Нерв

Лёгкий вечерний ветерок обдувал. Дети, взволнованные предстоящим ужином, первыми помчались домой через лужайку. Хесон, с его живым темпераментом, маневрировал в разные стороны, раскидывая руки в стороны, изображая самолет. Его шаги были легкими и быстрыми, а его смех разносился по воздуху, когда он летел по зеленой траве. Ынхе побежала за ним, пытаясь догнать. Но в какой-то момент карандаши, выскользнули у нее из рук во время бега и упали на землю. Она замедлила шаг и немного отвлеклась, чтобы собрать их, не забывая при этом поглядывать на брата, который все еще весело бежал впереди, не замечая ее остановки. Минсон шел рядом, время от времени поглядывал на Тэхёна, как бы проверяя, все ли в порядке. В его движениях было что-то расслабленное и уверенное, как у человека, который уже привык к этому месту, к этой жизни. После развода он переехал из города, оставив позади всё, что связано с его бывшем мужем. Судебное разбирательство закончилось в его пользу – он отсудил у него своих детей, и теперь они жили с ним. Он сразу переехал в отдаленную деревню, в дом, где живут его отец и брат. Здесь, среди полей и лесов, он пытался построить новую жизнь – мирную работу на ферме и конюшне, заботу о детях и отце, гармонию с природой. Когда они дошли до двора, Ынхе достала откуда-то большую металлическую миску и керамический кувшин традиционной формы с теплой водой для умывания, приготовленные её папой. Она аккуратно наливала воду в протянутую ладонь Тэхёна, чтобы тот умылся, и внимательно следила, чтобы всё было удобно. Её действия были уверенными, и она всегда знала, как это нужно делать. Слишком заботливый ребёнок. Тем временем, Хесон сидел на корточках рядом и ждал своей очереди, свернувшись в маленький клубок, как маленький воробушек, пряча руки между телом и ногами. Он увлечённо что-то рассказывал, болтая без усталости. Пока Хесон умывался, Минсон принес Тэхёну другую чистую одежду. Переодевшись прямо на крыльце, он немного задрожал от прохлады новых тканей. Запылённую одежду аккуратно сложил и решил занести в дом, куда-нибудь в уголок. Завтра ему нужно будет закончить работу в конюшне. Хесон теперь что-то говорил уже своей сестре, и его влажные ладони сжимали ручку кувшина, пока он помогал Ынхе мыться. Девочка кивала ему и сидела перед большой миской, как и ее брат до этого, с закатанными рукавами цветастой кофты поверх куртки-безрукавки, тщательно промокивая лицо ладонями. Ее волосы, выбившиеся из аккуратно заплетенных кос, развевались на легком ветру. Дядюшка Хван уже был внутри маленького ханока и как раз ставил большую миску с супом гальбитанг в центр маленького стола. Он аккуратно держал горячую посуду с помощью кухонной тряпки, чтобы не обжечь руки. В воздухе сразу почувствовался аппетитный запах наваристого бульона, который обволакивал комнату. — Так, дети, всё готово. Все за стол, – позвал он. По его зову все уселись вокруг низкого традиционного стола, поджав под себя ноги в типичном корейском воспитании, привычно устраиваясь в этом уютном круге. Звуки лёгкого шуршания одежды и скрип деревянных полов создавали атмосферу уюта, когда каждый занимал своё место за столом. У каждого перед собой белый рис в отдельных маленьких мисочках с деревянными палочками, воткнутыми в каждую порцию. Рядом с рисом стояли небольшие суповые миски, из которых поднимался пар от наваристого бульона гальбитанг, приготовленного на основе говяжьих ребрышек с овощами и приправами. Несколько закусок кимчи, что было обязательным на каждом корейском столе. На двух местах еще были миски с маринованными овощами, которые добавляли свежести и легкой остроты, прекрасно сочетаясь с бульоном. Соленые рисовые пирожки, подаваемые в маленьких