ригель думает о благе семьи, — после недолгого молчания ответила Аустра. — У него иной взгляд на жизнь, нежели у Оминиса. А я не вправе решать, кто из них ошибается, а кто нет. Я хотела бы, в самом деле очень хотела бы не забивать ни свою, ни твою голову всякой ерундой…       — Ничего подобного, — поспешил успокоить её Себастьян. — Ты можешь рассказать всё.       — Спасибо, — робко кивнула Аустра и, переступая через прорезавшийся из-под земли корень дерева, плотнее ухватилась за руку Себастьяна. — В общем… я понимаю их обоих. Интересы Оминиса напрямую угрожают интересам Ригеля. Один он, если честно, и заботится о нашей семье, просто случается так, что они с отцом сходятся во мнении. И для них… для нас было бы весьма кстати, отправься Оминис на службу. Но он, я полагаю, отчасти перечит им назло. Пускай идёт работать к гоблинам, я не против. Я поддержу любое его стремление, если оно не направлено ему во вред. Но прямо сейчас всё так и происходит. Он горячо поплатится за нетерпеливость, я чувствую. А я бы хотела этого избежать. Разве я прошу многого, Себастьян?.. Я знаю, он ненавидит наш дом. Но он жил здесь очень долго, в чём проблема потерпеть год? Отец получит своё, успокоится, Ригель сможет уладить некоторые дела, а Оминис скопит немного средств для новой жизни. Его никогда не простят, реши он уйти сейчас. Ни кната не дадут из наследства. Он погубит себя, и счастья ему это не принесёт.       — Я… — Себастьян не позволил неловкости и скованности просочиться в голос, не смутился, столкнувшись с Аустрой взглядами, и лишь пуще укрепился в намерении озвучить всю правду. — Я никогда не хотел лезть в его дела. Оминис мой лучший и единственный друг. Я должен уважать любой его выбор, но, если честно, я тоже считаю, что он слишком спешит…       Себастьян не мог не обратить внимание на то, с каким облегчением опустились плечи Аустры, и один только этот жест окончательно убедил его в правильности происходящего.       Он действительно был ей нужен. Куда больше, чем Гипериону, который заботился о своём кошельке. Аустра разрывалась между чужими стремлениями. Пыталась осчастливить всех и каждого, но напрочь позабыла о себе.       Неужели Оминис этого не замечал? Неужели и впрямь оказался столь слеп или намеренно игнорировал смятение в сердце любимой сестры?! И неужели он, по итогу, хоть в чём-то был куда эгоистичнее Себастьяна?..       От бури разномастных чувств и мыслей вскипела голова. Он ощущал себя переполненной бочкой, из которой вот-вот необузданным фонтаном хлынет забродившее эльфийское вино.       Каким бы ужасным человеком ни был Себастьян, он ни на йоту не сомневался в своей искренней жажде предоставить Аустре всего себя — сделать что угодно, но помочь.       Ведь она попросила.       Не родного отца, которому было наплевать, не Ригеля, озабоченного другими проблемами, не Оминиса, предпочитающего игнорировать её страхи и чаяния.       Она обратилась к Себастьяну, а он не имел права — и не хотел — её подвести.       — Я жил в ненависти долгие годы. Я до сих пор их ненавижу. Гоблинов. По их вине пострадала моя сестра. Но я всегда понимал, что Оминис не должен разделять моё бремя. Поэтому я ничего не говорил. Но теперь я вижу, что это было не чем иным, как попыткой покрасоваться перед самим собой. Дружба ведь не подразумевает одно лишь потворство любым прихотям?.. — Себастьян криво усмехнулся и с изумлением обнаружил, что Аустра тоже ему улыбнулась. — Я не такой понимающий, как ты. Я… это, конечно, жалко, но я бы правда не хотел, чтобы он служил им. И я надеюсь, что если он переждёт немного, остудит голову, то найдёт карьеру драконоблюстителя или хоть даже циркача куда привлекательнее работы в Гринготтсе.       — Ты… — в волнении выдохнула Аустра, вновь сжав тонкие пальцы на его руке. — Ты поговоришь с ним, Себастьян? Ты поможешь?..       — Я сделаю всё возможное, — столь же взволнованно ответил тот и чуть не охнул, когда она, преисполненная благодарности, взглянула на него в полнейшем восторге и невесомо — но от этого не менее приятно — поцеловала в щёку.       — Спасибо. Я навечно у тебя в долгу.       «Если кто у кого в долгу, то только я», — с приторной горечью подумал Себастьян.       За пышно раскинувшимися кустами увядающей, но по-прежнему душистой сирени угадывался силуэт Оминиса. Он стоял там один, ожидая сестру и лучшего друга, и понятия не имел, кого привёл в собственный дом.       Себастьян сощурился от яркого света и подставил лицо тёплым лучам. Летом его и без того заметных веснушек становилось ещё больше, а нос и лоб часто обгорали. Анна всегда его за это журила, а он смеялся и говорил, что просто сбрасывает кожу, как самая настоящая змея.       И если Оминис, носящий фамилию Гонт, был лишён такой способности, то Себастьян, ровно как и бледный питомец Мебсута, без сомнений и хлопот оставил выползень прямо в этом саду.