плоских тарелочках, которые идеально подходили для того, чтобы перекусить между глотками горячего бульона. Кеннип-кимчи для Хесон было подано в небольшой миске, аккуратно размещенной рядом с его порцией. Это соленые ферментированные листья кунжута, один из популярных сортов кимчи, который отличается более мягким и необычным вкусом. Листья кунжута были покрыты тонким слоем маринада, и на их поверхности переливался светлый оттенок, слегка прозрачный от специй. Хесон всегда любил именно эту закуску–её вкус был для него чем-то особенным, не таким острым. Минсон, подав всем суп из большой миски в центре стола, положил туда обратно большую специальную деревянную ложку и поерзал на месте, стараясь устроиться поудобнее. — Давайте хорошо поедим, – согласно традиции, дядюшка Хван начал первым, выразив благодарность за поданную еду. После того, как старший попробовал горячий суп, младшие тоже приступили к еде. — Скоро начнется семестр в школе, я попросил друга приехать и починить машину, иначе детям будет сложно до школы добираться, – сказал он Минсону. — Машина сломалась? – спросил Тэхён с приподнятыми бровями, после того как попробовал суп с ложки. Хесон с удовольствием взял пару листьев из кеннип-кимчи и аккуратно положил в рот, наслаждаясь этим неповторимым вкусом, который так гармонично сочетался с остальными блюдами на столе. — Да, давно как, – махнул рукой старший, как будто устал с этим разбираться. — Что-то там с аккумулятором. Никак не мог починить. Видимо, нужно менять. — Было бы хорошо, если машина пришла в исправность, – согласился Минсон, складывая в миску дочери побольше мяса. Он улыбался, видя, как Ынхе с удовольствием погружает ложку в суп, стараясь не оставить ни куска. Его рука была уверенной, заботливой, как всегда, когда он уделял внимание своим детям. — Да, нам тоже будет проще, – добавил Минсон, оборачиваясь к дядюшке Хвану. — Нужно будет съездит на рынок. — Дело говоришь, – старший кивнул, пошевелил своими деревянными палочками и принялся есть рис, затем оглядел остальных членов семьи. — Давайте, кушайте, пока все не остыло.

*******

После ужина Тэхён с папой пошёл в большой ханок, чтобы поздороваться с проснувшимся дедушкой. Но дядюшка Хван пробыл там недолго, просто проверил, все ли в порядке, не нужно ли что-нибудь его отцу, а затем ушел, оставив их одних. Старик одиноко лежал в дальней комнате, обездвиженный, у окна с видом на задний двор, приоткрытого для свежего воздуха, и деревянные балки поддерживали старое строение. На полу были застелены матрасы, а рядом стояла вешалка с системой, капающей препаратом. Дедушка выглядел дряхлым, сильно похудевшим, его скуластое лицо было изрезано глубокими морщинами, а глаза казались маленькими и бессильными. Он не мог двигаться, и на его лице была явная беспомощность. Тэхён стоял и смотрел на него, не зная, о чём дедушка думал в этот момент. Наверное, он ощущал свою беспомощность, понимая, как он выглядит в глазах внука. Но омега в тот момент ничего не чувствовал, лишь поздоровался, вытянув руки по швам, и низко наклонился. Когда поднял голову и встретился с его взглядом, заметил, что старик едва моргнул, словно в ответ на моё приветствие, как бы благословляя внука. Перед ним лежал один из самых талантливых тренеров скаковых лошадей, но за всё это время он не передал свои знания и наставления никому, так и не найдя того, кто унаследовал бы его мастерство. И теперь было уже слишком поздно. Его талант угасал, как умирающая звезда во вселенной. Дедушка никогда не был особенно близок со своими детьми и внуками, как будто для него не существовало никого, кроме его конюшни и любимых лошадей. Всё своё время и внимание он отдавал животным, а не тем, кто был потомками омеги, которого он никогда не любил. В его жизни не было места для них. Поэтому Тэхён тоже не ощущал его важности в своей жизни, как будто дедушка был просто ещё одним фрагментом прошлого, не влияющим на настоящее. После визита к дедушке, Тэхён сидел на крыльце малого домика, наслаждаясь тишиной, которая царила вокруг. Там был деревянный импровизированный стол, изготовленный в технике традиционного ручного ткачества, напоминающей плетение корзин. Тэхён откинулся на спинку стула, обхватив ноги руками, и пристально смотрел в какую-то невидимую точку перед собой. Вечерний воздух был прохладным, но приятным, с лёгким запахом свежей земли и трав. Стоял непрерывный звон ночных цикад. Где-то вдали слышались звуки ржания лошадей. На небе ярко сияли звезды, а луна, поднимавшаяся всё выше, мягко освещала землю. Всё вокруг погружалось в глубокую тишину, лишь изредка нарушаемую ночными звуками природы. В этом уединении, где время казалось замедленным. Хотелось, чтобы это мгновение длилось вечно. Чтобы этот мир, наполненный спокойствием, тихим шуршанием ветра и звездами, которые казались близкими, как никогда, не заканчивался. Чтобы не было ни забот, ни тревог. Только тишина и гармония, которые царили вокруг. Тэхён нервно теребил ногтями слой кожи вокруг основания ногтя, пытаясь сосредоточиться на чем-то простом, чтобы успокоиться. Мысли вновь унесли в прошлое – в незавершённое расследование, в те фигуры, которые так или иначе были связаны с ним. Вспоминал людей, их поступки, слова, которые омега не мог забыть. Всё казалось таким запутанным и многослойным. Если бы не последние открытия и причастность Чонгука, Тэхён бы, вероятно, довёл дело до конца, несмотря на все сложности и сомнения. Но эта новая информация повернула всё с ног на голову. Трудно было поверить в то, что Чонгук мог быть вовлечён в такую тёмную сторону событий. Мысли об этом не давали покоя, и как бы омега не пытался рационализировать происходящее, всё равно не мог принять этого и был в растерянности. Как это могло случиться, как Чонгук мог скрывать свои намерения за этой маской чувств, о котором он говорил? Тэхён действительно никак не ожидал его предательства. Это было как гром среди ясного неба. Всё, что омега знал о нем, теперь казалось искажённым. Человек, которому он доверял, кто был рядом, кто привязал к себе, внезапно оказался замешан в этом деле. Каждое слово, которое они когда-то обменялись, теперь воспринималось по-другому. Стресс и растерянность заставили его искать выход, и первой возможностью, которая представилась, был звонок от папы. Это была как бы возможность расслабиться, отойти от этой головоломки и в какой-то степени пересмотреть свою жизнь. Омега ушел, и, несмотря на все оставшиеся тревоги, это позволило ему передохнуть. С каждой минутой, проведенной вдали от этих тяжелых мыслей, он чувствовал, что напряжение немного спадает. Но в глубине души он знал, что дело еще не закончено. Открылась и закрылась подвижная дверь, послышались приближающиеся тяжёлые шаги. Дядюшка Хван подошёл к сыну, встал напротив и молча протянул зелёную бутылку соджу. Тэхён инстинктивно посмотрел на бутылку, а затем поднял взгляд на папу, не понимая, что именно он хочет этим сказать. — Годик-другой, и тебе тридцать, а ты шарахаешься от бутылки соджу, как подросток. Выпей со мной сегодня, – сказал старший омега, слегка приподняв брови, и сел на такой же плетеный стул напротив. — Я обычно не пью, – ответил Тэхён, ощущая лёгкое беспокойство. Это было не про него, он не привык к таким ритуалам. Обычно он составлял компанию своему сводному брату, когда выпивал, потому что за Юнги нужно было присматривать незаметно для него. — Ага, – хмыкнул дядюшка Хван и, похоже, не особенно верил его словам. — Отец уснул, Минсон пошёл укладывать детей спать. А мы с тобой поговорим. Тэхён почувствовал, как напряжение немного спало. Папа не настаивал, но в его голосе была какая-то скрытая настойчивость, почти как просьба. И Тэхён понимал, что это не просто питьё ради питья – это было что-то большее. Это был его способ общения, может быть, способ показать, что папа готов быть рядом, поддержать в этот момент, когда слова казались тяжёлыми. Родительское сердце – оно такое. Видимо, папа весь день чувствовал, что с сыном что-то не так. Тэхён был перегружен мыслями, внутренним напряжением, не мог собраться с мыслями, и это не ускользнуло от его внимания. Он так же заметил, что Тэхён стал глубоко задумчивым, замкнутым и всё реже заводил разговоры. Возможно, дядюшка не знал точно, что его беспокоит, но как родитель, интуитивно чувствовал, что что-то не в порядке. — Ты всегда был таким молчаливым, но сейчас что-то явно беспокоит. Что случилось? Дядюшка Хван открыл бутылку с характерным хлопком и проделал то же самое с бутылкой перед Тэхёном. Младший омега сцепил руки на коленях, чувствуя, как напряжение растет с каждой секундой. Он не поднимал глаз от поверхности стола, как будто смотрел сквозь него, пытаясь скрыть все, что происходило внутри. — Вы считаете, что карма дедушки преследует нас? – задал он внезапный вопрос, не поднимая взгляда. Дядюшка Хван на мгновение замялся, сбитый с толку. Он непонимающе моргал глазами, явно пытаясь разобраться в том, что сын только что сказал. — Какая карма? – его голос был полон недоумения. Он явно не ожидал такого поворота в разговоре и пытался понять, к чему младший клонил. — О том, что когда-то давно дедушка бросил своего омегу, и тот его проклял, – продолжил Тэхён. Дядюшка Хван замолчал на мгновение, а затем тихо спросил: — Ты об этом с каких пор помнишь? В последний раз, когда это обсуждалось, ты был совсем маленьким. Его глаза, которые раньше выглядели спокойными, теперь слегка сузились от удивления и какой-то скрытой тревоги. — Услышал тогда случайно. Я не был настолько неосознанным. Так что скажете? – спросил Тэхён, наконец поднимая взгляд и встречаясь с его глазами. Дядюшка Хван прищурился, словно подбирая слова. — Ну-у... – он протянул это, явно обдумывая свои слова. Затем, словно по привычке, опустил глаза, погрузившись в размышления. Его взгляд стал глубоким, но затем он просто поджал губы и опустил уголки, отражая какую-то неопределенную эмоцию. — Вообще, это полный бред. Лично я сам в это никогда не верил. Почему ты спрашиваешь? – сказал дядюшка Хван, как будто пытаясь развеять любые сомнения. Тэхён ответил не сразу, просто задумчиво посмотрел на папу. Затем, в своей обычной заговорщической манере, он спросил: — Вам не кажется, что слишком много совпадений? Дядюшка Хван слегка покачал головой, как бы спрашивая, что он должен был заметить. Его взгляд был выжидающим, но в то же время слегка озадаченным. Открытые бутылки соджу остались нетронутыми. — Я, конечно, не в курсе, что наделал дедушка в молодости, – продолжил Тэхён, пытаясь собрать мысли в кучку, но голос уже не был таким твёрдым. — Как я уже сказал, он бросил омегу, а тот его проклял. Всё дело было в альфах в наших семьях, а страдальцами были мы, омеги. Он сделал паузу, не зная, как правильно продолжить, но затем сказал папе: — У вас был старший брат-альфа, но он умер молодым от остановки сердца, и у него не было потомков от брака. После вас в семье был ещё один младший брат-альфа, но он полностью отрёкся от семьи, и мы до сих пор не знаем, где он. Отец… Голос предательски дрогнул, как будто сжимая в себе боль, которую не хотелось выпускать наружу. В груди словно что-то сдавило, и Тэхён почувствовал, как тяжело было говорить об этом. Он опустил глаза. — Мой отец был не самым лучшим, но он тоже умер, – последние слова вырвались с трудом, будто в них скрывалась вся тяжесть, накопившаяся за долгие годы. — Муж Минсона неоднократно изменял ему, и они развелись. А у вас второй развод. Теперь дедушка уже много лет неизлечимо болен, как будто судьба заставила его страдать всю оставшуюся жизнь. И... я всё ещё помню его, – он поднял голову и снова посмотрел на папу. — Я не забыл Минсу. Ему было всего три года, когда он утонул в реке. Дядюшка Хван уставился на сына в недоумении, шокированный услышанным. Он молчал, его лицо отразило смесь удивления и растерянности. Видно было, что он не ожидал, что разговор зайдет в такую личную, болезненную тему, особенно про младшего сына. А Тэхён, в свою очередь, чувствуя, как слова повисают в воздухе, не знал, что делать с этим напряжением, что оно оставляет в душе. Минсу был его младшим братом, альфой, родившимся через три года после его рождения. Старшие не уследили за ребенком, который ушел со двора без присмотра. Маленький Тэхён в то время спал, сильно болел и у него был сильный жар, и он не мог встать. Но, несмотря на это, он навсегда запомнил тот день. Несчастный случай произошел, когда родители в тот момент в очередной раз ссорились, и это стало последней точкой для дядюшки Хвана, который год спустя, после траура, просто оставил своего мужа и уехал в Тэгу с Тэхёном, где позже встретил отца Юнги. Но этот союз тоже не длился до бесконечности. Он снова развелся, и переехал в эту деревню к отцу. — Не знаю, Тэхён, – наконец произнес он и устало сдулся. Тон был тихим, почти рассеянным, но в его голосе чувствовалась усталость, словно годы пытались вырвать из него то, что он так долго держал внутри. Он сгорбился, опустил глаза, и его лицо помрачилось, как будто вся тяжесть услышанного была слишком велика для него. И взглянул на свою бутылку с соджу и, не раздумывая, отпил несколько больших глотков прямо из горлышка. — Похоже, твой дедушка скоро покинет нас, и, если бы в его прошлом было что-то серьезное, он бы поделился этим, чтобы предостеречь нас. А может, он даже не подозревает о твоих словах. Знаешь, – дядюшка Хван откинулся на спинку стула, который характерно заскрипел, сжал в руках бутылку и прижал ее к животу, — мужчины-омеги редко рождаются в природе. А мы с тобой, так же как и Минсон, являемся потомками такого редкого союза. И в таком союзе могут быть различные виды генетических или фатальных проблем, но я не пытаюсь сказать, что причина смертей кроется в генетике или в проклятии. В отличие от мужчин-альф, женщин-омег и женщин-альф, мужчины-омеги генетически сильны, а также морально устойчивы. Поэтому союз между альфа-мужчинами и омега-мужчинами очень востребован, несмотря на его редкость. А твой дедушка... расставшись с тем омегой, любовью всей своей жизни, он долгое время страдал от союза с другим нелюбимым омегой, да будет благословенна его память. Не хочу обсуждать собственного папу в плохом контексте после его смерти. Дядюшка выпрямился, на мгновение посмотрел виновато в небо, как будто пытался найти ответы в облаках. Потом, поставив бутылку на поверхность, он разложил локти на столе, и добавил: — Просто так получилось, Тэхён. Это судьба, а не проклятие. Тэхён ничего не сказал, чувствуя, как в груди словно сжимается камень. Слова дядюшки Хвана эхом отдавались в голове, и омега пытался проанализировать всё, что он сказал, но всё путалось в мыслях. Слишком много неясностей, слишком много скрытых смыслов и сожалений, которые он не мог сразу понять. Папа снова хлебнул из бутылки. — Знаешь, – его голос уже звучал тихо, но уверенно, — я не хотел, чтобы ты так думал. Я сам многое понял только позже. В этой жизни есть вещи, которые трудно изменить. Мы все старались как могли... и, может... это не всегда было правильно. Он сделал паузу, будто взвешивая каждое слово, и затем продолжил: — Я ошибся в выборе своего альфы. Это не твоя вина, что у тебя был такой отец, Тэхён, а моя вина, – слова, произнесенные так просто, казались тяжкими, как признание перед самим собой. Ошибка, которой он не мог стереть, не мог изменить. — Я понимаю, что ты пережил многое, но ты не один. Всегда можешь рассчитывать на меня, даже если наши мысли не всегда совпадают. Тэхён тяжело кивнул, не зная, что ему вообще следует делать, чувствуя, как глаза щиплет, а внутри всё постепенно успокаивается, но без утешения. Как будто папы теперь звучали совсем по-другому. Они обретали иной смысл, когда Тэхён начинал думать о каждом моменте, каждом событии в этой бесконечной течности времени. Дядюшка Хван говорил с такой уверенностью, и Тэхён не мог не почувствовать, что родитель, возможно, пытается доказать себе, пусть и поздно, и сына в том, что всё, что случилось, – это просто часть судьбы. Это было как попытка найти путь в лабиринте, где каждый поворот открывает новую тайну, а ответы словно ускользают, пока не научишься видеть их в самом себе. Всё это казалось одновременно и простым, и ужасно сложным. Возможно, Тэхён все это время напрасно изводил себя. Серьезный разговор почти подходил к концу, и Тэхён чувствовал, как внутри всё сжалось. Руки всё ещё слегка дрожали от напряжения, а в горле застрял комок, но он старался не показывать своих эмоций. Омега всегда был неэмоциональным человеком, и демонстрировать свою уязвимость перед кем-то ему было невероятно сложно. Вместо этого он тихо шмыгал носом и теребил пальцем льняную ткань домашних штанов Минсона, будто это могло помочь ему справиться с волнением. В такие моменты он чувствовал, как трудно быть открытым, особенно когда на сердце столько всего накопилось. Но, несмотря на все усилия скрыть свои переживания, он знал, что разговор не мог закончиться просто так. — Папа, как много вы знаете о привязках между альфами и омегами? – спросил Тэхён, немного отклонившись от напряженной тишины, которая витала в воздухе. Дядюшка Хван глубоко втянул воздух и шумно выдохнул. — Привязка почти то же самое, что и метка, – ответил он, его голос уже звучал спокойным и уверенным. — Но метка – это более физический знак, в то время как привязка действует на нас ментально. Привязка – это не просто какое-то чувство или связь. Это своего рода невидимая сила, которая заставляет нас чувствовать привязанность, преданность или даже зависимость. Она формируется на уровне подсознания, и воздействует на эмоции и поведение. И эта сила может быть сильной, как магнит, если она глубоко заложена в нас. — У отца же было такое? — Да. Его отец как раз умер от того, что Дядюшка Хван разорвал привязку. При привязке альфы были связаны с выбранным омегой ментально, и эта связь не была просто чем-то физическим или поверхностным. Когда омега отказывался от привязки это становилось смертельным приговором для альфы. Альфа не мог просто избавиться боли – она терзала его душу, причиняя страдания, которые невозможно было вылечить. Отказ означал не только физическую боль, но и мучительные ощущения внутри, словно всё тело горело изнутри, и с каждым днём становилось всё тяжелее дышать. Его отец испытал эти мучения, чувствуя, как разрыв связи забирает его силы, с каждым днём всё больше теряя себя. И хотя внешне он мог показаться живым, внутри него было лишь пустое пространство, заполненное болью и отчаянием, которое невозможно было устранить. Этот внутренний разрыв был тем, что в конце концов уничтожило его – не просто смерть, а разрушение всего, что когда-то составляло его сущность. Значит, это неизбежно. Связь между ним и Чонгуком неизбежна. Они оба изучаются, пока не исчерпают свои силы до предела, пока их души не будут изранены до такой степени, что уже не останется ничего, кроме этой боли. Но, несмотря на всё это, они не смогут освободиться. Связь, эта невидимая, неотвратимая связь, будет всегда тянуть их обратно. Это было предначертано, и они всё равно будут искать друг друга, пока не сдадутся, не поглотит их эта неизбежная судьба. — Как думаете, альфы могут специально привязать омегу? — Специально? – дядюшка приподнял брови и едва удержал удивлённый возглас. — Специально привязать невозможно. Это происходит, я бы даже сказал, случайно. Судьбоносно. Чертова. Бред Чонгука о судьбе все-таки правдив. Тэхён не произвольно прищелкнул языком, как будто пытаясь избавиться от чувства беспокойства, которое не отпускало. Ладони он сложил на колене друг над другом и подпер щеку тыльной стороной ладони. Его глаза устремились в пустоту, но взгляд был неосознанно отстранённым, словно пытался уйти в себя, скрывая то, что творилось внутри. Всё, что оставалось, это сидеть и смотреть в пространство, позволяя времени как-то наладить порядок в мыслях. Глаза дядюшки Хвана подозрительно сузились. — Так ты встретил альфу, теперь погруженный в сомнения, пытаешься в этом разобраться? Почему сразу не сказал? – было ясно, что он задал этот вопрос не для того, чтобы получить ответы, и он ничего не ожидал от своего сына. Он сделал еще один глоток из бутылки, на этот раз долгий, и после всего разговора он, наконец-то, наслаждался выпивкой. — Наверное, Юнги ворчит постоянно. Беспокоится. Как он там обычно говорит, помнишь? — «Ничего не бойся, я тебя защищу?» – Тэхён произнес слова сводного брата с лёгкой иронией, как цитату. — Да-да, в точку, – кивнул дядюшка Хван и несколько раз метнул пальцем по воздуху. Его взгляд стал немного мягче, губы слегка поджались в легкой улыбке, словно он вспоминал те времена. — Но мой сын следователь, он главный везде, и он сам ведь не промах, – обратился он к Тэхёну, поднявшему на него взгляд. Дядюшка Хван посмотрел на него с гордостью, с которой он рассказывал всем, кто его сын. А потом он потускнел, на его лице разгладились морщинки от улыбки. Мужчина выпрямился, его движения были немного неловкими, когда он полез в карман своей теплой палачжи. Он вынул нечто маленькое и яркое, и протянул это своему сыну. — Держи, – произнес он, его голос был не таким уверенным, как обычно. — Это тебе. — Что это? – удивился младший омега, но послушно раскрыл ладонь. — Игрушка Минсу, – ответил мужчина, и в его голосе сквозила странная, едва заметная тревога. Тэхён замер. Сердце пропустило странную, холодную волну, которая пронеслась по всему телу. На его раскрытой ладони упала крохотная игрушка – динозаврик мягкого небесно-голубого цвета с размером большого пальца. Она казалась такой хрупкой и детской, что омега невольно почувствовал, как что-то зажалось в груди. Он не помнил ни одного фрагмента своих воспоминаний с младшим братом, кроме того трагического дня. Всё было стерто, будто никто и не был рядом. Но вот теперь, с этим динозавриком в руке, внутри его мозга вдруг всплыло неясное, мутное видение. Перед глазами проскользнула искаженная картина: маленькие ручки его брата, весело и с нескрываемым восторгом держащие игрушку, покачивали её в воздухе, то взмывая вверх, то плавно опускаясь, будто динозаврик может летать. В том неясном моменте Тэхён чувствовал тепло, смутное ощущение близости и братской связи. Но эти воспоминания были неуловимыми, как туман, и каждый раз, когда он пытался ухватить их, они ускользали. Он вцепился взглядом в игрушку и сжал ее в ладони сильнее, как будто стараясь привязаться к тем утраченным моментам. Папа подарил игрушку умершего очень давно брата как утешение, как символ памяти о нём. Это было что-то большее, чем просто подарок. Это жест, наполненный глубоким смыслом. Игрушка, оставшаяся от Минсу, была своего рода связующим звеном между прошлым и настоящим, напоминанием о том, что брат был жив и любим, даже несмотря на свою утрату, которое не имеет явного объекта. Тэхён не мог вспомнить Минсу целиком, его лицо, его смех, но вот это чувство утраты, это пустое место, которое оставил браттбыло слишком реальным. И в тот же момент он ощутил странное облегчение, как будто этот жест, передача игрушки, маленькая часть братского мира, помогал сохранить связь, даже если память не могла вернуть всё. Тэхён глубоко вздохнул, разглядывая игрушку в руке, а затем, немного помедлив, произнес: — Знаете… – его голос был тихим. Уголки губ чуть дернулись, и он взглянул на папу. Тот посмотрел на него с ожиданием, как будто готовый услышать продолжение. — На работе у меня есть коллега, и он очень похож на Минсу. Я зову его «Мышонок». Я не могу ничего вспомнить, но когда смотрю на него, у меня такое чувство, будто я вижу Минсу. — Береги его, – сказал папа, после чего некоторое время молчал, но в его глазах был мягкий взгляд, полный понимания и сочувствия. Двери малого ханока с шумом открылись, и на крыльцо вышел Минсон, шаркая тапками по земле. — Тут пир, и без меня? – наигранно прищурился омега. — О чём шепчетесь? – спросил он, усаживаясь на третий стульчик, подвинув его двумя руками. С любопытством он подглядывал за ними, скрестив руки и положив их на стол. Не зная, как ответить и нужно ли вообще что-то отвечать, Тэхён облизнул засохшие губы, протянул руку к своей бутылке и, как папа, сделал несколько больших глотков, чувствуя, как в горле тоже пересохло. Он положил игрушку в карман и молчал. — О Юнги, – легко ответил дядюшка Хван. — Не обижайся, для тебя нет соджу. Минсон посмотрел на бутылки перед омегами и невозмутимо махнул рукой, как будто они его совсем не интересовали, и даже не заметил, что дядюшка Хван произнес последние слова шутливым тоном. — Как он там? – поинтересовался Минсон, взглянув на Тэхёна. Тот пожал плечами, и, видимо, всё было и так ясно. Минсон поджал губы с досадой. — Только вот будто недавно он звонил хёну, – сказал он, указав подбородком на дядюшку, — что он с отцом хотел бы приехать сюда. — Жаль его сына, – тихо проговорил Дядюшка Хван, выдыхая долгий, тяжёлый воздух. Он не знал, как правильно обратиться к Юнги. Официально он уже не был его сыном, и эта мысль висела в воздухе, невидимая и тяжёлая, как непреодолимая преграда. Но в его голосе только искреннее сожаление, которое он не мог скрыть. — Было бы здорово, если бы они все же навестили нас. — Согласен, – кивнул Минсон. — Дети особенно скучают по нему и постоянно спрашивают, когда их Юни вернется домой. — Домой... – как-то по особенному протянул дядюшка Хван тихим голосом. Они так долго не виделись, и, несмотря на всё, что случилось, Юнги не изменился. Он всё ещё был тем же человеком, каким был когда-то – его движения, его слова, даже манера держаться оставались неизменными. Всё это было так знакомо, так уверенно, словно между ними не было никакого разрыва. Он продолжал действовать, словно ничего не случилось и семья всё ещё была целой, и они не были разделены годами. Юнги по-прежнему считал их своей семьей. Юнги считал Тэхёна своим единственным, любимым младшим братом, защищал его и приглядывал за ним. — Бедный мой сынок, – всё же сказал дядюшка Хван, и эти слова были настолько правильными для него, что согрели его душу.